Держи меня за руку

В тихое и безопасное пространство сна вплетается что-то инородное, постепенно его разрушая и разрывая на кусочки. — Джисон, — слышится где-то рядом и в то же время будто издалека негромкий голос. — Джисон-а! Глаза моргают несколько раз и спросонья выхватывают только футболку с котом, который лапками ест суши, и на секунду кажется, что Джисон все еще в абсурдном сне. — Джисон, — снова настойчивым шепотом зовет Минхо и постукивает аккуратно двумя пальчиками по плечу Хана, — мама зовет кушать. — Мама? — хрипит Хан и заставляет себя разлепить веки, но дается это тяжело. Пока что ему трудно вспомнить, кто такая мама. — Моя мама, — терпеливо поясняет старший, — мы все еще у меня дома. Город Гимпо, Корея, планета Земля, две тысячи восемнадцатый год от Рождества Христова. — Тс, не одолжишь своего чувства юмора, а? — шипит сонный Джисон и бросает подушку в шутника, натягивая одеяло до самого подбородка и отворачиваясь в другую сторону. Однако Минхо решается на подлость — стягивает с Джисона это мягенькое теплое одеяло, а потом и вовсе хватает его за запястье и с силой тащит на себя в попытке поднять непослушное тело. — А-а-а, хе-е-н, ты такой жестокий, — ноет младший, но немного попинавшись и проиграв, встает. Его запястье все еще в руке Минхо, и от этого касания в голове резко воскресают образы того, что было всего несколько часов назад, сонливость мигом пропадает, а взгляд широко распахнутых глаз обращается на старшего, затем на их руки и снова на старшего. Тот точно так же глядит на руки, потом на Джисона и быстро убирает ладонь. — Мама только что приготовила токпокки, — чешет затылок Минхо и смотрит куда-то в футболку Джисона, — хочет, чтобы мы поели, пока они горячие. Хану хочется вздохнуть, но он строго контролирует себя. Просыпаться в реальности, в которой произошел спонтанный поцелуй с другом — причем произошел совсем некстати, учитывая их род деятельности, время и вообще век, в котором они живут — и так нелегко. А когда еще и просыпаешься в том же пространстве, в котором обитают его родители, становится и правда тяжко. — А? Твоя мама? — Да, моя мама. Папа ушел на рынок, так что… Господи, что за диалог? Джисон ведет себя так, будто и правда забыл значение слова «мама», Минхо так и не заканчивает предложение, и теперь они просто стоят друг напротив друга глядя в рандомные точки комнаты. Пожалуй, им стоит поговорить о вчерашнем, хотя бы попытаться расставить все точки над i. Джисон, правда, не представляет, как начать этот разговор, и при одной мысли все в нем замирает, дыхание учащается и ладони потеют, так что он тратит секунд десять, чтобы просто заставить себя открыть рот. — Мальчики, — доносится мамин зов с кухни, избавляя от необходимости собираться с духом, — вы идете? Все остывает! — Да, мам, уже идем! — откликается Ли. — Вам добавить сыра к токпокки? — долетает новый вопрос. Для такого простого вопроса Минхо размышляет долговато, но все же отвечает отказом. — Я пойду умоюсь и спущусь тогда, — говорит Хан Минхо. — Да, — медленно кивает тот, и оба так и продолжают стоять на месте, — ну да. Я буду внизу. Вроде, ничего и не произошло такого, но у Джисона щеки горят, будто он стоял близко-близко к костру, и как только он попадает в ванную, открывает холодную воду и несколько минут просто умывает ею лицо. «ЧЕРТ, БЛИН, КАК ЖЕ СЕБЯ ВЕСТИ?!» — звучит громким объявлением тревожная мысль, стоит взглянуть на свое мокрое красное лицо в зеркале. И чем больше он пытается понять, тем более разрозненными становятся мысли, бьющиеся об стенки мозга подобно беспомощно машущим крыльями умирающим мотылькам. Замечательно было бы, если бы была возможность просто вести себя адекватно. Но Джисону кажется, что ею он и так не обладал никогда в жизни, а сейчас — тем более. Пока чистит зубы, хочется потянуть время и подольше оставаться в небольшом уединенном пространстве, однако если он проторчит тут полчаса, это точно будет странным. Да и Минхо слишком хорошо его знает — сразу все поймет. Вниз он бредет, как на экзамен, а когда заходит на кухню и встречается с ним взглядом, на секунду останавливается как-то на автомате, а чувства превращаются в эмульсию — в то, что состоит из двух совершенно не смешивающихся элементов. Здесь и смятение, и радость, от которой сердце сжимается в теплый плотный комочек. И тяжесть в груди, и приятный трепет просто от того, что Минхо здесь, настоящий и живой, вот так близко. — Здравствуй, Джисон, — мама Минхо возвращает его в реальность теплым приветствием, и только сейчас он осознает, что из-за того, что смотрел на ее сына, даже не заметил ее саму, даже не поздоровался, и теперь поспешно кланяется. — Садись быстрее. Надеюсь, ты любишь токпокки, — говорит она, суетясь на кухне. — Если будет мало риса или кимчи, не стесняйся сказать. — Да, спасибо, — скромно кивает Хан и садится рядом с Минхо. Возможно, стоило сесть напротив, но он действует, скорее, по привычке, и отчего-то так сразу чувствует себя безопаснее. Даже воздух будто становится теплее. — Почему ты не захотел сыра, малыш? — удивляется женщина, глядя на Минхо и ставя перед парнями большую тарелку с ароматными токпокки в красном соусе. Затем поворачивается к Джисону, — Минхо — сырная душа! Обычно добавляет сыра больше, чем самих токпокки! — А, ну… — откликается сам объект обсуждения, хотя и выглядит при этом так, будто здесь только его телесная оболочка, сознание же где-то далеко, — Джисон не любит добавлять сыр в токпокки. Мама молчаливо кивает, а Джисон во все глаза таращится на старшего. Когда он вообще успел это запомнить? Да и Хан не то чтобы прям совсем не любит сыр в этом блюде, просто предпочитает не добавлять, так что мог бы и потерпеть. — Да ладно, не надо было… — мямлит он, ощущая вновь начавшую приливать к щекам кровь, и тупит взор. — Да нет, все нормально, — также скомканно бормочет и Минхо, — мне не принципиально. — Да мне тоже. Если ты хочешь, мы можем добавить. — Не хочу. На этом разговор заканчивается, и только металический звук, с которым мама кладет мисочку с редькой на стол, нарушает тишину. У Джисона ощущение, будто все в том, как он сидит, как говорит, как смотрит, выдает ей, что что-то между ним и Минхо происходит. От этого он старается вести себя более естественно, выпрямить спину, не разговаривать с ним слишком оживленно, но тогда выходит еще ненатуральнее, и теперь он чуть ссутуливает спину. Надо было точно садиться напротив. — Как тебе спалось на новом месте, Джисон? Минхо не пинался? Мама Минхо ведет дружелюбный диалог, весело усмехается, пока наводит порядок на кухне, Джисон же просто смотрит в стол. — Нет, он… — начинает Хан, но, отвлеченный картиной перед мысленном взором, так и не договаривает. Что он хотел сказать? «Он держал меня за руку, пока мы засыпали»?! Окончание фразы так и остается висеть в воздухе, а сам Джисон не замечает, как усердно нарезает токпокки на мелкие-мелкие кусочки, хотя и едят их целыми. Минхо глядит в его тарелку с задумчивым видом. — Я не пинаюсь во сне! — с возмущением он присоединяется к разговору, спасая младшего от необходимости что-то отвечать. — А вот Дуни вел себя очень неприлично — предал меня и ушел к Джисону! — Правда? Ему так редко кто-то нравится! Поверх беспокойности Джисона ложится мягкий слой приятного теплого чувства — почему-то ему было важно понравиться котам Минхо — но насовсем это ее не убирает. Это словно кто-то налил сладкого меда поверх очень острого блюда. Так же странно. Нож в руке Джисона все продолжает измельчать токпокки, затем переходит и на кимчи, пока кончик его случайно не проходится с противным скрежетом по тарелке. Тогда ладонь Минхо накрывает держащую нож руку, поглаживает и торопливо, пока мама не увидела, убирает. Взгляд сам собой обращается к нему, встречается с, пожалуй, такими же, как сейчас у него, глазами — широко раскрытыми, с затопляющими радужку огромными зрачками. Секунда сменяет другую, время перестает бежать слишком быстро и замедляется, а скромная улыбочка старшего, личная, говорящая, напоминает еще одну ложку меда. Хану хочется понять, о чем же он сейчас думает. Что бы сказал, будь они одни? И что бы сказал он сам? Из коридора доносится щелчок двери, и оба, не сговариваясь, одновременно отворачиваются друг от друга и утыкаются в тарелки. Услышав звук, женщина торопится к его источнику — это Ли старший вернулся домой, и теперь до кухни долетает лишь приглушенный разговор и шорох пакетов. На кухне тем временем никто не роняет ни слова, и только стук палочек о тарелки хоть как-то разбавляет густую тишину. Возвращаются родители вместе, мужчина здоровается с сыном, хлопает его по плечу, задает пару вежливых вопросов Джисону и переключается на распаковку купленного. Жена же с интересом разглядывает продукты и относит в холодильник, пока они тихо обсуждают бытовые мелочи: что приготовить из этой рыбы, покупал ли он овощи в лавке у тетушки Ан и зачем опять взял этот дорогой виноград. — Да ладно, ты же любишь, — оправдываясь, пожимает плечами папа Минхо. — Ну ты… — качает головой мама, но так и не заканчивает — мешает растянувшаяся на лице улыбка. Интересно, каково это — быть настолько привыкшими друг к другу? Раньше, со своими родителями, Джисон особо не задумывался об этом, а сейчас задается вопросом, как это так — считать родным совершенно чужого по сути человека? Любить кого-то не из-за того, что у вас общая кровь, и не из-за того, что в вас говорят гормоны и мимолетная влюбленность, вот так, столько лет? Он аккуратно косится боковым зрением на Минхо, но не позволяет себе смотреть дольше секунды, хотя даже за эту секунду сердце успевает сделать маленькое сальто. Так странно рассуждать о любви, когда только вчера у тебя был первый в жизни поцелуй. После завтрака Минхо принимается все убирать и мыть посуду, и Джисон тоже вскакивает с места — старший и так слишком много для него делает. Все-таки если может помочь ему хотя бы незначительно, Хан это сделает. Может, лет через сто этих мелочей и станет достаточно, чтобы его отблагодарить. — Чем помочь? — отчего-то очень тихо, хотя ничего секретного в вопросе нет, спрашивает он, подходя к Ли. — Все нормально, не заморачивайся. — Нет, хен, но я хочу, — тянет младший и теребит пальцы. Минхо кидает на него быстрый, примерно полусекундный взгляд и снова утыкается в посуду. — Хм, — размышляет он, — можешь взять вон то полотенце и вытирать мокрую посуду. — Угу. Диалог их звучит так, будто они вчера познакомились. И теперь, когда они снова молча стоят у раковины, в каждом их действии чувствуется недосказанность, каждое из них ощущается частью спектакля, в котором они вдруг оказались актерами. Причем, не очень хорошими. Актерами-новичками. К счастью, актеров в спектакле «непринужденное сосуществование» прерывает обсуждение родителями дальнейших планов. Отец как раз предлагал прогуляться по одному парку, где они часто бывали, когда Минхо был маленьким. Если бы у Джисона спросили, как он согласился, как собирался и как садился в машину, он бы не смог ничего сказать. Он просто отвечал утвердительно на все, что ему говорили, и, как робот, делал все необходимые действия, что от него требуют обстоятельства. Во-первых, диктовать свои правила и отказываться было бы просто невежливо — в конце концов, это он вторгся в выходные Минхо, которые он должен был провести с семьей. А во-вторых, сейчас весь его мыслительный процесс направлен на то, чтобы контролировать себя: свои жесты, то, как близко он может позволить себе подойти к старшему, свои взгляды. Взгляды — особенно. Пока они едут в машине, в его голове и вовсе затягивается долгое размышление о том, а не лишний ли он тут. Влез в семейное времяпрепровождение. Да и интересную компанию он из себя не представляет — сидит вот и молчит. Родители Минхо разговаривают как ни в чем не бывало: обсуждают повседневные темы, изменившиеся места Гимпо и детство сына, но наверняка не могут не думать о том, что Джисон странный. Странный молчаливый чудак. Уж Джихо сто процентов был повеселее, поактивнее. Хан знает это, потому что более тихих и зажатых людей, чем он сам, пожалуй, быть не может. С того момента, как он открыл сегодня глаза, он потратил столько энергии, чтобы хотя бы изображать спокойствие, что теперь единственное, на что он способен — это смотреть в окно слепым взглядом да кусать губы. Он не может сделать даже самое простое — хотя бы притвориться нормальным человеком и не наполнять воздух неловкостью одним своим присутствием. А еще он чувствует на себе взгляд Минхо, долгий и внимательный, и расслабиться это совсем не помогает. Стоит им добраться до пункта назначения — милого зеленого парка, живописно расположенного прямо на берегу реки Хан — как он выходит из машины и набирает полную грудь воздуха. Выдыхает, и, кажется, свежий воздух помогает унять внутреннюю дрожь. Минхо огибает машину и пристраивается рядом, в то время как его родители ускоряются и идут чуть поодаль спереди. И тогда новая волна беспокойств подступает к и так замученному мозгу, заставляя Джисона задаваться одним вопросом за другим. Отошли ли родители специально? Мама Минхо вполне может что-то подозревать. А если они снова заведут какой-то неудобный разговор, как вчера? А если кто-то из прохожих их узнает и посчитает подозрительным то, что Джисон вдруг проводит выходные с Минхо в его родном городе с его семьей? Это вообще может показаться подозрительным, или Хан надумывает? И почему никто его не предупреждал, что симпатия — это не как в фильмах: только легкость, смех и бабочки в животе? Потому что бабочки-то на месте, но есть ощущение, что летают они не только в животе, но и перемещаются в легкие, мешая дышать, заполняют мозг, трепещут в нем своими крылышками в пыльце, лишая сознание всякой ясности. Может, это работает только с нормальной симпатией, а не как у него? Реальность словно насмехается над ним, ведь ровно в тот момент, когда Хан прикидывает, не слишком ли мало расстояние между ним и Минхо, тыльные стороны их рук случайно касаются при ходьбе. Он отдергивает ее мгновенно, как ужаленный. Старший на несколько секунд сжимает ладонь в кулак и разжимает, и Джисон не может понять этот жест. По идеально ровному лицу старшего угадать его эмоции и вовсе невозможно. Если они вообще есть. Они идут вперед, по ухоженной тропинке парка, но Хан не может насладиться ни пением птиц, ни свежим воздухом или видом на реку, полностью пропадая в глубинах самого себя. Самое худшее — при всех тревогах ему в то же время хочется как бы невзначай оказаться к Минхо поближе, чтобы их руки снова соприкасались. Или положить голову ему на плечо. Или даже вообще взять его ладонь в свою, почувствовать его уже такое знакомое тепло. Но он не может. Просто не может. — Минхо! — зовет вдруг госпожа Ли и машет им рукой, ожидая пока они догонят. — Мы пойдем найдем лавочку, хорошо? — Да, я сегодня так набегался по рынкам и магазинам, — цокает ее муж. — Хорошо, — кивает Минхо, — мы пока погуляем. Родители сворачивают на дорожку справа, и Джисон с Минхо продолжают брести без особой цели уже наедине. Идут они довольно долго, то переглядываясь, то нарочно смотря только вперед, пока не оказываются на зеленой, укрытой шапкой деревьев аллейке. Направление это, видимо, не особо популярное, и людей здесь почти нет, отчего напряжение Джисона медленно, но верно отступает. — Здесь здорово, — решается он наконец закинуть удочку в омут их молчания. — Ага, — соглашается старший, пиная ногой листик на асфальте, — мы тут гуляли, когда я был маленьким. — Да, я так и понял. Больше ничего Джисон придумать не смог, поэтому они снова идут молча. «Молодец, просто потрясающие навыки общения!» — мысленно орет он на себя. Однако неожиданно воодушевленный голос Ли заставляет отвлечься от собственных дум: — О! — он указывает куда-то пальцем, на небольшой киоск, — точно такой же! — Чего? — Подожди здесь! С этими словами Минхо убегает к киоску, оставляя ничего не понимающего Джисона стоять посреди аллеи. Лишь спустя несколько секунд Хан «размораживается» и следует за старшим. Стоит подойти, как в руке сам собой оказывается вафельный рожок с красно-розовой башенкой пломбира. Расплатившись, Ли забирает и второй рожок — шоколадный, видимо — и отвечает наконец на растерянный взгляд младшего. — Мягкое мороженое, — кивает он утвердительно, будто это было тем, чего Хан не понял. — Оно продается здесь еще с тех пор, как я был маленьким! Я всегда выпрашивал у родителей его. Ходил в этот парк, пожалуй, только ради него. Теплая усмешка Минхо заражает и Джисона. Он пробует верхушку розовой башенки, и улыбка только разрастается. Клубничное. Если бы он выбирал сам, взял бы именно такое. — Вкусное. Спасибо, хен! — смотрит он на старшего. — Да ладно, — бурчит Минхо, избегая зрительного контакта, и указывает на лавочку, — давай сядем. Они устраиваются на лавочке под раскидистым деревом, и постепенно Джисон начинает замечать и зелень вокруг, и проникающий сквозь листья солнечный свет, и то, какая приятная погода, и какое вкусное мороженое. Даже на поговорить тянет. — Малыш? — с ухмылкой достает он слово из своей памяти, однако судя по быстро моргающим ошарашенным глазам Минхо, кажется, понимают его неправильно. — Ч-что? — А, — Хан с ужасающим опозданием осознает, как это прозвучало, — ну, я к тому что… Твоя мама называет тебя «малыш»? Так забавно. Хотя пока он выталкивает из себя остаток предложения, самому ему уже ничуть не забавно. Вот идиот. — Мда, — качает головой Ли, откусывая мороженое, — эти выходные посвящены тому, чтобы меня опозорить. Вид у него холодный и отстраненный, и только кончики ушей густо краснеют. — Да ладно! Это так мило. Малыш, — все же хохочет Джисон, замечая эту деталь. В ответ он удостаивается крайне грозного взгляда, из-за чего только становится смешнее. Настолько, что он даже не сразу замечает, как мягкий пломбир вылетает из рожка и приземляется прямо на асфальт. Успокоившись, Хан какое-то время разглядывает пустую вафельку, несколько секунд висит тишина, которая внезапно прерывается громким и совершенно безудержным смехом Минхо. Джисон крутит какое-то время бесполезный теперь рожок и, насупившись, складывает руки на груди. — Дурак, — он толкает коленкой коленку Минхо. — А сам-то, — все еще борясь со смехом, старший толкается коленкой в ответ. — А сам? Еще один толчок. — А сам? И еще один. Теперь Джисон выбирает другую тактику — молчание с легким наступанием на белый носок кеда хена. Конечно, в ответ наступают на его кроссовок, затем он снова атакует кед, пока Минхо не сдается: — Ладно, — все еще солнечно улыбается он, — держи. И протягивает свое шоколадное мороженое, пустой рожок забирая себе. Джисону, откровенно говоря, и хочется, и как-то неудобно, поэтому для вида он немного мнется и все же берет предложенное. — Спасибо, — пытается звучать он обиженно, но предательский смешок все равно вырывается. А мороженое оказывается ничуть не хуже, чем клубничное, и даже почти получается не думать о том, что Минхо тоже его облизывал. И о том, что сам он теперь грызет сухую вафлю без всего. Мысленно Хан делает пометку в голове, что любимый вкус у Минхо — шоколадный. Надо запомнить. Борьба в стиле воспитанников детского сада прекращается, и только их коленки по-прежнему касаются друг друга. Людей вокруг совсем нет, и Джисон впервые за такое долгое время расслабляется. Выдыхает. Позволяет себе забыть о страхах и о том самом огромном вопросительном знаке, что висит между ним с Минхо. Сейчас ему просто хорошо несмотря ни на что. Это даже странно — как Минхо одновременно может служить и источником тревоги, и тем, что ее унимает. Оксюморон какой-то. Это даже можно было бы превратить в интересную строчку для песни, но для этого нужен нормально работающий мозг. А с работающим нормально мозгом пока проблема, потому что Джисон ощущает на себе взгляд Ли. Лишь спустя какое-то время он решается прекратить делать вид, что не замечает этого, и тоже смотрит на него. В глаза цвета теплого кофе, что точно так же глядели на него вчера, прежде чем их обладатель его поцеловал. В глазах этих плещутся воспоминания обо всем, что случилось, касающиеся этого слова и мысли, недоступные Джисону, но которые он так хочет разгадать. Возможно, единственный способ — спросить напрямую, но это так страшно. Как шагнуть в дверной проем, за которым клубится абсолютная непроглядная темнота. На губах у Минхо по прежнему играет легкая улыбка, с которой он смотрит на младшего. Джисон же пока не понимает, что это за сверхъестественная сила, но каждый раз, когда Минхо улыбается ему вот так, его собственные губы и сами вдруг изгибаются. Сердце его замирает на несколько мгновений, когда Ли склоняется чуть ближе к нему и проводит большим пальцем по его губе. На пальце остается капелька пломбира — коричнево-розовая. Хану требуется время, чтобы осознать этот жест и успокоить сердце. — Хен? — наконец удается произнести ему сдавленно. — М? — все так же смело и спокойно (и как ему удается?!), сохраняя зрительный контакт, спрашивает Минхо. — Что сейчас происходит? Ну… между нами как бы? Тихо выдохнув через нос, Ли опускает голову, но затем снова возвращает взгляд к лицу Джисона. Рука его, словно действуя по своей воле, берется за тонкую прядку и аккуратно заводит за ухо. — Не знаю, — почти что шепчет он, задерживая ладонь у лица Хана. Возможно, Джисон услышал бы что-то еще, что-то важное и такое сейчас нужное. А может, сказал бы сам. Или, может, они просто сидели бы вот так, слишком близко друг к другу, пока забытое мороженое в его руке не потекло бы по пальцам. Однако громкий вскрик чьего-то режущего слух голоса, за которым следует взрыв гогочущего смеха, за секунду заставляет парней отодвинуться друг от друга, оставив только горящее лицо и все еще беспокойное сердце в качестве напоминания. Компания шумных подростков, смеясь и громко болтая, проходит мимо, но ни Джисон, ни Минхо больше не рискуют снова подвинуться ближе.