Держи меня за руку

Весь оставшийся вечер Джисон ощущал себя так, будто его против воли запихнули в фильм и сказали играть нормальность. И актер из него выходил не очень. Все парни вокруг него тоже, вроде, и пытались вести себя как ни в чем не бывало, будто и не сбегал он на целый день, но их выдавал то мимолетный встревоженный взгляд в его сторону, то слишком дружелюбное предложение поесть, посмотреть шоу, отдохнуть. Даже Хван пару раз глядел на него как-то слишком уж серьезно, и Джисон невольно задавался вопросом, кто и что о нем знает. Рассказал ли что-то Чан? Тот был так молчалив, что с трудом верилось, что после их пересечения на кухне он вообще открывал рот. Тогда, может, кто-то успел догадаться и так? Наверняка. Сто процентов. С Минхо они пару раз пересекались в коридоре и на кухне, но кто-то все время был рядом, поэтому они просто молча смотрели друг на друга, говоря только взглядами. И вот, направляясь в компанию утром следующего дня, Джисон чувствует себя школьником перед финальным экзаменом. Экзаменом, от которого зависит вся жизнь. Что, если лидер хочет рассказать менеджерам или вообще директору? Обсудить эту ситуацию всем вместе? Его молчание держало в диком напряжении, и совершенно невозможно было угадать, что у него на уме. Хорошо, что из-за нервов Хан не смог позавтракать, потому что сейчас бы его наверняка стошнило. Минхо идет в паре метров от него и лишь иногда кидает едва заметный взгляд в его сторону. И, словно чувствует его настроение на расстоянии, подходит ближе, несколько секунд идет рядом и уже около самого входа в компанию, не смотря на Джисона, на миг сжимает его руку в своей. И тут же отходит. Странно, но от этого маленького жеста становится легче. Все-таки он не один. У него есть кто-то, кто будет рядом с ним в этой ситуации, как бы плохо она ни обернулась. И он должен быть таким же смелым и держать себя в руках для Минхо. Хотя не так-то это и просто. Потому что как только они заходят в здание и направляются к лифтам, у Чана звонит телефон. Взгляд его тут же становится вдумчивым, а тон уважительным. Так он разговаривает только с одним человеком. — Пидиним зовет нас к себе, — поясняет он, переводя взгляд от Чанбина к Джисону. Ох… Мысли тут же пускаются в стремительный бег, и одна плохая догадка обгоняет другую. Кто-то что-то узнал? Их с Минхо заметили в Гимпо? А что, если это из-за того глупого видео из инстаграма? Или руководство просто так догадалось, потому что Джисон вечно неосознанно выдает себя?! Директор что, собирается обсуждать это вчетвером, с ним, Чаном и Чанбином? А Минхо? Почему без Минхо?! А что, если его снова захотят выгнать? Черт, черт, черт. А еще ведь наверняка придется объяснять свое вчерашнее отсутствие… В тишине лифта кажется, что дыхание Джисона громкое, как старый поломанный вентилятор, и он сжимает и разжимает кулаки, чтобы успокоиться. Не помогает. На третьем этаже остальные парни выходят, чтобы отправиться учить хореографию для предстоящего клипа, и Хан ловит взгляд Минхо, пока тот ловит его. Джисон даже пытается приободряюще улыбнуться, хотя и выходит жалко. И вот закрывающиеся двери отрезают их друг от друга. Песня Hellevator еще никогда не была настолько жизненной… Лифт довозит троицу до последнего этажа, и на ватных ногах и с забитым ватой сознанием Хан бредет за Чаном и Чанбином, сидит в коридоре у кабинета, дожидаясь приглашения, и кусает губы. Молчание между ними тремя тоже не слишком помогает. Когда они дожидаются приглашения в кабинет директора, Хану кажется, он сейчас в обморок грохнется, поэтому на стоящий за длинным столом стул едва не падает. Как назло, разговор начинается с вежливых «как ваши дела?» и «как вы провели выходные?». Голос мужчины звучит мягко, но Джисон знает, что за этим может последовать что угодно. — Я хотел обсудить с вами кое-что. Вот оно. Можно сразу вызвать скорую на всякий случай. Джисон этого точно не выдержит. Втроем парни послушно кивают. — Есть один момент… Да блять. — Текст одной из ваших песен кажется слишком вызывающим. Вы еще не настолько известны и популярны, чтобы… На этом моменте слух Джисона просто отключается, потому что… что? Какой еще текст? Их с Минхо не собираются выгонять? Он про них не узнал? — Я понимаю, что весь альбом уже дописан, но, думаю, стоит переделать некоторые моменты. Чан с Чанбином снова кивают, пока Джисон существует в своем мире и вникнуть просто не может. А как же вчерашний прогул? Неужели кто-то из друзей его отмазал? Более-менее он приходит в себя уже в их студии звукозаписи, где они сели втроем у ноутбука Чана. — Нам нужно исправить текст за сегодня и как можно побыстрее завтра перезаписать, — размышляет лидер, всматриваясь в экран с текстом, — есть идеи, чем заменить вот эти строчки во втором куплете? Джисон же не слишком представляет, какие усилия нужно приложить, чтобы он сейчас начал думать именно о текстах. Он слышит, как предлагает какие-то варианты Чанбин, но сам не может не гадать, что теперь стало с его отношениями с Чаном. Он разочарован? Почему даже не сказал ничего? Может, он надеется, что они с Минхо и сами осознают свою ошибку от одного его громкого взгляда и остановятся? Ну уж нет. Не вариант. Тогда выходит, что теперь между ними всегда будет эта гнетущая недосказанность? Они всегда будут обсуждать только рабочие вопросы, останутся коллегами, но не друзьями? Теперь Джисон постоянно будет ощущать вину, а взгляды его хена будут исключительно укоризненными? Вот и сейчас он не сразу, но все же чувствует, как Чан выжидающе смотрит на него, и от этого хочется сжаться в комочек и залезть под стол. — А, ну… эти строчки, — Хан усиленно вчитается в текст, но он кажется бессмысленным, словно он не принимал участия в его написании, — они и так хороши… Я не… не знаю, что тут можно исправить. Взгляд Чана задерживается на нем так долго, что Джисон прикусывает губу с внутренней стороны до крови. А потом они с Чанбином просто возобновляют свое обсуждение, будто третьего человека и нет тут вовсе. Но сейчас он просто не готов. Если и думать о музыке, то Джисону хочется сказать ею что-то пронзительное и настоящее, что-то, что буквально рвется из груди и разрывает на части, а не писать самоуверенные строки про собственную крутость. Ему бы написать песню, которой он отдаст частичку своей души, словно вместе с ней он поделится и частью боли. С песней ему хочется быть честным. Открытым, уязвимым и совсем не крутым. Но к чему кому-то эти его желания, от которых сейчас ноль толка? От него теперь ни текста качественного не дождешься, ни нормальных танцев. Вот он и сидит несколько часов, изображая из себя пустое место и с каждой секундой все четче ощущая свою бесполезность. — Ладно, нужно сделать перерыв, — встает Чан, потягиваясь. — Ага, я такой голодный, что стол сейчас съем, — зевает Чанбин. — Я зайду в наш кафетерий. Что ты будешь? Чанбин тратит три минуты, мечтая о возможных вариантах обеда, а когда останавливается, Джисон пропускает обращенный к нему вопрос мимо ушей. — Ч…чего? — сутуло сидя на стуле и как-то съежившись, он поднимает голову на лидера. — Я говорю, ты будешь есть? Он так спрашивает… будто ничего не произошло. Будто не было вчерашнего дня, когда он застал их с Минхо, не было всех тех пререканий до этого и всех тех разов, что Джисон закатывал на него глаза. Будто они просто друзья. Эта мысль дергает за какую-то чувствительную ниточку в сердце, и он теряется еще больше, настолько, что утыкается глазами в стол и не отрывается от белой ровной поверхности. — Ну… наверно. Если вы будете… — Я знаю, ты не особо любишь всю эту полезную еду, но манду с овощами там неплохие, взять тебе? Или салат с тофу? Еще немного, и Джисон подумает, что вернулся в прошлое. Где они были единой дружной командой. — Да, возьми, — едва различимо отзывается он, все еще обращаясь к столу. — Манду или салат? — Салат. — Тогда я возьму еще какого-то мяса, от одного салата энергии у тебя… эй, чего такое? Чан останавливается резко и с выражением шока на лице, когда наконец замечает, как с опущенного лица Джисона на поверхность стола капают одна за другой слезы. — Эй, ты чего?! — тянет Чан, и в голосе его даже появляется испуг. — Хен… — всхлипывает Джисон, пытаясь утереть мокрые глаза тыльными сторонами ладоней. — Ты… ты не ненавидишь меня? — О чем ты вообще? — растерянно спрашивает Чанбин и трепет того по волосам. Хан же уже не может остановиться. Слезы так и текут, словно где-то в его душе прорвало дамбу, и теперь все эмоции выливаются из солено-горького озера его чувств. — Я знаю, что от меня сплошные проблемы, и что всем и без меня сложно, и… Договорить не выходит, потому что позорный плач опять сжимает горло, и приходится делать паузу на вытирание слез. Чан эту паузу использует, чтобы сесть на корточки рядом с ним и откинуть со лба прядки волос. — Что ты такое говоришь?! Конечно, я тебя не ненавижу. Я был зол на тебя, когда ты относился к работе спустя рукава, но… — видно, что даже Чану слова даются нелегко, и эта ситуация застала его врасплох, — но и ты не разговаривал со мной. Я был зол на тебя, ты на меня. Это не значит, что мы больше не друзья! Ну, я так надеюсь… Я и правда считаю, что в той ситуации с Хенджином тебе стоило извиниться перед учителем, и ты был не прав, но… И я тоже делаю ошибки. И Чанбин, и Хенджин. Думаешь, я не сделал ему серьезный выговор, когда мы остались наедине? — А когда на недавней записи у меня было слишком хорошее настроение и я постоянно шутил, — вспоминает и Чанбин, — он так сказал мне сосредоточиться и так на меня посмотрел, что я думал, вылечу из группы. У Джисона даже вырывается смешок сквозь слезы: — Ты тоже так думал? — Подождите, — хмурится Чан и переводит взор с одного на другого и обратно, — я что, правда произвожу такое пугающее впечатление? — Да. — Есть такое, — отвечают парни в один голос. — Черт… — лидер, кажется, над чем-то задумывается и качает головой. — Я даже не думал, что… Давайте так. В следующий раз, когда мы будем друг другом недовольны, мы просто поговорим, да? Спокойно, без обвинений и обид. Наверно, я и правда перегибаю иногда палку и не замечаю… Я просто хочу как лучше, но, видимо, получается не всегда. Я постараюсь быть помягче, хорошо? — Дело не в тебе, — шмыгает носом Джисон и впервые за долгое время решается посмотреть Чану в глаза, — Я знаю, что это я веду себя как дебил. Не понимаю, почему. Оно постоянно само так выходит, ничего не могу поделать с этим! Так что… прости меня, хен… Я… Я попытаюсь вести себя взрослее. И ты, хен, — он поворачивается на стуле к Чанбину, — прости, что бываю придурком. Я правда-правда вас уважаю и хочу, чтобы мы и дальше были друзьями… На этих словах его голос надламывается, и новая порция слез наполняет глаза. — Ну-ну, — усмехается Чан, прижимая его к себе и поглаживая по спине, — из-за рабочих моментов мы не перестали быть друзьями. — Правда? — бурчит младший куда-то в его плечо. — Правда. — И даже… — пару раз всхлипнув, решается спросить Хан, — даже то, что мы с Минхо… Ты не можешь не злиться на меня. На нас. Старший вздыхает. — Я не злюсь. Я просто немного… был в шоке. Я первый раз являюсь лидером группы, понятия не имею, что я должен вам сказать. Компания запрещает нам пока встречаться с кем-то, но вряд ли они предполагали, что получится что-то такое. — Да о чем вы?! — вмешивается Чанбин. Джисон с Чаном переглядываются. Хан набирает полную грудь воздуха, отрывает рот, но быстро выдыхает, так и не решившись. Затем изображает какой-то жест в воздухе, будто может объяснить все так, и тоже опускает. — Мы с Минхо встречаемся, — резко, как с отрыванием пластыря, выпаливает он все же и боится даже смотреть на друга. Долгих пять секунд в студии стоит оглушительная тишина. А затем помещение вдруг заполняется отрывистым и громким смехом Чанбина. — Чани-хен, ты должен мне двадцать тысяч вон. — Shit, и правда! Я думал, ты несешь какой-то бред, когда ты это говорил! Хан не сразу понимает, о чем речь, а когда догадывается, мозг уже и не знает, какой эмоцией реагировать. Только усталостью. — Ты что, тоже догадался? — Тоже? В смысле «тоже»?! — Похоже, что по мне уже все вокруг все поняли до меня самого. Уж не знаю, что я делаю не так, как нормальные люди. Хожу, разговариваю, смотрю? — А ты, значит «ненормальный?» — приподнимает бровь Чан. — Получается, что не совсем. — А можно поподробнее? Что значит это твое «нормальный», а что «ненормальный» в твоем понимании? — Ну, вот ты, например, нормальный. Старший на это только фыркает. — Я, как выяснилось, людей распугиваю одним своим взглядом. Не похоже как-то на нормальность. — Ага, а еще он все наши зубные щетки в ванной каждый день расставляет по цветам, — добавляет и Со. — И правда, — хмыкает Хан, но все же продолжает упираться, — тогда ты, Чанбин-хен. Ты нормальный. — Он спит с плюшевой игрушкой. — Эй! — возмущается тот на всю студию. — Мы можем просто сойтись на том, что мы все тут не очень нормальные? — Ну да. Как и все люди на земле тогда уж, — комментирует Чан, садясь на диванчик у стены. — И вообще, — Чанбин чешет голову, — при чем тут ты? Я про Минхо-хена говорил… Он же еще с самого шоу от тебя не отходит. Да он, блин, тебе пот со лба вытирает салфеточкой во время дэнс-практик. Как тут можно было не догадаться?! Учитывая, что на хена это вообще не похоже. — Он не вытирает мне лоб салфеточкой! — Ну вообще-то… — Чан поджимает губы, пытаясь побороть смех, но безуспешно, — да, он делал так пару раз. И почему я не обращал внимания на это?! Улыбка одолевает и Чанбина. Он прикрывает рот рукой и теперь сам смотрит все в тот же стол. — Смешно вам?! А мне не смешно! Вы представляете, как мне было тяжело от этого вот всего? — Конечно, конечно, — кивает лидер. — Наш Джисон-и теперь такой взрослый! Первый из нас завел отношения! — Ой, катись ты. Больше ничего вам не расскажу! — Ну прости, — Чан кое-как пытается вернуть себе серьезность, — это истерический смех. Из-за стресса! У меня после вчерашнего захода в свою же комнату, кажется, появилась пара седых волос. — Вот так-то. Я тут уже мысленно вещи собирал, чтобы сваливать и возвращаться обратно к семье, а ты даже не устроил достойную нервотрепку! Я встречаюсь с… ну, парнем! Старший выдыхает и все-таки отбрасывает шутки. — А смысл устраивать нервотрепку, Джисон? Не буду врать, что меня не волнует факт того, что кто-то завел отношения сразу после того, как мы все подписали контракт, в котором обязались еще три года этого не делать. Волнует ли меня факт того, что это произошло именно с парнем? Да как-то пофиг. Просто надеюсь, что вы понимаете, какая на вас ответственность. Что вас не должны застать за чем-то… романтическим. Вы должны контролировать каждое свое действие. Даже когда вам кажется, что вокруг никого нет. И надеюсь, для вас это не просто какая-то игра. — Если бы это было игрой, я бы выбрал что-то полегче, — невесело откликается Хан. — Ни я, ни даже пидиним не можем отменить чьи-то чувства, так что придется как-то выкручиваться. Не знаю пока, как. Но будем решать все по ходу. Думаю, в компании кому-либо из персонала тоже пока не обязательно об этом знать. Джисон согласно кивает. — Вы сможете сохранить это в секрете? Только между мемберами, Джисон? — Да. — Уверен? — Ну… я не хочу бросать музыку и вас тоже. Минхо — тем более. Так что мотивация у меня более чем сильная, — хмыкает Джисон. Старший смотрит на него пару долгих секунд и, видимо, отыскав в его взгляде то, что хотел, поднимается с дивана и хлопает в ладоши. — Ладно. А теперь давайте наконец пообедаем. У нас сегодня много работы. Он уходит за обедом, и Джисон впервые за так много дней наконец вдыхает свободно. Это странно, потому что он прекрасно осознает, что трудности точно еще не позади. Но чувство, что тебя принимают, каким есть — с дурацкими колкостями, страстью к спорам и совершенно неуместной влюбленностью — неплохо так бодрит. — Зато… — Чанбин прочищает горло, нарушая тишину студии, — теперь у нас есть кто-то, кто сможет писать хорошие тексты о любви для следующих альбомов. Джисон сначала лишь фыркает и слабо пинает друга под столом. А потом из груди вырывается новый смешок, и еще один, да и Чанбин начинает заразительно хохотать, и вот уже Хан тоже не может сдержать собственный смех. Он скучал по этому. Даже сам не понимал, насколько. И есть всего одна вещь, которая не дает расслабиться до конца. Может быть, и она когда-то перестанет иметь для него значение.