Взаперти

14 марта 2024. 18:58.       Я сижу в аэропорту. Немного потряхивает от предстоящего перелёта и от того, как сильно меня переполняли мысли. Столько изменилось за последние годы, что моя мама, если бы я сейчас смог с ней поговорить, просто не поверила бы моим рассказам. Подумать только… я втянут в дело по убийству парней, у меня новый классный руководитель, с которым у нас, похоже, взаимная ненависть, ужасные отношения с отцом и мачехой… я даже сам не заметил, как начел загибать пальцы на одной из своих рук.       Чёрт! Точно! Я же забыл предупредить бабушку, что скоро буду у неё, в Воронеже… Я копошусь в карманах долго. Какие-то чеки, фантики и ещё куча всякого мусора попадается под руку. Кажется, нашел свой телефон.       Выудив его, я набрал номер бабули, давно я ей не звонил. Как бы не обиделась. Гудки тянутся слишком долго. Может, она не услышала? Или не хочет брать трубку?       — Антоша? — наконец раздаётся в динамике.       — Алло? Да, да, Алло! Привет, бабуль, — стараюсь говорить спокойно, но голос всё равно звучит напряжённо. — Я… я тут подумал, что давно тебя не видел. Решил приехать… ой, то есть, прилететь на пару дней.       На том конце провода тишина, а потом тихий вздох.       — Что стряслось, мой хороший? Это… это опять из-за него, да? — ох, если бы. Отношения с этими двумя - мачехой и отцом - уже стали для меня обыденностью.       — Да нет, не из-за этого… Но, я как прилечу, сразу всё расскажу тебе, ладно? — На том конце опять послышался вздох, и, предвосхищая взволнованные лепетания бабушки в ответ, я решил её сразу успокоить. Не отходя от кассы, так сказать. — Но ты не переживай, ладно? Ничего плохого не случилось, правда!       Да, если бы. Если бы всё было отлично и если бы ничего не случилось, то я бы сейчас жил с живой мамой в Воронеже и в ус не дул. И ходил бы к бабушке каждые выходные на ночевку, как в детстве, к ней в дом, который находился в паре кварталов от нашего. А не наскребал бы последние деньги на билеты из Москвы до Воронежа и обратно, чтобы увидеться…       — Антош, ты же знаешь, что я всё равно буду волноваться… Как за тебя не волноваться? У вас же вечно там что-то случается! Ой, я как подумаю об этом, то у меня сердце кровью обливается! А ты ведь знаешь, я уже старенькая, мне… — Ну вот, разнервничалась. А я так этого не хотел…       — Знаю-знаю, бабуль! Поверь, я то знаю… — Я прервал её на полуслове, пока она не накрутила себя окончательно. Пока мы с ней разговаривали, объявили посадку на мой рейс. И, прервав новую волну причитаний, я поспешил попрощаться, параллельно натягивая лямки рюкзака, зажав телефон где-то между плечом и ухом, — Бабуль, посадку объявили! Я скоро буду, целую тебя!       — И я тебя, Антоша, и я! — Вздохнула бабушка в трубку и замолчала, но звонок продолжился.       Вот уж эта её манера откладывать телефон в сторону, не нажав кнопку сброса вызова. Будто это её старый кассетный телефон. Положил трубку и звонок прекратился. Я не злюсь, правда. Просто потом из-за таких мелочей её телефон разрядится и до неё становится невозможным дозвониться. А ведь я переживаю за неё, а живем мы далеко не в соседних домах, чтобы я бегал и проверял, не случилось ли чего. Это разовая акция… за последние три года.

***

14 марта 2024. 20:36.       Самолёт немного задержался из-за плохой погоды, но прилетел я почти вовремя. Даже за этот час у меня - с моим-то ростом! - затекли ноги от неудобной позы, ведь они просто-напросто не помещались в проходе между сидений на заднем ряду. Колени ныли так, будто я пробежал восьмичасовой марафон. Скомкано поблагодарив стюардесс за хороший полёт и пожелав им всего хорошего, что было больше проявлением формальности, чем правдой, я прошел в так называемый рукав, а из него уже и в само здание аэропорта. Ну что, встречай меня, родной Воронеж! Как говорится: «Звезда Кремля - и вот он я». Хмыкнул сам себе под нос от своей же шутки. Может, в юмористы мне податься…?

***

      Доехал я до дома бабушки очень быстро. Слава Богу, автобус пришел ровно когда я подбежал к остановке. Подойдя к подъезду, я просто не мог поверить, что я действительно стою здесь сейчас. Всё было таким родным и знакомым, но одновременно и таким чужим. Я ущипнул себя за запястье, чтобы проверить не сон ли это. Боль пронзила руку и я скривился. Нет, не сон. В подъезде всё так же, как и много лет назад, пахло сигаретами и очень неприятно какой-то едой. Бабушка моя живет в 9-тиэтажном доме, в центральном районе города. Я взлетел вверх по лестнице, которая вела на первый этаж и по коридору прошел до лифта. 4 этаж. Кнопки всё такие же потрёпанные жизнью, а на потолке всё те же неприятно мигающие лампы в виде бабочек. Всё те же цветы в коридоре 4 этажа и всё те же обшарпанные лестничные пролеты. Обстановка угнетает, прямо скажем. Подхожу к квартире с номером 19 и нажимаю на звонок, за дверью слышится шарканье тапочек по полу и через несколько секунд раздается характерный щелчок.       — Антоша! Здравствуй, дорогой мой! — бабушка сразу стискивает меня в объятиях своей железной хваткой. — Вымахал-то как! В квартире хоть поместишься?       — Привет, бабуль, — я захожу в квартиру, захлопывая за собой дверь. Она не такая, как наша в Москве. Здесь так по-другому пахнет. Здесь так по-другому светят лампочки. Здесь так… по-родному.       — Так, тапочки внизу, курточку сюда, — она тыкает пальцами в разные углы узенького коридора. — Хотя, ты и сам всё прекрасно знаешь! Проходи, вещи в свою комнату занеси и давай на кухню, я пирог испекла!       Такое чувство, будто не было смерти мамы, не было нашей с бабушкой разлуки на 3 года, не было ничего плохого. Будто бы я всё ещё живу в Воронеже и всё хорошо. Я просто пришел к любимой бабушке с ночевкой на выходные…       Здесь, в этой квартире, я снова чувствую себя маленьким и счастливым.       Мы поужинали практически в тишине, договорились завтра пообщаться и бабушка тут же пошла спать. Она всегда ложилась рано и я решил последовать её примеру. Декор моей комнаты будто застыл в том времени, когда мне было 14. Старые постеры, вырванные из журнала «Все звёзды» с группами, которые я тогда любил, какие-то фигурки, героев которых я даже уже и не вспомню, бабушкин персидский ковёр на стене, старые советские игрушки, принадлежавшие ещё моей маме, на шкафу… Вся эта комната словно законсервировалась в том времени, когда я ещё жил в Воронеже. Впервые за последнее время я уснул так рано и так спокойно.

***

      Я проснулся рано и, что меня действительно удивило, сам. Без будильников, без криков и без прочих прелестей жизни. Солнце слепило из-за бордовой шторы, которая еле закрывала собой половину широкого окна. Настенные часы, которые раньше так мешали мне засыпать своим тиканьем, показывали, что времени было 6:30 утра. Вау… Бабушка уже что-то активно готовила на кухне, о чем сообщал приятный запах выпечки, проникший и в мою комнату. Я всегда задавался вопросом откуда у неё, черт возьми, столько энергии с утра. Когда я еле мог отлепить свою голову, тяжелую, будто из чугуна, от подушки, она вскакивала и уже принималась за дела. Она мыла полы, протирала полки, как юла крутилась около плиты и ещё бог весть сколько всего она успевала сделать только лишь с утра. Потом она бежала встретиться с подружками, что-то шила, читала книги, смотрела телевизор и… В общем, трудолюбием я был явно не в свою бабушку, но, тем не менее, она всегда меня восхищала.       Сунув ноги в тапочки, я направился искать свой телефон, который оказался в кармане моих джинс. Разряженный. Да и Бог с ним, не хочу сейчас ни с кем общаться, да и вряд ли кто-то помимо моих друзей хватится меня искать. Ведь я был для всей школы раздолбай, бездельник, хулиган и ещё куча эпитетов, которыми я сам бы себя не описал… А ребятам потом всё объясню, они точно меня поймут. Они всегда понимали. Я бросил разряженный телефон куда-то на кресло и пошаркал на кухню к бабушке.       — Антоша! Доброе утро, — лучезарно улыбнулась она, что-то колдуя деревянной лопаткой на сковородке. — Садись, завтрак уже готов! Твои любимые оладьи с яблоками сделала. Тебе сгущенку, варенье, что?       — Нет, бабуль, я просто так поем. Они ведь и так сладкие, — сказал я, уже запихивая в себя первый кулинарный шедевр.       — Ну, как знаешь! — Сказала бабушка, проворачиваясь обратно к плите, — Ты вообще вымахал как! Уже в 2 раза меня выше. А худющий какой стал… не кормят тебя там, да?       Я ничего не ответил. Просто не смог найти слова.       После завтрака я немного задержался на кухне, наблюдая за бабушкой. Она всё так же бодро двигалась по квартире, что-то поправляя, что-то перекладывая, а я сидел, чувствуя, как на меня наваливается странная усталость. Слишком спокойно здесь, слишком тихо, и эта тишина давила на меня, напоминая, почему я здесь.       — Бабуль, я схожу на кладбище, к маме… — она остановилась.       — Один? — её голос стал тише. Я кивнул. Бабушка сжала губы, будто хотела что-то сказать, но потом только тяжело вздохнула. — Хорошо, Антоша. Только шарф повяжи, ветер холодный сегодня.       Я послушно взял шарф, рюкзак, проверил, не забыл ли бутылку воды, и вышел.       Дорога до кладбища была знакомой. Поворот к остановке, старые киоски, которые здесь стояли ещё в те времена, когда мама водила меня в садик, широкая улица с тополями по краям. В воздухе пахло сыростью, ещё не до конца сошедшим снегом и весенней пылью. Автобус шёл медленно, подрагивая на выбоинах, и я, глядя в окно, думал, что всё здесь не изменилось. Люди так же спешат по делам, так же разговаривают по телефону, так же… живут. Как будто ничего не произошло.       Кладбище встретило меня привычной тишиной, прерываемой лишь криками ворон. Я медленно прошёл по дорожке из гравия, сжимая ремешок рюкзака. Кое-где на могилах уже появились первые искусственные цветы, кто-то недавно покрасил оградку. Ветер пронёсся между деревьев, пробирая до костей. Наконец я остановился.       Вот оно. Место, где похоронена моя мама.       А в настоящем, тем временем, происходят не менее интересные события…

***

7 сентября 2024. 3:52.       Запертый кабинет — это чёртова ловушка. И я это уже ясно понял.       Я вытягиваю ноги вперёд и медленно раскачиваюсь на стуле, уже смирившись с этой дибильной ситуацией. Спина расслабляется, когда я вспоминаю как провел те дни у бабушки. Там было уютно, не то что здесь. Руки мои сложены на груди, но взгляд цепкий, внимательный. Я изучаю Арсения, цепляюсь за каждую мелочь — за то, как на скулах играет тень, как подрагивают пальцы, когда он невольно сжимает кулаки, как плотно сжаты губы, будто он боится что-то сказать лишнее.         Мне кажется, что я знаю его уже давно, но в то же время — вообще не знаю.         — Ты всегда так стискиваешь зубы, когда нервничаешь? — спрашиваю, будто вскользь. Арсений отводит взгляд.         — Ты всегда так наблюдаешь за людьми? — Я усмехаюсь.         — Привычка.         Он молчит. Я смотрю на него ещё пристальнее, и чем дольше длится тишина, тем яснее понимаю: он тоже чего-то ждёт.         — Ты не из тех, кто рассказывает о себе, да? — вздыхаю, опуская голову на сложенные руки.         Он слегка вздрагивает, будто я попал в точку. Я замечаю это. И чувствую, как в животе закручивается что-то тёплое, почти торжествующее.         — О чём тут рассказывать? — говорит он спустя паузу, и голос его звучит тихо, ровно, но слишком отстранённо.         — Например, как ты сюда попал, — он переводит на меня взгляд.         — В смысле?         — Ну, в школу. В этот город. Вообще сюда.         Я вижу, как в его глазах что-то меняется. Как-то слишком резко. Как будто я вытащил из него что-то, чего он сам не ожидал. Он отворачивается и смеётся, но в этом смехе нет ни капли веселья.         — Долгая история.         — У меня есть время, — отвечаю я.  — Как и у тебя.       В кабинете снова повисает тишина. Она тянется, вязнет в воздухе, задевает что-то внутри. Арсений глубоко вздыхает.         — Уехал из Омска, потому что… не мог там больше оставаться.         Я молчу, давая ему время. Он смотрит в сторону, взгляд расфокусированный, будто его здесь больше нет. Он сейчас в совершенно другом месте и времени.       — В школе у нас был один парень, — вдруг говорит он. — Высокий, с русыми волосами, очень тихий. Его звали Глеб.         Я чувствую, как внутри меня что-то сжимается в предвкушении того, что химик наконец раскроется.       — Он был… ну, особенный. Ты понимаешь, о чём я, — да. Я то понимаю.         — Его убили, — голос Арсения становится глухим. — Просто… потому что могли.         Я не двигаюсь. Не знаю, что сказать.         — Я знал его, — продолжает он. — Мы… Я не могу сказать, что мы дружили, но он всегда казался мне… таким добрым, как и ты, — я уверен, что мне это не послышалось, но решил сделать вид, что не обратил на это внимание. — Спокойным. Но его сломали.         В его голосе слышится что-то такое, от чего мне становится не по себе.         — Я видел, что с ним делали. Я видел, как его загоняли в угол. И не сделал ничего.         Он резко замолкает, сжимает челюсть. Я смотрю на его руки, стиснутые в кулаки.         — Ты винишь себя? — Он вздрагивает.         — В этом определенно есть моя вина, — он кивает будто в подтверждение своих слов. — Я должен был вмешаться тогда… Я должен был что-то сделать.       Я медленно качаю головой.         — Нет, Арсений Сергеевич, я так не думаю.       Он молчит.         Я смотрю на него и вдруг понимаю, что впервые вижу его таким — открытым, настоящим, уязвимым. И мне от этого как-то не по себе. Потому что это не тот Арсений, которого я привык видеть каждый день в школе. Не тот, который смотрит на меня строго, с раздражением, с вечным напряжением в голосе.         Это человек, который носит в себе слишком много.         И я, чёрт возьми, хочу узнать об этом больше.

***

15 марта 2024. 15:36.       Когда я наконец подхожу к нужному участку, меня окутывает странное оцепенение. Я смотрю на камень, на имя, на высеченные даты – и не могу заставить себя сделать последний шаг. Я не был здесь с самых похорон. Бабушка говорила, что время лечит, но стоя здесь, я чувствую себя так же, как тогда – пустым, выжатым, как будто внутри меня нет ничего, кроме холодного ветра. Я вдыхаю и делаю этот шаг.       — Привет, мам… — Голос звучит глухо, как будто мне перетянули горло тугой верёвкой. Я медленно опускаюсь на корточки, смахиваю с камня влажные листья, застрявшие в высеченных буквах. Погода ещё зимняя, весна только набирает силу, но трава уже пробивается сквозь землю.       — Я… давно не приходил. — Смешно. Давно. Как будто это что-то меняет. Я провожу пальцами по краю могильной плиты, вглядываюсь в фотографию. Она улыбается, как живая. Такой я её помню. Тёплой. Сильной. Самой родной.       — Не знаю, с чего начать, — усмехаюсь я. — Я хотел бы сказать, что у меня всё хорошо, но ты же знаешь, что это не так.       Я достаю бутылку воды из рюкзака, медленно лью тонкой струйкой на гранит, потом растираю по камню ладонью.       — Я теперь учусь в Москве. Кажется, ты бы гордилась. Хотя, может, нет. Ты ведь всегда хотела, чтобы я остался в Воронеже, рядом с бабушкой… — Голос дрожит, и я замолкаю. Зачем я вообще это говорю? Она ведь не ответит. Я сглатываю ком в горле, зачерпываю ладонью сырую землю у подножия памятника, разминаю её пальцами.       — Папа всё такой же. Ну, ты знаешь… Только хуже, — это «хуже» я не хочу уточнять. Не хочу говорить вслух, как он на меня смотрит. Как затягивается за ужином сигаретой, в упор глядя мне в глаза, как будто жалеет, что я вообще существую. Как иногда сжимает кулак, прежде чем ударить.       — А бабушка… она молодец. Всё держится. Только говорит, что устаёт сильнее, чем раньше. Ты бы видела, как она обрадовалась мне. Всё так, как в детстве. Вкусно, тепло, безопасно… Я провожу пальцами по высеченным буквам имени, по датам.       — Мам, если бы ты была здесь… всё было бы по-другому, правда?       Тишина. Только ветер шелестит в кустах, усиливаясь. Небо начало затягивать тяжелыми, будто свинцовыми, тучами. Я вздыхаю, встаю, отряхиваю ладони.       — Я скоро приду снова, — закрываю рюкзак, ещё раз смотрю на её фотографию, запоминая каждый штрих.       И ухожу.       Я уже почти дошёл до выхода с кладбища, но что-то в груди сжалось так сильно, что я не смог уйти. Какой-то странный инстинкт заставил меня развернуться, вернуться обратно, несмотря на усиливающийся ветер и нависающие уже над моей головой. На этот раз я не стою. Я сажусь прямо на холодную землю, скрещиваю руки на коленях и смотрю на памятник.       — Я ведь тебе всего не рассказал, да? В детстве я думал, что если сжать кулаки и не плакать, то можно стать сильнее. А потом понял, что это не так. Что если терпеть — ничего не изменится.       Я вытаскиваю из кармана пачку сигарет, верчу в пальцах, но не закуриваю. Просто держу.       — Я, кстати, курить начал. Сразу после твоих похорон. Я знаю, ты бы не гордилась мной, да и я собой не горжусь… — на этих словах всё же сдаюсь, закуриваю.       — А ещё у меня друзья появились, мам, — невольно усмехаюсь своим словам. — Ну, как друзья…Они, конечно, придурки, но свои. Поз, Матвиенко… Они меня терпят, хотя могли бы послать давно. Но они со мной, всегда на моей стороне, что бы ни случилось.       Я кидаю взгляд на небо. Оно уже не серое, а чуть ли не чёрное. То и дело срывается редкие капли весеннего холодного дождя.       — А ещё… — Я замолкаю. Впадаю в ступор.       Как сказать? Как подобрать слова, если внутри всё сжимается? Я касаюсь ладонью скамейки, на которой сижу. Дерево шершавое и в руку впивается заноза. Прямо как новый химик в моей жизни.       — Я, кажется, влюбился, мам… — тихий смешок. — Ну, не знаю. Может, это и не любовь. Но что-то похожее, — я вытаскиваю кусок деревяшки из ладони и морщусь. Больно. Провожу пальцами по краю камня, как будто это может сделать слова легче.       — Он… Он совсем другой. Спокойный, взрослый, сложный. Иногда смотрит так, что я не знаю, то ли ударить его, то ли поцеловать, — Я закрываю глаза, вспоминая Арсения. Голос, жесты, то, как он поправляет очки и челку. То, как он улыбается с милыми ямочками на щеках.       — Я думаю, ты бы меня поняла, — я снова смеюсь, но уже глухо, горько. — Да, ты бы поняла. Ты всегда всё понимала. Вдох, выдох. — Ты ведь не знала, да? Я тоже не знал до встречи с ним, — я провожу языком по сухим губам, и старые, еле зажившие трещинки кое-где заново лопаются. Дождь усиливается.        — А вот папа, наверное, догадывается, — в груди неприятно что-то сжимается, будто закручивается морской узел из всех моих внутренних органов. — Не знаю, что со мной будет, если он узнает точно. Он бы меня убил, мам. Честно.       Я стискиваю зубы, сжимаю ладони в кулаки.       — Он же уже делает это. Только медленно.       Вокруг тихо, только ветер гуляет между надгробиями и дождь срывается всё больше. Я резко встаю, смахиваю с глаз что-то – может, просто пыль, может, нет.       — Ладно, хватит. Я не хотел тебе это говорить, — Я бросаю взгляд на могилу, будто жду ответа. Из глаз предательски полили слёзы, оставляя за собой мокрые дорожки. — Просто… Просто хотел, чтобы ты знала, — Я делаю шаг назад. Потом ещё один. — Всё, я пошёл.       И в этот раз уже точно. Я срываюсь с места, подхватывая рюкзак и бегу вон с кладбища. Так быстро, будто за мной погоня. И если я приторможу хоть на секунду, если обернусь, то меня тут же поймают, схватят…       На бегу вытираю слезы. И когда добегаю до ворот, наконец оборачиваюсь и шепчу себе под нос. Себе и ей.       — Когда время придёт, я лягу рядом. Я лягу вместе с тобой. Мы встретимся, мы ещё точно встретимся…       И, развернувшись на пятках, бегу прочь отсюда на автобусную остановку. Даже не могу представить сколько времени я там просидел, потому что телефон всё ещё валяется где-то в квартире бабушки разряженный. Но я даже не хочу приводить его в живое состояние. Не хочу.       Ничего не хочу…

***

15 марта 2024. 18:42.       Возвращаться домой было странно. Улицы Воронежа, некогда привычные до мельчайших деталей, теперь казались слегка чужими. Я брёл по тротуару, засунув руки в карманы куртки, пытаясь не слишком задумываться, но мысли всё равно не давали покоя. С неба всё же полил дождь, холодный, весенний. А на улице уже вовсю смеркалось, солнце уходило за горизонт так же быстро, как ушла когда-то моя мама.       Я только что говорил с ней. Ну, как говорил... Стоял у её могилы и бормотал в пустоту, надеясь, что она там, где-то, слышит. Что она знает.         Дома у бабушки пахло свежей выпечкой. В коридоре стоял тот же тёплый, уютный полумрак, что и в моём детстве, когда я приезжал сюда ночевать. В воздухе висел слабый запах сирени от старых духов, которые бабушка всегда ставила на комод у зеркала.         — Антоша, ты чего так надолго? — донеслось из кухни, стоило мне переступить порог.         Я бросил рюкзак у стены, стянул куртку и глубоко вздохнул, прогоняя остатки холода, въевшегося в кожу.         — Гулял, — коротко ответил я, направляясь вглубь квартиры.         Бабушка возилась у плиты, на столе уже стояла тарелка с пышными сырниками, рядом — чашка с горячим чаем. Она всегда знала, когда я приду, будто у неё встроенный таймер был.         — Садись скорее, а то остынет. — Она повернулась ко мне, внимательно всматриваясь. — Ты чего такой задумчивый?         Я молча опустился на стул. Взгляд упал на кружку, в которой темнела крепко настоянная заварка. Пальцы зябко сжали край тарелки, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры.         — Маму навещал, — выдохнул я.         Бабушка тяжело вздохнула, присела напротив, сложив руки на столе. Её пальцы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но передумала.         — Хорошо, что сходил, — наконец произнесла она. — Ей бы это понравилось.         Я кивнул, кусая губы. Горячий чай немного отогнал холод внутри, но оставил привкус чего-то тяжёлого на языке.         — Ты как там, в Москве? — голос бабушки звучал мягко, но в нём проскальзывало беспокойство. — Как у тебя дела?         Я хотел сказать «нормально». Или «да всё как обычно». Но язык не повернулся.         Ведь как объяснить, что «нормально» — это когда твой классный руководитель выводит тебя из себя, а потом сам же смотрит на тебя так, будто ты — последняя его надежда? Что «как обычно» — это скрывать от друзей синяки и не говорить, что каждое возвращение домой — как игра в русскую рулетку?         — Да так… — я сжал пальцы в кулак, потом разжал. — Школа, друзья. Всё по накатанной.         Бабушка покачала головой, но расспрашивать не стала. Она никогда не давила.         — Ты знаешь, что я всегда тут, если тебе нужно поговорить, — тихо сказала она.         Я сглотнул.         Знал.         Только вот некоторые вещи даже себе самому сказать страшно. Тоже самое я понимал и в настоящем.

***

7 сентября 2024. 4:01.       Я понял, что Арсений Сергеевич - это человек, который носит в себе слишком много. И я, чёрт возьми, хочу узнать об этом больше. Но вместо этого говорю:       — Я тоже видел смерть, — Арсений медленно поворачивает ко мне голову.       — Что? — Я сглатываю, ощущая, как в горле застревает ком. Глубоко вдыхаю, собираясь с мыслями.       — Я видел, как убили того парня.       Тишина между нами становится густой, липкой, как смола. Я чувствую, как воздух в кабинете тяжелеет, давит на грудь.       — Кого? Когда? — голос Арсения звучит осторожно. Я сжимаю пальцы правой руки в кулак, затем разжимаю. И так много раз. Будто мне сейчас предстояло сдавать венозную кровь.       — Осенью. Где-то полгода назад, — Арсений не сводит с меня глаз, но не перебивает. — Я… я шёл по улице, поздно вечером. У нас возле рынка есть старая подворотня, узкая, как тоннель. Я слышал, как кто-то спорит. Остановился, чтобы посмотреть.       Мне становится тяжело дышать. Воспоминание накрывает резко, как ледяной душ с утра после долгого липкого кошмара.       — Там был один человек. Он бил этого парня. Тот уже почти не двигался. Я не видел его лица, только светлые волосы, разорванную куртку… И… лица этого мудака тоже не видел…       Я моргаю, заставляя себя продолжать.       — Я стоял. Просто стоял. Меня парализовало, — сердце стучит глухо, болезненно. — Потом он достал нож, — я сжимаю челюсть, чувствуя, как ладони холодеют. — Он ударил его. Один раз. Потом ещё и ещё…       Арсений дышит медленно, осторожно. Будто боится спугнуть меня. Будто боится, что я замолчу и больше не произнесу ни слова.       — Ты… что-то сделал?       — Сделал? Я убежал! — я тихо усмехаюсь, хотя в этом смехе — только горечь. Мне становится мерзко от самого себя. — Я просто… развернулся и побежал. Потому что понял — если останусь, если хоть чем-то себя выдам, он убьёт и меня.       Я поднимаю взгляд и встречаюсь с глазами Арсения. Он не выглядит осуждающим. Скорее понимающим.       — Тебе было страшно, — говорит он, больше констатируя факт. Я сглатываю.       — Да.       И впервые за полгода говорю это вслух. В кабинете снова тишина, но теперь она другая. Как будто мы оба только что перешли какую-то черту.        И я впервые понимаю: мы слишком похожи, как были когда-то похожи с моей ныне покойной мамой. Кстати, о маме…

***

16 марта 2024. 9:34.       Между тем, наступила уже суббота. На удивление, я снова встал рано сам и без будильника, который я, к слову, не смог бы завести, ведь телефон по-прежнему валялся где-то в недрах бабушкиной квартиры разряженный. Я сам удивился, но мне было не до него все эти дни. Наспех позавтракав с бабушкой её прекрасными сырниками, я накинул на себя куртку, втянул ноги в кроссовки и пошел гулять по Воронежу.       На улице светило солнце и было на удивление довольно тепло, хоть в лицо и дул холодный ветер.        Я брёл по улицам, не спеша, без телефона, просто позволяя себе идти и забыться. Город встречал меня широкими проспектами, жёлтым кирпичом старых зданий, редкими прохожими, кутающимися в шарфы. В воздухе висел запах талого снега и мокрого асфальта — тот самый, который всегда предвещал скорую весну, но пока ещё держался на грани между сыростью и холодом.         Снег во дворах ещё не до конца растаял, местами он лежал серыми островками, впитав в себя всю городскую пыль. Где-то во дворе на детской площадке кто-то качался на качелях — тонкий скрип металла разрезал воздух, напоминая о чем-то далёком, о детстве, о беззаботных временах.         Я свернул на узкую улицу с низкими домами. Здесь было тише. Потрепанные временем вывески, облупившаяся краска на дверях подъездов и стен, которая обнажала грязный старый кирпич, граффити на бетонных заборах, мох — неизвестно откуда взявшийся — на торцах зданий близ асфальта. Я почувствовал себя так, будто попал в другую эпоху — туда, где время замедлило шаг и остановилось.         Где-то впереди залаяла собака, на балконе второго этажа одного из домов кто-то курил, лениво стряхивая пепел в холодный воздух. Я устремил свой взгляд вверх, проследил за извивающимся дымом.         На одном из перекрёстков я остановился. Впереди шумела большая улица, оживлённая, загруженная машинами и спешащими людьми. А в стороне виднелся парк — голые деревья, редкие прохожие, лавочки, на которых никто не сидел.         Я направился туда.         Там было тихо. Воронеж был мне родным, в этом утреннем спокойствии было что-то умиротворяющее. Я сел на лавку, засунул руки в карманы и закрыл глаза.         В голове вдруг всплыла мысль: мама тоже любила такие прогулки. Мы с ней могли часами гулять в этом самом парке со старыми, уже поржавевшими от времени аттракционами прямиком из моего детства, просто так, без цели, останавливаясь то у витрин магазинов, то у кафешек с запахом кофе.         Я тяжело выдохнул.         Память иногда играет жестокую шутку. Она не просто возвращает воспоминания — она делает их такими живыми, что кажется, будто можно протянуть руку и коснуться того времени.         Но оно уже не твоё.

***

      Выходные у бабушки прошли спокойно, почти размеренно. В субботу после прогулки я вернулся домой, где уже пахло чем-то тёплым и пряным — бабушка как раз доставала из духовки пирог с яблоками. Мы долго сидели на кухне, пили чай, разговаривали. Она спрашивала о моей учёбе, о друзьях, о том, как и чем я живу в Москве.         Я отвечал, стараясь говорить уверенно, чтобы она не тревожилась. Но об Арсении умолчал.       В воскресенье я помогал ей с домашними делами — ходил в магазин, менял лампочку в коридоре, отодвигал комод, за который уронили старые газеты. Всё это было таким обыденным, таким простым, что мне даже не верилось, что всего пару дней назад я стоял у могилы матери и разговаривал с ней.         Ночью я долго не мог уснуть. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как за окном редкие машины рассекают тишину улицы.         Наутро надо было возвращаться. Возвращаться туда, где, скорее всего, меня никто и не ждал.

***

      Утро понедельника началось с запаха кофе и овсянки. Бабушка уже вовсю хлопотала на кухне, а я, сонный, брёл за рюкзаком вглубь своей комнаты, пытаясь на ощупь, не глядя, застегнуть молнию на куртке.         — Поешь перед дорогой, — сказала она, не глядя на меня, ставя на стол глубокую тарелку.         Я кивнул, присел. Овсянка была горячей, с кусочками яблок, посыпанная корицей. Бабушка знала, что я не особо её люблю, но сейчас, когда предстояла дорога, я не стал отказываться.         Мы ели молча, только редкий звон ложек по фарфору нарушал тишину.         — Хорошо тебе добраться, — наконец сказала она, вздохнув, когда мы уже стояли в прихожей.       — Спасибо, бабуль.         Она помогла мне поправить шарф, привычным движением провела ладонью по плечу и поправила закрутившуюся лямку рюкзака.       — Ты мне звони, слышишь? — Я по-доброму усмехнулся.         — Как только заряжу телефон.         Она покачала головой, что-то пробормотала насчёт того, какой я безответственный, но в глазах её было тепло.         Когда такси остановилось у подъезда, я обернулся на пороге. Бабушка стояла в дверях, чуть ссутулившись, но с тем же мягким взглядом.         — Береги себя, Антоша.         Я кивнул и улыбнулся, прежде чем шагнуть за порог.         Такси мягко катилось по утреннему городу. Воронеж прощался со мной серым небом и пустыми улицами. Тишину салона нарушал голос диктора, работающего на радио, который с энтузиазмом рассказывал что-то — про последние новости, про погоду, про пробки в городе — но я не слушал. Всё ещё оставался в своих мыслях. Я смотрел в окно, ловил редкие солнечные блики на стекле и думал о том, как же редко у меня бывают такие спокойные дни.         Когда мы подъехали к аэропорту, я сунул водителю деньги, забрал чемодан и направился внутрь, сразу почувствовав запах хлорки, влажного воздуха и чего-то металлического — запах перелётов. 

***

      Я сидел у иллюминатора, наблюдая, как самолёт взлетает, разрезая крыльями облака. Телефон оставался в кармане куртки, разряженный, словно и он устал от всех событий.         Где-то внизу оставался Воронеж. Где-то далеко впереди была Москва.         Я закрыл глаза и глубоко вдохнул.         Домой.

***

      Квартира встретила меня тишиной.         Я закрыл за собой дверь, стянул кроссовки и бросил куртку куда-то в сторону вешалки. В воздухе висел слабый застоявшийся запах табака и чего-то неприятно-кислого, но больше всего резало слух именно это — отсутствие звуков. Ни голоса мачехи, ни тяжёлых шагов отца, ни даже шума телевизора в зале.         На уроки понедельника уже не было смысла идти, ведь я пропустил больше половины. Так что я прошёл на кухню и поставил на плиту чайник. Внутри было какое-то странное, почти тревожное ощущение, но я быстро списал его на усталость после дороги.         Пройдя в комнату, я бросил в угол рюкзак и наконец-то достал из кармана телефон. Чёрный экран, как напоминание, что я все эти дни был отрезан от всего мира.         Поставил на зарядку, прислонился к стене и закрыл глаза.         Минут через пять он завибрировал, включился, загорелся экран. А потом… просто взорвался от уведомлений.         Сообщения шли одно за другим.         От друзей…       Поз: Ты где? Мы волнуемся, алло!!!       Серёжкинс: Ты сдох там?       От одноклассников…          Димка Журавлёв: Шастун, ты что, заболел?       Илья Макаров: Ты пропустил контрольную, везёт же!       Но самым неожиданным был один контакт, который выделялся в списке множества уведомлений так же, как выделялся в обычной жизни, как выделялся в серой массе учительского состава.         Попов.       Я замер и не смог вздохнуть, когда увидел множество пропущенных от него и еле решился открыть его сообщение.         Арсений Сергеевич: Где ты?       Коротко, сухо, в его стиле. Но я почти слышал, с каким тоном он это писал.       Я провёл языком по губам, ощущая, как внутри медленно нарастает что-то странное. То-ли стыд, то-ли тревога и страх…       Я пропал. Они заметили.         И даже Попов. Чёртов Арсений Сергеевич.