Держи меня за руку

Проживание в небольшой комнате с тремя людьми спокойно может войти в топ десять нелюбимых вещей Джисона. Проживание с восьмерыми в одной квартирке — в топ пять. Лучшее, что можно делать в таких условиях — очень крепко спать, и то даже этого сегодняшней ночью его лишили собственные мысли. А с наступлением утра все прелести общежития сваливаются разом: чей-то бьющий по ушам будильник звонит раньше, чем Джисон собирался вставать, душ, конечно же, занят, и в него уже даже забронирована очередь, запихнутые кое-как на небольшую полку шкафа вещи Джисона вываливаются прямо на пол, и найти ничего невозможно, а пока все завтракают и моются, в одной с ним комнате рядом маячит Хенджин, и тишина между ними такая громкая, что хочется закричать. Не выдержав, Джисон отправляется на кухню, но снова забывает: чтобы в холодильнике была еда, ее нужно сначала купить. Поэтому он крадет чей-то кусочек хлеба и еще чью-то ветчину (позже жертвы воровства выскажут все, что думают по этому поводу), и составляет простенький сэндвич — верх своего кулинарного таланта. Он надеется, что душ успеет освободиться, пока он сонно пережевывает еду, однако этого не происходит, и он начинает нервно потопывать ногой. — Джисон-а, ты выходишь? — спрашивает Чан, уже стоя на пороге с Чанбином, Феликсом и Сынмином. Их расписание, как и Джисона, начиналось сегодня в восемь двадцать. — Чуть позже. — Ты опоздаешь. — А то я не знаю, — огрызается Джисон себе под нос и, бросая недоеденный сэндвич, мчится стучаться в ванную. Когда он в очередной раз заносит кулак, чтобы постучать, дверь открывается, и кулак Джисона едва не стучит по лбу Хенджина. От неожиданности с губ Хвана срывается ругательство, и он открывает рот, будто хочет что-то сказать, но затем передумывает и просто проходит мимо Джисона. — Какого хрена так долго? — нудит Джисон и сам не знает, хочет ли быть услышанным, зато дверью хлопает уж точно показательно громко, — не один живешь вообще-то, — обращается он уже к душевой кабинке. Хотел бы он сказать, что принимает душ наспех, но с тех пор, как им стали читать нотации о том, что они всегда и везде должны выглядеть опрятно и быть готовыми встретить фанатов, «наспех» никогда не выходит. В итоге Хан так торопится, что режет подбородок при бритье, случайно моет голову чьим-то шоколадным гелем для душа и когда выходит, надевает на себя что попало. Все парни уже, естественно, ушли. На автобус до компании Джисон не успевает, поэтому бежит сам, с влажной до сих пор головой. Да уж, не так он представлял себе жизнь айдола. Никаких тебе дорогих машин, личных водителей и даже простенького такси. Он даже не уверен, что когда-нибудь у него что-то из этого будет. Пока едет в лифте, до боли искусывает губы, а затем буквально влетает в небольшое помещение, где его уже двадцать минут ждет учитель по вокалу. — Простите, пожалуйста, — он кланяется почти до пояса. — Ты постоянно опаздываешь, Джисон, — отчитывает его безэмоциональный преподаватель лет пятидесяти. «Не постоянно, а только второй раз» — исправляет про себя Хан, но вслух говорит лишь: — Простите. Но этого, видимо, мало. — Тебе надо научиться быть ответственным, понимаешь? — Да, учитель. — Ты уже не стажер. Ты должен работать в два раза усерднее. «Опять двадцать пять. Никто ж до Вас мне этого не говорил!» — Я понимаю, учитель. — Другой отдал бы многое, чтобы оказаться на твоем месте. Надеюсь, ты это понимаешь. — Да, — едва сохраняет спокойствие Джисон. «Скажите лучше Хенджину, что человечество не вымрет, если он утром не нанесет все свои кремчики на свое смазливое лицо, и я буду приходить вовремя...». Из-за испорченного настроения Хан все время фальшивит, а учитель становится еще более недоволен. Атмосфера в комнате ужасная. К концу занятия Хан уже вообще не понимает, зачем ему все это — он и так хорошо поет, а из-за опоздания его еще и задерживают. И, конечно, из-за этого на следующее занятие по хореографии для всей группы он опаздывает тоже. Хочется вообще никуда не идти, только бы не встречаться с осуждающими взглядами, не чувствовать, как все парни и хореограф делают его центром внимания, причем не в самом хорошем смысле. Он только подходит к студии, а сердце уже начинает колотиться ненормально быстро, ладони потеют и даже дышать становится труднее. Глаза он опускает сразу, чтобы не встречаться ими ни с кем, но когда заходит, все равно чувствует на себе давление. Их преподаватель по хореографии — более молодой и понимающий, но все равно строгий, поэтому повторяет примерно тот же монолог, что Джисон услышал час назад. — Меня задержали, я не вино... — пытается что-то доказать он. — Не нужно оправданий, Джисон. Ты теперь достаточно взрослый, чтобы контролировать свое время сам. — Да, я понял, — вяло бросает Хан, проходя в зал, и не удерживается от закатывания глаз. Как бы ни старался этого избегать, он все равно встречается с недовольным взглядом Чана. Тот поджимает губы, и сразу становится ясно, что это плохой знак. Хану хочется сжаться, как колючий ежик, в клубок, чтобы никто его больше не трогал. Он не хочет слышать замечания преподавателей, видеть косые взгляды одногруппников, но выхода нет, и через «не могу» он учит хореографию до самого обеда. В обед же он жует безвкусный овощной салат и такую же безвкусную куриную грудку и все ждет, пока Чан сделает ему замечание. Он точно сделает, это лишь вопрос времени, поэтому Джисон сидит молча и старается лишний раз не отсвечивать. Это не помогает, и когда перерыв заканчивается и они покидают кафетерий, он видит, как лидер направляется к нему. — Джисон-а! — звучит вдруг звонкий голос, отчего Джисон нервно дергается. Это Минхо подбежал к нему и теперь идет с ним рядом. Чан еще немного глядит в сторону Джисона и подойти так и не решается, зато Минхо шагает плечом к плечу с ним и молчит, заставляя Хана насторожиться. Он все ждет, что тот что-то скажет, но когда этого так и не происходит, все-таки осмеливается посмотреть на хена. Если он собирается отчитать его вместо Чана, пусть это произойдет побыстрее. Однако Минхо лишь улыбается слабо, одним уголком губ, пока с них не срывается смешок. Джисон хмурится, а на его волосы ложится чужая рука, отчего Хан снова вздрагивает. Он не слишком тактильный человек, и это для него немного непривычно. — Ты такой лохматый, — смеется Минхо и трепет помытые гелем для душа волосы. Это не совсем то, что Джисон ожидал услышать, поэтому он слегка тормозит. — А... Ну, я не успел высушить волосы и бежал, так что... — Мило, — выдает Ли тихо, все еще посмеиваясь, однако ненадолго останавливается перед ним и очень осторожно, буквально одним пальчиком, помогает привести прическу в порядок, аккуратно перемещая пряди со лба куда-то назад. Хан смотрит на него, как на инопланетянина, пока Минхо переводит свой взор куда-то в сторону. В такие моменты, когда он остается незамеченным, Джисон иногда засматривается и поражается красоте Минхо, как в первый раз, и на душе сразу становится неспокойно. Будто что-то не так, но он не может понять, что. Проследив за направлением взгляда Ли, он видит спину Чана, идущего к своей студии — ему предстоит весь вечер писать и сводить музыку для альбома, который нужно было делать быстро и срочно. Как только тот исчезает за дверью, Минхо снова поворачивается к Хану. — Ну... увидимся, — он еще раз улыбается этой своей улыбкой краешком губ и уходит. Джисон стоит и смотрит задумчиво в сторону студии Чана. Было ли случайным это появление Минхо именно сейчас, или он и правда его так жалеет? Это все рождает в голове какие-то мысли, явно лишние и беспокойные, он качает головой, от них избавляясь, и направляется на этаж выше — им с Чанбином надо дописывать тексты треков все для того же многострадального альбома. Работа сегодня не идет, в голове бардак, и Джисон бестолково крутится на стуле, из-за чего чувствует вину перед усердно работающим Чанбином. «Я наверняка всех раздражаю» — думает он и даже хочет извиниться за свою непродуктивность, но не решается. Еще больше разозлит своим бубнежом. Пытаясь из себя что-то выдавить, он засиживается допоздна, но в итоге пишет только пять строчек. — И награду «самый быстро облажавшийся айдол в истории» получает Хан Джисон, — вставая со стула и потягиваясь, произносит он перед пустой студией и захлопывает ноутбук. Уставший скорее морально, чем физически, он отправляется домой. Там настроение поднимается уже хотя бы от того, что день подошел к концу. Но не надолго. Стоит зайти на кухню, недовольство Чана его тут же настигает. — Ребят, — голос его звучит возмущенно, когда он кончиками пальцев поднимает со стола в воздух краешек хлеба со следами зубов. Хан мгновенно краснеет, — я все понимаю, но это уже слишком. Чье это? Парни вертят головами в поисках виновника, пока сам виновник изо всех сил старается скрыть стыд. — Это мое, — Джисон подходит к Чану и, забрав кусочек хлеба, просто выбрасывает. — О, так вот, кто вечно берет мой хлеб с ветчиной! — удивляется Чонин и хлопает глазами на Джисона. Отлично. Теперь ему и вовсе хочется провалиться сквозь землю. Забрал последний кусок хлеба у ребенка в прямом смысле слова. — Прости, Чонин, — извиняясь, Хан так остервенело чешет собственное предплечье, что появляются красные следы от ногтей, — я куплю тебе хлеб. И ветчину. — Джисон, — все еще выглядя недовольным, Чан складывает руки на груди, — мне не нравится твое отношение к делам. Что с тобой в последнее время? Остальные вокруг них наблюдают за разговором, как в чертовом иммерсивном театре, и Джисону кажется, что на него направлен какой-то невидимый свет прожектора, луч позора. — Я же извинился! — защищается он, повышая голос на старшего. — Я просто один раз забыл убрать еду, потому что опаздывал, потому что, блять, вы все возитесь в душе по полчаса! Не надо делать из этого драму, окей?! Он чувствует, как кровь приливает к лицу, знает, что перегибает палку, но как же ему надоели эти любопытные взгляды вокруг, это осуждение, так четко написанное на лицах друзей, учителей и даже как будто прохожих на улице. Надоело это вынужденное смиренное кивание, извинения, вежливость, слова «хен», «господин» и «учитель». В Малайзии в школе все обращались друг к другу по именам, и никто не умер. Что вообще еще нужно, чтобы он сказал или сделал, чтобы от него отстали? — Не один раз, Джисон, — все настаивает Чан, и даже остальным присутствующим становится неловко от этой перебранки, и кто-то решает уйти с кухни, кто-то — уткнуться в еду и сделать вид, что ничего не происходит. — На твоей части комнаты всегда бардак. Ты вечно разбрасываешь обувь где попало. Твоя мокрая одежда лежит неделями в машинке после стирки... — Откуда тебе знать, что творится в моей комнате, если ты не живешь в моей комнате?! У меня порядок! — Ну вообще... — отрываясь от ужина, несмело вклинивается Чанбин, — вся наша комната прямо сейчас завалена твоей одеждой. Чан на это лишь вскидывает брови. Мол «что скажешь?». — А мой гель для душа ты оставил лежать открытым на боку, и он весь вытек на пол, — совсем тихо произносит Хенджин, добивая. Лицо горит. Дыхание сбивается. Слова стоят в горле комом, и он не может, да и не знает, что сказать. «Они меня все ненавидят» — думает Джисон и не представляет, что ему делать с этим осознанием и как его принять. Не представляет, как жить с теми, кого так раздражает, как оправдать свое присутствие в их пространстве, когда даже в работе ты всех подвел. Прямо сейчас ему хочется стать невидимкой и просто никому не мешать, но это неосуществимо, поэтому он может только уйти и свести неудобство от своего существования к минимуму. — Ты лидер в нашей группе, но не нужно командовать дома, — обращается он к Чану безжизненным голосом, уже наплевав на последствия своей дерзости, и напоследок стреляет глазами в Хенджина, — твой гель я куплю тебе хоть в двойном объеме, он мне на хер не сдался. Не выслушав ответ, Джисон устремляется к выходу из кухни и лишь краем глаза цепляет стоящего у дверей Минхо. Спасибо хотя бы на том, что не добавил дров в общий костер недовольства. Он несется в свою комнату, надеясь, что хотя бы на время ужина трое соседей оставят его в покое и он побудет один, но кто-то все равно тянет его за плечо, и он невольно матерится под нос. — Я помогу убрать вещи, — говорит Минхо тихо. — Не надо! — огрызается Джисон и дергает плечом, смахивая руку. Он слишком зол и расстроен, чтобы даже анализировать предложение, и, оказавшись в комнате и прошагав прямо по собственным футболкам, заваливается на свою койку, так резко, что та жалобно скрипит, и начинает бездумно листать меню в телефоне. Только вот Минхо заходит следом, молча садится на колени на полу и начинает так же молча складывать его футболки в аккуратные ровные квадратики. Джисон косится на него какое-то время, специально ничего не предпринимая. Если старший думает такой манипуляцией заставить убраться и его, то он ошибается. — Ай, ну я же сказал, что не надо! — не выдерживает он и откидывает телефон, когда футболки сложены в стопочку, а Минхо берется за коллекцию клетчатых рубашек. Джисона он не слушает и продолжает расправлять их, складывая сначала рукава, потом сгибая рубашку пополам и затем еще раз пополам. — Мне не сложно, — спокойно и мягко отвечает Ли, — я люблю иногда убраться. — Я не маленький. — Я знаю. Я хен, ты тонсэн. Это нормально — мне помогать тебе. Да, Джисон знал это. Он видел, как Минхо не раз помогал младшеньким, но это... У Хана почему-то такое ощущение, что хоть это и мелочь, с самого его прихода в компанию, с четырнадцати лет, никто не делал для него чего-то подобного. Он привык жить без родителей, привык быть сам за себя, а тут кто-то вдруг заботится о нем. Тихо помогает, без ругани и нравоучений, хотя Джисон ведь и в самом деле не очень-то прав. И теперь он смотрит на своего хена потерянным взглядом, и уставшая, вечно заставляющая держать лицо часть души трещит и сыпется, обнажая что-то живое и ранимое в самом своем сердце. Хан не выдерживает наплыва чувств: стыда, непонимания, благодарности, вины и снова благодарности. Он встает с кровати, присаживается напротив Минхо и начинает складывать свои джинсы. — Все равно не нужно было, — едва различимо упрямится он. — Все нормально, Джисон-и, — довольно бодро умудряется сказать старший. — Я ведь раньше тебя пришел. У тебя больше работы, ты же продюсер. Ты и так делаешь больше, чем многие из нас. Хан невесело фыркает. — Говно-продюсер, написавший за день пять строк. — Но все равно лучший продюсер, чем я, — руки Минхо хватают те же джинсы, что и руки Джисона, и их глаза встречаются, — я написал ноль. Они сидят какое-то время, пока Джисон не отпускает джинсы. Он чувствует, как рушится от простого присутствия хена какая-то стена внутри, и не знает, радоваться ли этому или опасаться и срочно восстанавливать. Когда Ли встает и складывает красивые стопочки на его полку в шкафу, Хан все еще гипнотизирует его спину. — Спасибо, — хоть это и нелегко, выдавливает он кое-как. Он всегда чувствует себя не в своей тарелке, когда нужно извиняться или благодарить, но и не сказать этого он не может. — Да чепуха, — убеждает Минхо, снова кладя руку на его плечо и чуть сжимая, — обращайся. «Не чепуха» — продолжает упираться Джисон даже мысленно, даже когда Минхо уходит. «То, что ты пытаешься дружить со мной, даже когда я идиот — не чепуха». «То, что ты умудряешься общаться со мной, когда я сам себя ненавижу — не чепуха». Джисон так и стоит посреди своей комнаты, глядя в пустой коридор, по которому только что прошел Минхо, пока в душе происходит совершенно непредсказуемая перестановка.