Держи меня за руку

Учительница по английскому объясняет новую лексику, но Джисон не может сосредоточиться, и все слова расплываются в голове бензиновыми пятнами. Внутреннее напряжение сковывает от ощущения чужой руки, теплой и тяжелой на своем колене. Джисон пытается отодвинуть ногу, но рука будто становится еще настойчивее, еще сильнее сдавливает его колено и движется вверх, вызывая вдруг неуместное, удушливое и постыдное удовольствие, от которого покалывает конечности. Внезапно он не может выдавить из себя ни слова и только хватает ртом воздух, глядя на соседа по парте. — Ты чего? — удивляется Том. — Все друзья так делают. И ладонь его снова перемещается выше, отчего внутренности стягивает в узел. — Хен, — выдавливает Джисон, хотя сам не понимает, почему обращается так к другу из Америки. — Что, Джисон-и? — звучит спокойный голос Минхо совсем рядом, и теперь Джисон не понимает еще и то, как мог перепутать его с Томом. Стоит понять, что это правда он, Ли Минхо, как напряжение внутри превращается во что-то горячее, заполняющее собой все тело, и когда рука старшего сжимает внутреннюю сторону его бедра, Джисон томно выдыхает. И тут же вскакивает с кровати. Никакого кабинета английского языка, только безжалостный утренний свет из окна, помятая простынь и бьющий по ушам сигнал будильника. — Эй, он уже третий раз звонит, —причитает Чанбин, застилающий свою постель, — мне, конечно, нравится твой музыкальный вкус, но не настолько. Сонно проморгавшись и вернувшись в реальность, Хан обнаруживает, что Чанбин уже успел одеться, а двух остальных соседей по комнате и вовсе нет. — А где все? — Уже завтракают. Давай, присоединяйся, иначе снова опоздаешь. Отчасти пребывая в своем неясном странном сне, он откидывает одеяло и тут же понимает, что жар внизу живота не просто никуда не делся, но и вылился во вполне очевидную физиологическую реакцию, а белье промокло. Он рывком возвращает одеяло на ноги, легкие сжимаются, и когда Чанбин спрашивает, идет ли он, Джисон не может и звука издать. — Я… позже, — наконец произносит он и падает обратно на подушку. — Ты… — Чанбин, очевидно, не понимает действий младшего и теперь глядит на него с толикой удивления. — Я сам знаю, когда мне вставать! — огрызается он просто потому, что не знает, что можно сказать в такой ситуации. — Ладно. Чанбин уходит, и Джисон с сожалением понимает, что в очередной раз разочаровал его. Однако мысли его сейчас заняты другим. Убедившись, что все парни на кухне, он ныряет в ванную и становится под прохладные струи душа. В голове еще витает сонная дымка, и он изо всех сил старается ее удержать. Только бы не думать о том, что делает и почему. Все тело горит от эфемерного ощущения руки на своем бедре и от ужасного всепоглощающего стыда перед самим собой, когда Хан обхватывает ладонью собственный член и неохотно начинает водить по нему. Прислонившись лбом к мокрой кафельной стене, он зажмуривает глаза, потому что не хочет смотреть сам на себя, и ускоряет темп. «Не думай». «Не думай». «Не думай». Он повторяет эту мантру и лелеет пустоту в голове, стараясь сконцентрироваться только на ощущениях, одновременно приятных и мучительных. В сознание против воли врывается воспоминание о сне, о бархатистом голосе, о руке Минхо, настойчивой, подбирающейся к какой-то опасной территории, и теплое томление внизу тут же усиливается. Из груди вырывается тихий, немного жалкий всхлип, и так, будто его кто-то заставляет, Джисон начинает быстрее водить по собственному члену, пока стена душевой кабины не оказывается забрызгана белесыми каплями. Хан в ту же секунду чувствует себя опустошенным. Он садится на пол, закрывает лицо руками и хочет изо всех сил отогнать от себя подкрадывающиеся мысли. Но они уже здесь, приходят постепенно, но необратимо, как темные грозовые тучи. Как бы ни старался, он не забудет состояние, в котором проснулся, и не забудет, что сделал только что. Он не сможет просто проигнорировать тот факт, что представлял Минхо. Что думал о нем в том плане, в котором больше всего боялся подумать. Джисон не был малодушным дураком, умудряющимся найти себе оправдание в любой ситуации. К себе он всегда был строг и не придумывал глупых отговорок. Он знал, что нормальный человек не возбудился бы от такого просто так. Что ему мог присниться кто угодно: одноклассница, кто-нибудь из девушек-стажеров, актриса, в конце концов. С ним действительно что-то не так. Десять минут назад не сделай он того, что сделал, еще мог бы убедить себя в своей нормальности, но теперь… Стук в дверь прерывает ход мыслей, и Джисону приходится вспомнить о существовании внешнего мира, очереди в душ, работы, опозданий и рутины. — Да, я… — вяло бормочет он, путаясь в словах, — мне еще пять минут. Простые действия хорошо отвлекают. Встать. Взять полотенце. Обмотать вокруг талии. Почистить зубы. Взять бритву. Включить. Стук раздается снова, уже более настойчивый, и Джисон вздрагивает и едва не роняет бритву, когда слышит голос Минхо. — Джисон-а, ты бреешься? Тогда я войду? Не дождавшись ответа, Ли заходит, лишь мимолетно окидывает взглядом застывшего с бритвой в руке Хана и снимает футболку, кидая ее на стиральную машинку. — Ай, я ничего не успеваю, — ворчит старший, — я приму пока душ, ты не против? Сердце Джисона будто перемещается куда-то к горлу и начинает стучать так, что его грохот слышен в ушах. Больше всего ему хочется остаться наедине с собой, а присутствие Минхо только напоминает снова о том сне, о гадких потаенных мыслях, о тех вещах, что Джисон прятал от самого себя в самый темный угол. Он ловит отражение голого по пояс старшего в зеркале и мгновенно переводит взгляд обратно на раковину. Это нормально. Утром в суете многие из парней так делают — один принимает душ, пока другой умывается, в этом нет ничего такого. Было бы странно отказывать, да и после всей помощи старшего он просто не может позволить тому опоздать. Поэтому он утвердительно мычит в ответ и старательно отводит взгляд от зеркала, пока Минхо раздевается. Вскоре тот заходит в душевую, и Хан старается не думать, не вспоминать, не представлять, что делал там пару минут назад. Кожа лица под прохладным кремом для бритья горит, а слова Ли, который болтает о повседневной чепухе и расписании как ни в чем не бывало, проносятся мимо сознания. Джисон смотрит только на свое отражение, игнорирует боковое зрение и понимает, что адекватный человек вообще не стал бы так заморачиваться. Адекватному нормальному человеку было бы просто все равно. Просто чтобы понять. Просто чтобы проверить собственную реакцию он краем глаза осторожно глядит в сторону душевой кабины. Минхо как раз мылит волосы, и взгляд Джисона незаметно скользит по его обнаженному телу. По гладкой спине со стекающими по ней каплями, по талии, совсем не изящной и тонкой, как у девушек в их компании, такой, что не должна казаться ему красивой. Глаза сами направляются ниже, к изгибу поясницы и далее, проходясь по двум округлым половинкам ягодиц. Джисон смотрит какое-то время, пока в голове предельно громко не звучит вопрос: «Что я вообще делаю?!». Он быстро отводит взгляд, но потом снова возвращает непонятно даже, зачем. Будто там есть что-то, чего он не успел увидеть, будто там вообще может быть что-то для него интересное. И снова глаза урывками выхватывают спину, талию, ягодицы, крепкие бедра, и вся эта торопливость, эта ситуация, какая-то ее секретность вызывают в душе что-то, похожее на панику. Рука Джисона так и застыла с электрической бритвой в ней, и Ли, то ли насторожившись слишком монотонным жужжанием, то ли почувствовав кожей прилипший к нему взгляд, оборачивается, и их глаза встречаются. «Блять» — мысль в голове ударяет колоколом. «Он заметил. Заметил, как я пялюсь, а у меня нет причин пялиться, — остальные мысли несутся вслед за первой длинным составом, — и со стороны это наверняка кажется подозрительным, поэтому надо что-то сказать, мол, я смотрел, потому что хотел обратиться. Или это будет еще более странным, и лучше просто сделать вид, что я случайно посмотрел, в задумчивости»? Молчание затягивается, надо что-то решать, и Джисон выпаливает совершенно рандомно: — Там гель для душа, — кивает он на канистру, что вообще-то была куплена им для Хенджина, — хороший. Он с… карамелью. Если тебе вдруг нужно… В повисшей тишине Минхо только медленно кивает. Кашлянув, Джисон наспех добривает щеку, смывает крем и, боясь теперь смотреть в сторону старшего, выносится из ванной. «Идиот. Идиот. Идиот» — Гель для душа, блять… — ругается Джисон едва слышно. С осознанием, что он идиот, чудак, стыдливо подсматривающий за парнями в душе, он накидывает на себя мятые вещи. Завтракать не идет — не хочет ни с кем встречаться и говорить, а еще больше не хочет пересекаться с Минхо, когда тот выйдет из душа. Наспех он обувается и выбегает из дома и все с той же мыслью о собственном идиотизме и ненормальности доезжает на автобусе до здания компании. Пьет гадкий дешевый кофе из автомата, но вместо бодрости тот лишь усиливает нервозность и дарит неповторимое ощущение трясущихся рук и выпрыгивающего сердца. Здесь, на пятом этаже, в такое время очень тихо — шумные стажеры сюда не заходят, и лишь несколько человек персонала встречается в коридоре. И здесь гораздо легче настроиться на грядущую работу. Сделать вид, что утро прошло совершенно обычно, что сам Джисон — тоже совершенно обычный. Нужно просто вести себя уверенно, громко шутить, добавить немного резкости в голос и расслабленности — в жесты. Совсем как в школе. И никто не увидит сомнений, бесконечных метаний, вопросов, чувства незащищенности — всего, что грызет, мучит, давит каждый день и каждый час, говорит: «плохо», «недостаточно», «тупо». И когда остальные парни приходят все вместе, как одна компания, как друзья, пока он сидит один, Джисон успешно делает вид, что это его не задевает. Он ловит на себе взгляд Чана, по которому ясно, что тот анализирует настроение Хана и пытается прочесть его мысли, и отворачивается. В сторону Минхо старается не смотреть даже краем глаза и побыстрее уходит вперед, направляясь к залу хореографии. — Ты чего так рано ушел? — Чанбин равняется с ним. — Не хотел опоздать сегодня, — врет Хан и даже умудряется улыбнуться. Мысль, что Чанбин, возможно, все-таки не разочарован его поведением, ободряет. — У тебя… ну… все окей? И снова тот же самый, как у Чана, сканирующий взгляд, к которому еще и прибавляется обеспокоенная интонация. «Если бы только ты знал». — Да, нормально. Он чувствует вину за ложь, за то, что сегодня у него вообще появилось что скрывать, за то, что он постоянно становится отдельным от группы непонятным элементом, и что при этом всем за него все еще переживают. Все вместе они отправляются на не самое любимое для Джисона занятие по хореографии. Их дебютная песня — District 9 — уже готова, и съемки клипа совсем скоро, так что танцевальную часть нужно разучить как можно скорее. Руки до сих пор слегка трясутся после отвратного кофе, да и голод дает о себе знать, и он чувствует себя как-то вяло. Хан правда старается. Он старается полчаса, час, но на втором часу тело покрывается холодным потом, и движения теряют четкость. — Еще раз! — хореограф хлопает в ладоши, — последняя часть получилась смазанной. — Джисон, — Хенджин вдруг аккуратно обращается к нему, хотя эта обходительная интонация — наверняка лишь театр перед их хореографом. — Вот это движение руками делается немного по-другому. Хван показывает на своем примере, но Джисон демонстративно не смотрит, лишь фыркнув. Этот придурок специально выводит его из себя, при этом пуская всем пыль в глаза своим образом идеального хена, ответственного и старательного члена группы. — Я сам разберусь. — холодно отвечает Джисон и добавляет слегка чересчур ядовито, — спасибо, хен! — Я всего лишь хотел помочь. Так мы выучим быстрее… — Просто не лезь не в свое дело! — начинает закипать Хан. Все присутствующие смотрят на него, будто тут показывают увлекательное шоу, руки трясутся от кофе и от возрастающего бесконтрольного гнева. Ему публично указали на недостаток, вывели на ненужные эмоции, и теперь он снова выглядит, как дурак — Наш танец — это и мое дело тоже! — даже маска непоколебимости Хвана наконец трескается, и хотя бы это зажигает в Джисоне крохотный огонек ликования. — Мы в одной группе, если ты не забыл. Хан угрюмо усмехается. — Забудешь тут, как же! — Так, ребят, — наконец прерывает их хореограф, — давайте не будем разводить… Но Джисон уже не слышит. В его ушах шумит разогнавшаяся горячая кровь. Челюсти сжимаются так, будто это все еще может удержать от ненужных слов, а кнопка самоконтроля сгорает и отключается. — О, так ты у нас теперь заделался в хореографы, раз это твое дело?! — перебивает он. — Я не… — Хенджин закатывает глаза, и это злит еще сильнее, — я просто говорю тебе танцевать лучше! Вот и все! — Ребят! — Повышает голос хореограф. — Тогда, может, ты начнешь читать рэп лучше?! — кричит Хан, указывая пальцем на одногруппника. — Да пошел ты! — Так, так, подождите, — вмешивается и Чан, становясь между двумя источниками конфликта. Голос его холоден, как вершина самой высокой горы. — Вы немедленно прекратите и извинитесь перед господином Чхве. Однако и Джисон, и Хенджин слишком объяты эмоциями, чтобы слушать, так что они продолжают прожигать друг друга гневными взглядами. — Ну конечно, — шипит младший, — когда что-то не так делает Хван Хенджин, все бросаются ему помогать! Он отстойно читает рэп? Ничего, Чанбин с Джисоном подтянут! Мы ведь команда и должны поддерживать друг друга! Зато когда один раз ошибается Хан Джисон, из этого надо сделать ебаное шоу! — Джисон! — одергивает его Чан. — Если тебе есть что сказать мне, — Хенджин подходит ближе к Джисону и смотрит сверху вниз, — говори это мне лично! — Давай выйдем, и я скажу тебе лично! Поджав губы и громко выдохнув, Хенджин выходит из зала, Джисон — следом. Коридоры компании тихие и почти пустые, и старший направляется к туалетам. — Да что с тобой не так, а? — стоит им зайти, взрывается Хван, разворачиваясь к Джисону. — Может, расскажешь, что такого я тебе сделал, что любое мое слово включает в тебе режим неуравновешенного дебила?! — Не надо делать вид, что ты не знаешь сам! Хан вспоминает первый раз, когда они заговорили, еще будучи стажерами, и гнев, подобно вулкану, вспыхивает в нем с новой силой. Хенджин, расхаживающий до этого мимо ряда раковин, снова подходит, нарушая личное пространство Джисона, и саркастично спрашивает: — Ты что, считаешь себя таким идеальным, что тебе нельзя указывать на ошибки?! Это тебя так раздражает? — До тебя никто и не указывал, — буквально выплевывает Хан и тыкает того пальцем в грудь. — ЭЙ, не трогай меня, — Хван в ответ толкает «соперника» в плечо, так что тот невольно пятится к раковине, и заслуживает убийственный взгляд. — Ты плохо понимаешь по-корейски? — цедит Джисон. — Я сказал не указывать мне, что делать. Перед глазами — пелена, сердце стучит по грудной клетке, и он толкает Хенджина в ответ, сам удивляясь, что умудрился вложить столько силы. Тот натыкается спиной на дверь туалетной кабинки и морщится от боли, потирая плечо. В тот же момент на Джисона будто опрокидывают ведро холодной воды, и он трезвеет, хотя не был даже пьян. За секунду к нему вдруг возвращается осознание, что это какой-никакой, а его одногруппник, что он сделал больно человеку, а человек этот еще и оказался на удивление неустойчивым. Даже слово «прости» почти готово сорваться с губ, но Хенджин опережает. — Слушай, — устало говорит он, — давай просто держаться подальше друг друга. Я не трогаю тебя, ты не трогаешь меня. Как бы ни сложно было признавать правоту Хвана, но, пожалуй, это лучшее решение для них обоих. — Пойдет, — кивает Джисон. — пусть другие думают, что все нормально. — Ну, — после недолгой паузы подает голос старший, — вот и славно. Потерев снова плечо, он качает головой и проходит мимо Хана к выходу. Джисон чувствует себя абсолютно разбитым.