Держи меня за руку

Занятие по хореографии было успешно сорвано. Вместо него они теперь стоят в коридоре и громким шепотом переругиваются с Чаном, что стоит между Джисоном и Хенджином, словно остров меж двух враждующих государств. Хотя эти самые «государства» и пытались перевести свою войну в разряд «холодной», накосячить уже успели. — Прямо сейчас, — разрезая своим голосом, будто холодным стальным лезвием, стоящую в рабочее время тишину коридора, твердит Чан, переводя взгляд с одного виновного на другого, — вы извинитесь друг перед другом. А потом пойдете и оба извинитесь перед господином Чхве. Конечно. Глупо было думать, что они с Хваном выйдут сухими из воды после учиненного скандала. — Но он… — начинает только Хенджин, когда Чан стреляет в него пронизывающим взглядом. — Мне совершенно все равно, кто это начал и кто кому когда и что сказал. На долгое время повисает такое напряженное молчание, что воздух едва не звенит. — Прости, — доносится в конце концов угрюмое, на выдохе, слово Хенджина. На Хана он не смотрит, зато снова закатывает глаза, и от этого его «прости» хочется посоветовать запихнуть себе в задницу. — Джисон, — выжидающе глядит на младшего лидер. Они с Хенджином, конечно, договорились имитировать нормальные отношения, но это уже слишком. У Хана все-таки есть какая-то гордость в отличие от некоторых, и отказываться от своего мнения, чтобы быть для всех хорошим, он не собирается. Поэтому говорит только упертое: — Нет. Чан устало вздыхает и открывает рот, но Джисон опережает, начиная защищаться заранее: — Я не буду участвовать в этом… в этом, блин, цирке! Я и сам в состоянии выяснить свои отношения с людьми. Без лишних наставлений со стороны. Если сейчас извинится за то, что сам делал еще пять минут назад, будет выглядеть как истеричка со скачками настроения. Как слабак, как человек без своего мнения, как ведомый мальчишка, изменяющий принципам, когда это выгодно и безопасно. Ну и что, что у него не выйдет быть для всех хорошим? Все равно как бы ни старался, сколько бы усилий ни прикладывал, он в конечном итоге обсирается. Разочаровывает. Чан смотрит на него таким взглядом, что у Джисона внутри что-то сжимается и хочется быстро-быстро передумать. Таким, будто Хан не просто разозлил его, а действительно огорчил. Подвел. Ему даже хочется, чтобы старший продолжил спор, чтобы накричал, но тот роняет лишь негромкое «ладно», кивает своим мыслям и отворачивается. — Делай, что хочешь, — добавляет Чан, и Хан уже и не знает, чего он хочет. Он стоит посреди коридора, переводя взгляд с него на Хвана, и единственное, чего сейчас желает — перемотать время назад и заткнуть себе рот там, в хореографическом зале. Не злить никого, не срывать занятие и не быть источником проблем. Или еще раньше, в тот момент, когда огрызался с Чанбином, и еще раньше, когда снова грубил Чану из-за своих же опозданий. Но он не дает своим мыслям отразиться на лице и прилагает жалкие остатки своих душевных сил, чтобы выглядеть невозмутимо и даже немного высокомерно. — Замечательно, — нарочно хмыкает он, хотя на последнем слоге голос все равно надламывается. В горле стоит горький ком, а глаза начинает предательски печь. Если захочет сказать еще хоть что-то, губы точно задрожат, и Джисон ненавидит себя за это и за свой дурацкий слабый характер. Единственное, что он может сделать, чтобы не опозориться в конец — развернуться, так что никто не увидит его раскрасневшееся лицо, и уйти прочь. — Я пойду извинюсь перед учителем, — слышит он голос Хенджина, прежде чем удалиться. Чан хлопает его по плечу, и Джисон быстро отворачивается и глядит лишь на одинаковые плитки пола перед собой, пока торопится убраться отсюда. Как классно! Как удобно — не стесняться быть слабаком, как Хван, и просто подстраиваться под окружающих. Что ж, кто виноват, что у Джисона есть гордость? Он идет по коридору без особой цели, просто чтобы уйти. В конце концов, ему остается единственное место, где он все еще не упал в грязь лицом. Студия, в которой он занимается рэпом. Еще слишком рано, и учителя пока нет, но так даже лучше. Хотя бы полчаса за день можно провести наедине с собой и просто выдохнуть, собрать мысли в кучу. Однако даже этого времени мало, чтобы унять тяжелые, давящие и беспокойные чувства, и когда занятие начинается, Джисон читает агрессивно и быстро, с напором, так что учитель даже его хвалит. Его радует, что есть хотя бы небольшой уголок его жизни, в котором он чувствует себя уверенно и комфортно. Когда рэп сменяется уроком по вокалу, Хан специально просит взять песни потяжелее и исполнить ноты повыше. Преподаватель убеждает не торопиться, но он настаивает. К концу урока воздуха в легких не хватает, горло саднит, и даже пресс побаливает от напряжения, но он все равно продолжает пытаться прыгнуть выше головы. Доказать, что он чего-то стоит, что в нем есть что-то, за что можно его ценить. И, вроде, удается убедить себя, только вот в душе все так же неприятно пусто. Джисон не понимает, как теперь вести себя с Чаном, и может представить, что думают о нем все остальные. Пока он, закончив с расписанием на сегодня, бредет к выходу, не может не думать о Минхо. В глубине души, там, куда сам старается не заглядывать, ему так хочется, чтобы хен снова остался на его стороне, проигнорировал те глупости, что он говорит и совершает, сделал вид, что Хан — просто нормальный, такой же, как все, член группы и не такой уж плохой друг. Чтобы поболтал с ним как ни в чем не бывало о повседневной ерунде или всего лишь молчал рядом, только бы оставался его другом, только бы не лишал его своего общества. Ему вдруг так сильно хочется тихой комфортной компании хена прямо сейчас, что сердце сжимается от тянущего ноющего чувства. Это так глупо со стороны Хана. Надеяться, что кто-то простит его тупость или даже немножечко пожалеет. Он изо всех сил старается быть твердым и уверенным парнем, но внутри он на самом деле просто жалок. Ясно же, что даже доброта и это непонятное сочувствие Минхо когда-то иссякнут. Возможно, иссякли уже сегодня, и он не захочет с ним общаться даже из жалости. Хан идет до общежития пешком в надежде, что свежий воздух проветрит его мозг, но тот все равно кипит от попыток понять, почему же все выходит так, как выходит. Где именно он ошибается, как превращает любую попытку общения с людьми в катастрофу. Но Хенджин и сам виноват. Каким бы правильным он ни пытался быть в глазах окружающих, Джисон не забудет тот самый диалог. Их первый диалог. Они знали друг друга уже какое-то время, все-таки, оба стажировались уже не первый год, однако общение их ограничивалось скромными кивками и тихими «привет». Но на одном из ежемесячных оцениваний они сидели рядом, и Хан точно не ожидал никаких реплик в свою сторону. Поэтому когда из уст Хвана прозвучал вопрос, он несколько секунд лишь растерянно таращился на него. — Что? — переспросил Джисон. — Понравился, говорю? — на губах Хвана играла смеющаяся улыбка, от которой у младшего все внутри мгновенно заледенело. Он тут же проследил за взглядом Хенджина и посмотрел на сцену, где слушал слова жюри танцевавший только что Ли Минхо. Это была вторая оценка, где он присутствовал, и для Джисона этот парень все еще представлял собой плохо изученный объект, картинку, что пряталась за пока не собранным пазлом. Пялился ли он так, что это было заметно окружающим? Черт, вполне возможно. В тот момент Хану захотелось стать жидкостью и впитаться в ковровое покрытие под ногами или испариться облачком. Кровь отлила от лица, а мысли беспорядочно заносились по голове. Том был прав. Том говорил ему, предупреждал его, но сколько бы Джисон ни старался, что-то в нем все равно заставляло людей видеть инаковость, ненормальность. Веселые глаза Хенджина так и глядели на него, буквально прожигая дыру в каждом атоме его существования. Хенджина это забавляет. Ему кажется это смешным. Джисон кажется ему смешным. — Ты думаешь, я пидор какой-то? — выдавил он самый грубый, самый мужественный голос, на который был способен. — Почему ты так говоришь? — голос Хвана тоже мгновенно стал жестче и холоднее, преобразился почти до неузнаваемости, когда он так умело изобразил недоумение. Ха, он еще будет издеваться! — Это ты почему лезешь ко мне с дебильными шутками? Это должно быть смешно, или просто у тебя самого какой-то нездоровый интерес к парням, раз ты спрашиваешь это? Хван на это лишь раздражающе фыркнул. — Я… Это не… Да пошел ты нахер, — прошипел сквозь зубы он и вскочил со своего места, кинув напоследок едва слышно: — идиот какой-то… — Сам ты идиот, — шепотом ругается Джисон уже в настоящем, пока бредет от компании по шумной людной улице, опустив голову и надвинув капюшон. От одного только воспоминания гнев охватывает, и хочется кричать. Гнев и еще немного страх. Стыдливый такой страх. А вдруг безмозглая шутка Хенджина таила в себе правду? Вдруг Джисон и правда своим видом, голосом, жестами как-то отличается от других? Вдруг Хван увидел в нем то, чего не видел в себе тогда сам Джисон? Одно дело — когда ты просто становишься жертвой глупого прикола, а другое — когда то, что должно было быть оскорблением, оказывается не так далеко от правды. Тогда это делает Джисона еще более жалким, а Хенджину, как тому, кто знает правду, дает еще больше морального преимущества. Как же замучили мысли. И как хочется просто побыть в тишине. Джисон уже и не помнит, когда в последний раз оставался наедине с собой, со своими мыслями. В месте, которое теперь он зовет домом, он никогда не бывает один, в компании количество окружающих его людей увеличивается в разы, и даже простая прогулка в одиночестве становится сомнительной затеей, потому что теперь нужно каждую секунду следить за собой, за тем, как выглядишь, всегда быть готовым вежливо улыбнуться кому-то из пока немногочисленных, но уже самых настоящих поклонников. Все, что он может — это, прячась под капюшоном, нарочно замедлять шаг по пути до общежития да подольше стоять у полки с раменами в тихом круглосуточном магазинчике у дома. Когда он наконец доходит до общежития, все остальные парни уже там, и Хан надеется, что они поужинали, разошлись по своим комнатам, а кухня останется в полном его распоряжении. Но сегодня явно не его день. Все восемь человек собрались, естественно, именно на кухне и теперь живо что-то обсуждают, уплетая заказанную где-то лапшу из коробочек. Атмосфера здесь такая уютная, такая дружеская, что Джисон чувствует себя лишним со своей пачкой дешевого рамена. Как какой-нибудь Гринч, заявившийся прямо на Рождественский ужин. Поэтому он бросает рамен в первый попавшийся ящик и хочет как можно быстрее удалиться, а когда разговоры на кухне странно затихают и боковым зрением он ловит на себе взгляды одногруппников, желание это еще усиливается. Он не желает портить всем настроение своим присутствием, вызывать неловкость и просто спешит к выходу в коридор, стараясь не замечать, как Чан молчаливо толкает Чонина в плечо и на что-то указывает. — О! — восклицает вдруг младший, будто что-то резко вспомнил, — хен, мы тебе тоже заказали лапши. Сядешь с нами? Предлагает он, вроде, искренне, да и нетронутая коробочка действительно стоит на столе, однако Джисон прекрасно понимает, что о нем думают после сегодняшнего на самом деле. Все это просто вежливость, за которой наверняка кроется осуждение, которое Хан чувствует кожей, от которого даже в глаза никому не может посмотреть. — А, нет, — снисходительно машет рукой он, — спасибо. — Почему? — Минхо поднимает на него анализирующий, буквально какой-то всевидящий взгляд, — ты же не ел. Джисон выдавливает из себя усмешку. Мол, все хорошо. Мол, настроение у него совершенно безоблачное. — Я на диете. Нелегко, знаете ли, оставаться главным визуалом в группе! Шутка должна была как-то разрядить обстановку, только вот смеха Джисон не слышит, зато сталкивается с ничуть не веселым взглядом Чана, затем переводит глаза на сидящего рядом Хенджина, что тихо уткнулся в свою коробочку с лапшой, и даже остатки сил его покидают. — Кхм, ну ладно, — мямлит он, тыкая носком плитку пола. И, больше ничего не говоря, уносится в общую гостиную и, даже не включая свет, плюхается на диван. Телевизор после кого-то остался включен и теперь совсем тихо транслирует какую-то дораму. Сердце в груди стучит так бешено, что слова в ней разобрать невозможно. Как будто не с друзьями перекинулся парой фраз, а от голодных волков убегал, честное слово. Что за дурацкий у него мозг? Зато в тишине и уединении постепенно легчает. Когда ужинают поздно, мало кто потом заходит в общую гостиную — чаще парни предпочитают принять душ и разойтись по комнатам, чтобы выспаться хотя бы немного, и сейчас Хана это радует. В какой-то момент ему даже удается сосредоточиться на какой-то явно не первой серии дорамы, и он прибавляет звук. Главные герои, видимо, нашли друг друга в современности после того, как три раза потеряли в прошлых жизнях. — Ты моя родственная душа, — проникновенно шепчет красивый парень на экране, глядя на героиню, — я всегда найду тебя и всегда буду рядом с тобой. Что бы ни случилось. Банально до чертиков, но прямо сейчас, в этом настроении немного трогает. В глубине души Хан хотел бы так же, как в этих самых избитых дорамах: чувствовать тепло рядом с другим человеком, доверять ему во всем, забывать с ним об окружающем мире и, может, ощущать этот трепет в грудной клетке и такое приятное волнение. У него такого никогда не было. «И вряд ли в реальной жизни бывает» — думает Джисон, когда слышит вдруг рядом что-то вроде старческого кряхтения. Вынырнув из своих мыслей, он слегка вздрагивает и несколько секунд глупо моргает на приземлившегося рядом Минхо. — Ай, там так шумно, — бурчит он, устраиваясь поудобнее, — о, ты тоже смотришь эту дораму? Одновременно с этим он протягивает Хану небольшую коробочку, и тот на автомате ее берет, лишь секунду спустя осознав, что это та самая лапша с ужина. Подогретая. — Я не… — пытается прочистить мысли он. От запаха еды в желудке сосет, а от появления хена подтормаживает мозг, — не смотрю. Ну, то есть, не видел раньше. А сейчас она вот попалась. Интересно, кажется. — Ага, — легко соглашается Минхо, — в прошлой жизни главную героиню казнили, а он был братом короля, который отдал приказ… Старший продолжает активно объяснять сюжет, пока Джисон так и сидит с коробочкой и пялится на него. Вот так просто? Он пришел и будет болтать с ним, будто сегодня был вполне обычный день? Проигнорирует поведение Джисона и так легко останется с ним? Снова?! Ли Минхо — или человек со странностями, или… Джисон даже не может придумать другой вариант. Не может поверить, что кто-то все еще желает оставаться с ним, разговаривать с ним. В чем бы ни заключались причины Минхо, Джисона охватывает такое теплое, щемящее душу и немного незнакомое чувство, в котором мешается и благодарность, и вина, и радость с толикой страха, что он сам не замечает, как смотрит на хена, словно на восьмое чудо света. Зато замечает Ли и поворачивает голову к младшему: — Ешь. Остынет же. И снова обращает свой взор к телевизору, пока у Джисона в голове слишком быстро крутятся шестеренки, и по-странному волнительно на сердце, так что он не выдерживает. — Почему? — Ну… потому что еда имеет свойство остывать, что уж поделать. И не только еда, а вообще… — Нет, — на выдохе прерывает Хан, — я не про то. Выглядит Минхо так, будто и правда не понимает вопроса. — Ты ведь не считаешь, что сегодня я был прав? — подходит с другой стороны Джисон. — Что вел себя правильно, говорил правильно? — Нет, — спокойно отвечает Ли, чем еще больше запутывает и так сложный клубок мыслей Хана. — Тогда почему ты тут? Находишься со мной. Разговариваешь со мной. Минхо и правда кажется удивленным. — Если ты в чем-то не прав, это не значит, что ты мне не друг, — произносит он несколько обескураженно, так, будто рассказывает очевидные вещи. «Друг» — отмечает мысленно Джисон, и от осознания этого ему почему-то приятно. Минхо считает его другом. Не одногруппником, коллегой, знакомым. И Хан совершенно не понимает, чем заслужил звание друга Ли Минхо. — И ты не будешь говорить, что я должен извиниться? — все еще недоверчиво интересуется он. — А ты хочешь, чтобы я это говорил? — Не особо, — фыркает Джисон. — Вот именно. Думаю, это тебе и Чани-хен скажет. — Разве ты не должен помогать ему образумить меня и все такое? — водя пальчиком по лежащему на диване пледу, спрашивает младший. Он сам не знает, какого ответа пытается добиться, но и оставлять загадку по имени Минхо совсем неразгаданной просто невыносимо. — Может, и должен, — вздыхает Ли и присоединяется к пощипыванию пледа, — я и сам не знаю, как правильно, Джисон. В этот момент Хан не может не думать, что Минхо, хоть и его хен, и правда не всесильный и всезнающий. Не всегда бывает мудрым старшим и не всегда находит решение всех проблем. Он не далекая холодная звездочка в небе, а просто парень, который точно так же путается, устает и делает ошибки. И этот образ живого человека ничуть не отталкивает, а наоборот кажется еще более интересным, более многогранным. Джисон неосознанно проводит взглядом по его лицу, по длинным опущенным ресничкам, по носу с забавной милой родинкой и пухлым, чуть высохшим, губам. Всего лишь человек, такой уязвимый, что даже странно. Хан вдруг вспоминает все те замечания, что ежедневно прилетают Минхо, когда он поет, все его бесчисленные попытки читать рэп хорошо и без запинок. Он всегда кажется таким невозмутимым и уверенным, но только сейчас Джисон в полной мере осознает, как ему, должно быть, сложно сохранять этот всегда идеальный образ, улыбаться, шутить, помогать младшим и еще и возиться с заморочками Хана, когда самому ничуть не легче. В душе формируется и рождается какой-то порыв, хочется сказать что-то важное, выразить благодарность или извиниться, или поддержать, или хотя бы коснуться находящейся так близко руки, но все эти чувства и желания, словно много цветных гуашей вместе, смешиваются в неясную серую кашу, и он просто открывает рот, но продолжает все так же безмолвно смотреть на Минхо. — Я просто думаю… — прерывает затянувшуюся тишину старший, пока Джисон решает все-таки приняться за еду, — что конфликты в любом коллективе — это нормально. Не может быть такого, чтобы девять человек, живя под одной крышей и работая вместе, всегда и во всем были согласны. Понятно, что временами мы будем злиться и раздражаться, просто можно долго отмалчиваться и ждать, пока внутри совсем все не взорвется, а можно… Сказать сразу, что ты чем-то недоволен. Как зуб вырывать. Или ногу ампутировать. Лучше отрезать резко и быстро. Он рассуждает об отрезанных ногах так хладнокровно, что Джисон не может удержаться от усмешки. — Йа, хен, ты меня пугаешь! Какая еще ампутация! — Нет, ну правда! — восклицает Ли. — Мы с ребятами в танцевальной команде раньше тоже дофига ругались. Из-за репетиций, ошибок и даже как-то поругались из-за… оливок. Я тогда жаловался на все это родителям, а они вечно учили меня разговаривать спокойно. Мол, если ты чем-то недоволен или тебе неприятны чьи-то слова, ты просто можешь сказать человеку об этом вежливо и без криков, объяснить, что от этого тебе неприятно или дискомфортно, или еще что-то… Я сначала подумал «ну и бред», а потом оказалось, что и правда работает. Минхо поджимает губы, будто до сих пор удивлен, и Хан задумывается над его словами. Вспоминает тот самый первый диалог с Хваном и, уплетая лапшу, пытается прикинуть, как бы выглядел разговор с ним не на повышенных тонах. — Не могу представить, чтобы у меня получилось, — фыркает он. — Попытка — не пытка, — пожимает плечами Ли. — В любом случае, это твоя жизнь и твои взаимоотношения. Но думаю, такого у нас будет еще навалом. Кто-то возьмет твой шампунь, скажет что-то не то, когда ты в плохом настроении, не прочтет твои мысли вовремя. Если мы все будем скрывать настоящие чувства, молчать, когда нам неприятно, а в конце концов срываться друг на друге, это будет… Пф, нелегко. — Уже сейчас нелегко, — отшучивается Джисон, хотя серьезно размышляет обо всем сказанном Минхо. Хотел бы он быть таким же прямолинейным, не бояться говорить то, что у него в голове, не бояться осуждения. Минхо не очень весело усмехается в ответ, и какое-то время они смотрят дораму в тишине, пока Джисон доедает ужин. На экране как раз наступает тот самый момент, когда парень притягивает девушку к себе, чтобы спрятать под своим зонтом от дождя, они глядят друг другу в глаза, расстояние между их лицами сокращается, и вскоре они сливаются в поцелуе. Джисону отчего-то становится неловко, а молчание вдруг кажется тяжелым. Будто он мальчишка, что впервые видит при родителях сцену поцелуя в фильме. Хочется сказать хоть что-нибудь, и он поддается порыву: — Но почему с тобой не так? — обращается он к хену. Тот удивленно поднимает брови и переводит взгляд с Джисона на экран телевизора и обратно. — Как? — А, нет, — до Хана доходит, что подумал Минхо, и его окутывает удушливым чувством стыда, таким, что кидает в жар и слова застревают где-то в горле, — не… то есть… с тобой не так, как с другими парнями. Ты, — он снова заминается, потому что уже не уверен, что хочет произносить это вслух, — никогда меня не бесишь. С тобой не нужно выяснять отношения, прощупывать границы и извиняться. Ты будто понимаешь сразу и иногда даже без слов. — Мне кажется, такое бывает редко. Мы просто… — говорит Минхо негромко, на младшего совсем не смотрит и немного медлит, — слишком похожи с тобой. — Мне не казалось, что мы похожи, — удивляется Хан. — У нас разные вкусы в музыке, разное отношение к спорту, мы не ровесники, и ты даже сказал, что не любишь чизкейки! Ли смеется мягким тихим смехом, прежде чем снова заговорить: — Я не про это. Мы похожи по-другому. Как будто бы на каком-то ином уровне… — он наконец поднимает глаза на младшего, и в них, словно в морской бездне, так глубоко и так неизведанно, что это пугает, но и безумно притягивает, заставляет желать взглянуть ближе, исследовать эти загадочные океаны чужих мыслей и подводные течения чувств. — Не знаю, как объяснить. — Я понимаю, — почти шепотом произносит Джисон, потому что и правда понимает. И прямо сейчас чувствует. Чувствует, что по какой-то непонятной причине может сказать Минхо, что думает, может не обдумывать слова и поведение, может просто быть собой, потому что он всегда поймет. На миг в голове мелькает мысль, что хорошо бы, со всеми было так же, как с Минхо, но Джисон быстро понимает, что не хочет «так же» с другими. Не хочет такого же особого взаимопонимания, комфортной тишины и честных разговоров. Этого покалывающего кожу, но в то же время приятного переживания и этого непонятного напряжения в воздухе, что заставляет чувствовать себя таким живым. Кажется, это было бы предательством, хотя он и сам не понимает, почему. Все те смены настроения, которые Джисон пережил за сегодня, то спокойствие, наступившее с приходом Минхо, ощущение, что все не так уж плохо, не все потеряно, выливается в итоге в чуть смущенное, но очень искреннее: — Спасибо, хен. — Да за что? — не понимает Ли, вглядываясь в лицо Хана, будто пытаясь найти там ответ. — Просто за… — голос отчего-то становится хриплым, а слова отказываются произноситься. «За то, что не бросаешь меня, потому что я не знаю, что бы делал, если бы в моей жизни не оказалось такого человека, за то, что прощаешь всю эту кучу моих недостатков и даже не злишься, за то, что заботишься обо мне, даже когда самому непросто, за то, что ты единственное светлое пятнышко среди моих серых дней». Весь этот эмоциональный поток возможных слов звучит лишь в мыслях, но так и не озвучивается, потому что глаза начинают слезиться, горло сдавливает, подбородок предательски дрожит, и если Джисон скажет хоть слово, эмоции точно победят. — Просто… — единственное, что способно сорваться с его уст, и то приглушенно и как-то жалко. С этим одним словом его покидают остатки душевных сил, и по щеке скатывается слеза, сначала одна, потом вторая и третья, пока зрение и вовсе не застилает влажной пеленой. — Джисон-и, — аккуратно обращается Минхо, так, словно Хан — фарфоровая кукла, которая может разбиться от неосторожного обращения, и кладет руку ему на плечо, поглаживает. Голос его звучит слегка озадаченно и неуверенно, — Ну, ты чего? Но Джисон и сам не знает, чего он. Просто в какой-то момент все это стало слишком. Слишком долгий день, слишком много мыслей, переживаний, смешивающихся непонятных эмоций. — П-прости, — пытается собраться он, пытается утереть слезы, но те как назло льют из глаз с новой силой и лишь размазываются по лицу, — я сейчас… сейчас, прости, дай мне минуту. — Ничего, все хорошо, — ласково произносит Ли, и Джисон еще никогда не слышал, чтобы он так говорил хоть с кем-то. Он все пытается утереть слезы, поэтому не видит действий Минхо, только чувствует, как теплые руки притягивают к себе за плечи и нежно обнимают. Хан устал бороться с собой, думать, анализировать, поэтому позволяет себе уткнуться в ткань домашней футболки старшего и расклеивается окончательно, сам не понимая, да что с ним такое. Будто до этого момента он бежал марафон, собрав все силы, не давая и шанса слабостям, стараясь с каждым тяжелым шагом быть еще сильнее, еще быстрее, выносливее, жестче. Идти вперед, пока и вовсе не забудет слово «слабость». А теперь у него такое чувство, словно на этом бесконечном пути он набрел на домик, теплый, уютный, всегда ждущий, где ты можешь выдохнуть, дать выход усталости и вспомнить, что ты все-таки обычный человек. Побыть собой хотя бы несколько минут. Не сильным, не выносливым и не крутым. Такое ощущение, что со слезами с Джисона сходят все защитные слои, которые он цепляет на себя каждый день, и теперь он кажется себе особенно уязвимым. И как же хорошо, что сейчас рядом с ним тот, кто не будет за эту уязвимость винить или над ней смеяться. — Все хорошо, — успокаивающе говорит Минхо раз за разом, пока гладит плачущего человека в своих руках по лопаткам, по пояснице и снова по лопаткам. — Нет, не все, — хнычет Хан в его промокшую от слез футболку, — я только все порчу. Поступаю не так, говорю не то… Без меня вообще было бы лучше… всем в группе. Едва он успевает закончить фразу, как его лицо оказывается в чужих ладонях, и взгляд сталкивается с нахмуренным взглядом Минхо. Выглядит тот так, будто Джисон сказал что-то ужасное. От того, как близко они оказываются, от того, как на него смотрят, Джисон теряет нить собственной мысли, и лишь одинокая слеза стекает по щеке. Минхо медленно стирает ее большим пальцем, и Джисон неосознанно на миг задерживает дыхание. Он быстро забывает о причинах своих слез, о том, где они находятся, о парнях где-то в соседних комнатах, и когда Ли подает голос, не сразу вспоминает, о чем была речь. — Нет ничего плохого в том, что ты запутался или устал. Психанул, поругался с кем-то, — Минхо гладит его по щекам, гипнотизирует своими серьезными карими глазами, и поверить ему так легко. — Даже с вашими конфликтами и спорами, разве ты когда-нибудь думал, что без Чана, например, нам было бы лучше? — Нет, конечно, — фыркает Джисон сразу, даже не задумываясь. — А без Хенджина? Тут уж приходится поразмышлять и быть очень честным с собой. Хван раздражает так, что аж зубы скрипят, это буквально первый человек за жизнь Джисона, которого он действительно ненавидит, но как составляющая группы, черт бы его побрал, он важен. — Ну, нет. Не думал. — Вот и про тебя никто так не думает, — подводит Минхо, пока пальцы его скользят по шее Джисона и все так же успокаивающе поглаживают горячую кожу. — Мы все друг другу нужны, мы все — пусть и не идеальные, но все же элементы одной цепи. И Чан, и Хенджин. И я. И ты. На последних словах он осторожно поправляет упавшую на лоб Джисона прядь, заправляет ему за ухо, а затем и вовсе в задумчивости поглаживает и само ухо, останавливаясь на мочке и массируя ее. Все тело младшего в этот момент будто облили из ведра горячей водой, а сердце делает такой нереальный кувырок, словно Хан прокатился на том самом страшном аттракционе в Lotte World, которого всегда избегал. Уже не хочется плакать. Проблемы теряются где-то далеко. — Как же сложно быть элементом цепочки, — хотя уже успокоился, тянет Джисон все еще жалобно. Возможно, внимание Минхо понравилось ему чуть больше, чем следовало. — Я знаю, Джисон-и, — шепчет старший, снова притягивая к себе и мягко поглаживая запутанные волосы Хана. — Знаю.