Держи меня за руку

Если в чем-то Хан Джисон и был уверен в этой жизни, так это в своем рэпе. И в своей харизме на сцене, конечно. Он мог сколько угодно сомневаться в своем характере, в умении общаться и находить общий язык с людьми, но при этом знал, что в JYP найдется мало таких же талантливых, как он, стажеров, которые могли бы соревноваться с ним в навыках или визуальной составляющей. Даже сцена, что ранее вызывала пробирающий до костей холодный ужас, за почти три года ежемесячных выступлений стала, скорее, помощником, возможным проводником на уровень выше. Поэтому сидел он в общем зале между Чанбином с Чаном, развалившись на стуле и не слишком заинтересованно поглядывая за выступлениями других стажеров. Он знал, что они с парнями все равно окажутся лучше. Новое лицо на сцене лишь слегка привлекло его внимание, однако уже через мгновенье глаза Джисона оказались прикованы к незнакомцу. — Здравствуйте, — тот скромно поклонился комиссии, — Я Ли Минхо, мне восемнадцать. Я буду выступать с танцевальным номером. Комиссия задавала ему какие-то уточняющие вопросы, а он что-то отвечал, но для Джисона это казалось белым шумом. «Он такой красивый» — с толикой зависти подумал Хан. «Черт возьми, да он даже красивее меня, какого хрена?!». Он немного разозлился, но в то же время не мог отвести взгляда со сцены, и это бесило еще больше. Откровенно говоря, это был самый красивый парень, которого он когда-либо видел. Настроение испортилось. Этот Ли Минхо еще и танцевал отлично, и комиссия его хвалила, и девчонки по всему залу удивленно шептались. Джисон заставил себя отвернуться и не провожать парня взглядом, когда тот шел обратно к своему месту. Будто бы он пытался специально показать кому-то, что не впечатлен, что ничего такого тот из себя не представляет. Или не кому-то, а себе. И все же, когда Минхо сел куда-то в середину третьего ряда, глаза Джисона сами раз за разом возвращались к нему. Это вызывало странный внутренний диссонанс. Одна часть сознания твердила: «да ничего особенного», другая сомневалась: «что-то все-таки в нем есть». О Ли Минхо быстро узнали в компании. И как бы Хан ни старался показать вселенной или самому себе, что его появление — событие крайне незначительное, Минхо все равно был как звездочка, сияющая так ярко, что не обращать внимания было невозможно. О нем шептались все знакомые: — О, это тот самый, что выучил сорок наших танцев за две недели? — Тот, который был на подтанцовке у BTS? — Ого, он такой красивый! При том, что Минхо был тихим и не особо эмоциональным и едва ли с кем дружил, это создавало ему ауру недосягаемости и загадочности, благодаря которой он нравился всем еще сильнее. Джисона это цепляло. Цепляло так, что он не мог просто забыть о его существовании, что пересекаясь с ним, каждый раз робел так, будто его застали за чем-то постыдным. Он совершенно не понимал собственного отношения к нему, как и не понимал, зачем вообще об этом задумывается. Зато Джисон четко помнил, как в напряжении, будто он смотрит триллер, замирало сердце в ожидании вердикта на очередной оценке талантов, когда вызывали того самого Минхо. Хотел ли он, чтобы его выгнали и он перестал затмевать собой Хана? Или же хотел, чтобы остался и позволил и дальше изучать себя издалека, как какой-нибудь неопознанный химический элемент? Еще сильнее сердце у Джисона замерло, когда он узнал, что из всех возможных вариантов в их будущую группу Чан взял именно Ли Минхо. Оно буквально остановилось на несколько секунд, и простое удивление вдруг сменилось всеобъемлющим чувством тревоги. Не зная, как объяснить Чану свое нехорошее предчувствие, он даже ругался с ним, хотя и понимал, что аргументов у него никаких. — И почему мы просто не можем дебютировать втроем?! — бессмысленно причитал он. — Джисон, не мне тебе рассказывать об этом, — на удивление спокойно отвечал Чан уже в который раз, — ты и сам знаешь, что из нас троих группа не получится. — Нет, не знаю-ю-ю! Почему не получится? Друг вскинул бровь. — Группа из двух рэперов и одного продюсера? — Ты еще вокалист. Я тоже неплохо пою. И Чанбин тоже. — Главным танцором тоже ты будешь? — Я, вообще-то, хорошо танцую, — непоколебимо заявил Хан. — За визуал, так полагаю, тоже ответишь ты? — Ну да, я же… ну, красивый. «Но не такой, как Ли Минхо, конечно» — подло подсказал внутренний голос. Чан же только вздохнул и устало провел рукой по лицу. — Джисон. Если ты не хочешь быть участником группы, я не могу тебя заставить. На этом разговор был окончен, решение так и не поменялось, а вот Минхо, как выяснилось со временем, оказался до обидного неплохим человеком. Немного странный, тихий парнишка, переехавший в общежитие с дюжиной узелков, со своими вечными разговорами о котах и не всегда понятными шутками. Он производил впечатление очень самостоятельного хена, которому никто не был нужен, слегка холодного и недоступного. Однако вскоре Джисон заметил, как смущенно, немного растерянно и уже совсем не холодно он улыбался, когда его хвалили или уделяли внимание. Как он без лишних слов помогал младшим: погладить одежду или даже сделать школьную домашку; или разделял с Чаном участь одного из старших в группе. Один раз, уже во время съемок шоу, он даже помог Джисону, оставшись с ним до ночи в студии, чтобы отрепетировать никак не удающуюся хореографию. На следующий день им нужно было вставать в семь утра, но он просидел с ним до двух ночи, терпеливо объясняя каждое движение. То, что он оказался таким, было так неожиданно, что это лишь усугубляло бардак в голове Хана. Минхо уже, вроде, и не вызывал в нем былой подозрительности, но в его присутствии он все еще ощущал себя странно. Отчего-то вдруг не знал, как себя вести, что лучше сказать и даже как посмотреть. — Я бы сейчас съел огромный бургер, — жаловался Джисон, когда они возвращались по заснувшим темным улицам в общежитие. — Если бы нам разрешили есть вечером, я согласился бы и на рис с кимчи, — хмыкнул Ли. — Или просто на рис. Или просто на кимчи… — Нет! — не мог согласиться Хан. Прошедший вечер, может, и не сделал из них друзей, но теперь он чувствовал себя менее зажато в компании этого парня, а тихая ночь и отсутствие людей рядом чуть развязали язык. — Я бы съел еще курочку в кисло-сладком соусе, и порцию острых токпокки! И чизкейк! И кари аям, как в Малайзии делают! И шин-рамен! И… и запил бы все… — Колой? — подсказал Минхо, взглянув на него смеющимися глазами. Пару секунд Джисон смотрел на него в ответ, а потом вдруг захохотал звонко на всю улицу. Кока-кола была их спонсором, и набившие оскомину красные баночки и бутылочки не только должны были быть расставлены в каждом подходящем (и неподходящем тоже) месте, но и постоянно употребляться участниками. Одним словом, от слова «Кола», немного сводило желудок в рвотном позыве и прорывало на истерический смех. Минхо сначала фыркнул негромко, но всего через несколько секунд его смех присоединился к смеху Джисона. Они пытались быть тише среди темных жилых домов, но чем сильнее сдерживались, тем смешнее становилось, и приходилось хвататься за животы и прикрывать рты рукой. Это был смех не совсем веселья, но смех, с которым выходило все невыносимое напряжение тяжелых дней, отпускало хотя бы немного непрерывное давление. В тот момент они снова могли ненадолго почувствовать себя по-настоящему молодыми и беспечными. В тот момент Джисон смирился с тем, что Минхо, хоть и посмел быть красивее него, все-таки неплохой парень. После этого, если они и стали общаться чуть чаще, то как люди, которые топчутся на этой невнятной территории, что следует после просто знакомых, но все еще не достигает дружбы. И пока что Хана это устраивало. А потом на него что-то нашло. Излишняя сентиментальность, игра на камеру или что-то еще — он не знал, что заставило его схватить за руку парня, которому впервые в жизни сказали читать рэп без подготовки и на камеру, и переплести с ним пальцы, ободряюще сжимая ладонь. Это был секундный порыв, какое-то очень нетипичное для Джисона проявление дружбы и поддержки. Когда позже Том, его друг-американец из Малазийской школы, с которым они теперь могли общаться только по переписке, посмотрел этот выпуск, говорил ему уже знакомое: «Чувак, это было так по-гейски». «Ну теперь тебе точно придется следить за своими манерами, иначе опозоришься уже не только перед нашим классом» — добавлял он со смеющимся смайлом, и Джисону становилось стыдно. Он правда пытался вести себя мужественнее, но что-то в его поведении все равно казалось окружающим неправильным. И чтобы убедить всех вокруг в своей неправильности окончательно, Джисон решил взять и расплакаться, когда им сообщили о том, что дальше свой путь группа продолжит без Минхо. Это было на него не похоже, он не знал, как это объяснить даже себе. «Что, если Том прав насчет меня?» — допускал он самую пугающую мысль, но тут же отметал, потому что предполагать такое было слишком страшно. Тогда он оправдывал себя тем, что и другие парни плакали тоже, а значит, все нормально, и он тоже — нормальный. Однако плакали ли другие парни после этого ночью, глуша всхлипы подушкой, чтобы не разбудить соседей по комнате, вспоминая, как пару часов назад Минхо собирал вещи в свои смешные узелки, чтобы навсегда покинуть общежитие? Плакали ли, совершенно не понимая, почему так больно от потери того, кого даже другом можно было назвать с натяжкой? Слезы тогда просто отказывались останавливаться, как бы Джисон себя ни успокаивал и сколько бы доводов логики ни приводил. Непонятное чувство, что он потерял что-то важное, что-то, что наконец нашел, хотя даже не искал специально, ощущалось сквозящей дырой в грудной клетке. Дураком Джисон не был, и ближе к съемкам последних эпизодов стал догадываться, что Минхо вместе с Феликсом вернут в группу, а вся шумиха с голосованием нужна лишь для рейтингов. Он старался приглушить в себе это огромное чувство облегчения, радоваться не больше, чем нужно, и из-за этого снова жил в противоречиях с самим собой. Зато, пока ему удается себя убеждать в этом, он и правда остается нормальным. Не странным, не каким-то не таким. Не испытывающим к своему одногруппнику ничего, кроме дружеских чувств.