Держи меня за руку

С каждой преодолеваемой им ступенью, Джисон кажется себе все глупее. Как этот его импульсивный побег выглядит в глазах других? Ступень, еще ступень. «Они боятся потерять меня или просто одного из рэперов группы?» Еще три ступени. Как объяснить им логику его и всех его тараканов в голове? Последние три ступени, и вот входная дверь перед ним пугает своей неминуемой близостью. Повороты ключа в замке звучат подобно обратному отсчету во взрывчатке из фильмов. Затаив дыхание, Джисон заходит в пустую прихожую квартиры, а уже через секунду слышит звук торопливых шагов. Внезапно хочется попятиться к двери, сбежать, пока не поздно, однако он так и застывает на месте. — Хен? — тоненький голос Чонина обращается к нему, пока сам Чонин хлопает на него глазами и переминается с ноги на ногу. — Это он, это он?! — звучит со стороны их комнаты громкий суетливый вопрос Чанбина, а за ним снова быстрые шаги. Одновременно с этим открывается дверь в другой комнате, и на шум выходят Феликс с Сынмином. А уже через секунду у Джисона начинает кружиться голова, потому что его вдруг окружает слишком много всего и сразу. — Эй, ты знаешь, как ты заставил нас переживать?! — кричит Чанбин, хотя вместо злости в интонации проскальзывает легкая дрожь от волнения. Он направляется к Хану, Сынмин просто смотрит на горе-отшельника, качает головой и громко выдыхает, опустив взгляд в пол, Феликс же вовсе бежит вперед Чанбина и вдруг бросается Джисону на шею. А еще через секунду Джисон слышит над ухом шмыгание. — Я думал, ты ушел, — хлюпая носом, басит Феликс, обнимая крепче. Он говорит прерывисто, и от этого его акцент становится особо отчетливым, так что сложно и слово разобрать, — что ты навсегда... Мы так хотели вдевятером... И потом Минхо-хен... И потом я.... А теперь ты.... Горячие слезы оставляют следы на плече Джисона, когда Феликс и вовсе лишается возможности говорить из-за столь неожиданного для Хана проявления чувств. По другому плечу его кто-то ударяет, и он вздрагивает. — Йа, — разносится на всю квартиру перемешанное с уходящим испугом возмущение Чанбина, — если у тебя что-то случилось, ты бы мог просто поговорить со своими хенами! А не уходить вот так... — Ох, и правда, что это такое... — бурчит себе под нос стоящий чуть поодаль Чонин, явно недовольный своей чувствительностью, и трет глаза. Джисону же не верится, что все это происходит именно с ним. Не верится, что они не перепутали его с кем-то другим. Однако это не сон и не выдумка. И Джисону приходится с большой долей удивления задуматься о том, что его исчезновение не разозлило, а правда напугало их. О слезах Феликса по возможности снова потерять участника. Хан ведь знает, каково это. Помнит, как не мог сдержать эмоции, когда выгнали Минхо и Феликса. Тогда он тоже плакал, но не потому, что они лишились хорошего танцора или визуала. Он плакал потому, что теряет друзей. И во взглядах окружающих его парней он узнает то самое чувство. Они расстроены не из-за того, что думали, будто потеряют неплохого, вроде как, рэпера, а кого-то близкого. Кого-то, с кем собирались пройти еще очень долгий путь. Все вместе. Включая его. — Ты ведь не собираешься нам сообщить, что ты хочешь уйти или типа того? — видно, Сынмин старается звучать попрохладнее, но выходит не слишком натурально. — Да куда я от вас денусь, — тихо произносит он, вдруг ощущая себя очень маленьким, когда Феликс с Чанбином вот так приобнимают его с обеих сторон. Это правда. Они теперь с ними в одной лодке. Их жизни прочно связаны, и не только из-за работы. Сейчас он видит это совершенно по-новому, будто человек с плохим зрением, что наконец предельно четко разглядел реальность после лазерной коррекции. — Ты расскажешь, что случилось? — аккуратно задает вопрос Чанбин и тут же спешит добавить: — все нормально, если ты не хочешь говорить прямо сейчас. Или вообще не хочешь. Или хочешь, но не всем. Короче, это... Ты только не пропадай так больше. — Я как раз хотел... Я просто, — Джисон пытается, но не знает, как вытолкнуть изо рта те самые слова. Он делает паузу, чтобы выдохнуть, но натыкается на взгляд Чана, что стоит около своей комнаты со скрещенными на груди руками. Пристальный и пронизывающий. Внутри все сжимается, и сказать что-то становится еще более невозможно. Все глаза направлены на него, он словно на сцене в одиночестве с направленным на себя светом софитов, и все это сосредоточенное на нем внимание буквально ощущается кожей. Джисон не знает, смог бы он собраться или продолжил бы стоять молчаливым неловким изваянием, но в момент, когда из-за спины Чана выглядывает Минхо, отодвигает старшего в сторону и направляется быстрым шагом к нему, Хан обо всем забывает. Беспардонно всех растолкав, Минхо останавливается около него и несколько секунд просто смотрит этими своими ясными, словно безоблачное небо летней ночью, глазами, оценивающе, как будто проверяет, все ли руки-ноги на месте, проходится по нему сверху вниз и снова снизу вверх, пока не фокусируется на лице. Их взгляды встречаются, и Хан больше не может сконцентрироваться ни на чем, кроме нахмуренных бровей и едва заметно поджатых губ, кроме волнения и отчаяния в глазах напротив, которые вдруг сменяются облегчением. Минхо выдыхает совсем тихо, через нос, и резко сжимает Джисона в объятиях. Его руки ложатся прямо на талию, притягивают к себе, голова зарывается в пространство между плечом и шеей, и над ухом слышится уже чуть более громкий выдох. Джисон ощущает его такой знакомый запах, касания, которые за удивительно короткое время успели стать привычными. И спокойствие, которое неизменно приходит рядом с ним. Может, это неразумно и неправильно, но Хан совершенно не думает, когда обнимает Минхо в ответ. Он все еще не знает, как поступить верно и что ему делать, но сейчас этот парень в его руках кажется самым важным и ценным, что у него есть. С ним он чувствует, что он наконец-то дома. Отстранившись, Минхо на глазах у всех берет Джисона за руку, и пока тот все еще находится в немом оцепенении, ведет к своей комнате. — Мы поговорим, — тихо кидает он Чану по пути, и вскоре дверь за ними закрывается. Хан припирает ее спиной, пока Ли стоит напротив него. Сейчас, когда они остаются наедине, с плеч Минхо будто снимают невидимый груз, и он немного сутулится. Сейчас он совсем не кажется Джисону старшим, все знающим, умеющим справляться с любой ситуацией. Он ведь всего лишь такой же парень, оторванный от родителей и прежних друзей, внезапно закинутый в мир камер, рейтингов и правильных имиджей. Он точно так же может не знать, что делать, и ощущать тот же раздрай в душе. Но все равно старается забыть о своих чувствах и привести в порядок чужие: — Это из-за меня? — как бы ни пытался говорить спокойно, в голос просачиваются нотки страха. — Ну, твой уход? И Хану снова стыдно. За то, что бросил его наедине с такими мыслями, заставил гадать и считать себя виноватым. — Прости, — отвечает он, но с губ срывается только шепот. — За что, Джисон-и? Джисон вяло пожимает плечами. Как объяснить все то количество вещей, в которых он виноват? — Ну... я... — мнется он и не может даже взгляд поднять. Выдыхает. — Мне страшно представить, что кто-то о нас узнает. Разве тебе нет? Что все скажут? Ты представляешь, что скажет Чан? А если узнают в компании? Мы же только подписали контракт! Если нас с тобой так сразу выгонят, то и вся группа может распасться! Я не знаю, что делать, хен! Я никогда, ну... Я ни в кого еще... У меня никогда не было отношений, я не знаю, что делать. Типа, что вообще можно делать в отношениях? Я иногда смотрю на тебя, и мне вдруг так хочется... тебя поцеловать, например. А если ты не хочешь? Не хочу нарушать твои границы, и все такое. Да и вообще, ты же парень, это как-то не очень нормально хотеть поцеловать парня. Хотя моей маме, кажется, все равно. Он останавливает свой поток слов только затем, чтобы почесать затылок, и снова начинает тараторить: — Твоим родителям, вроде, тоже... Они как будто за, но, может, они думают, что это все несерьезно и просто баловство? А если это все и правда несерьезно? Боже, я тут забиваю тебе мозг, а вдруг тебе вообще пофиг, и я тебе даже не нравлюсь? Блин, тогда забудь, пожалуйста, все, что... Его прерывают довольно неожиданно — его болтливый рот затыкают чужие губы: горячие, отчаянные. Тело Джисона на миг напрягается, но затем быстро размякает, позволяя Минхо подойти ближе, обхватить его лицо ладонями и углубить поцелуй. Хан невольно приникает к нему, обвивает рукой затылок, жадно впитывая этот момент и смакуя каждое столкновение их губ — словно кто-то может в любой миг отнять Минхо у него. Возможно, это не так уж и далеко от правды. Против воли Джисона старший отстраняется до обидного быстро и теперь просто проводит пальцами по его лицу. — Все еще похоже, что ты мне не нравишься? — с легкой обидой спрашивает он. У Джисона сердце грохочет ничуть не меньше, чем при первом поцелуе. Он понимает, что ему хотят сказать, но все еще не может в это поверить, а вслух сказать не решается. — Ну... наверное, не похоже. — Наверно? — возмущается тот. — А так? В следующее мгновение он снова приникает к губам Джисона, на этот раз гораздо настойчивее, почти сразу приоткрывает своим напором его рот и проникает внутрь языком. Хан успевает только пискнуть, прежде чем ноги едва не подкашиваются, так что приходится хвататься за шею Минхо. Его тело, вдруг оказавшееся плотно прижатым к двери, теперь похоже на тряпичную куклу с ножками-веревочками. И с каждой секундой, с каждым столкновением языков в нем пробуждаются ощущения, которых он раньше не знал. Точно не в таком масштабе. Огонь — горячий, но не обжигающий — вспыхивает внизу живота, растекается по венам, затапливает мозг. — А так похоже, что ты мне не нравишься, Хан-и? — горячо шепчет Минхо прямо в ухо. Хан так не привык видеть хена таким, и теперь ничего не может поделать с охватившей его дрожью и с этим теплом внизу живота. Ему становится жарко, неловко, непонятно. Он буквально не знает, куда себя деть. Поэтому так и стоит, хлопает на Минхо глазами со ставшими огромными зрачками, немного дрожит и отрицательно качает головой. — И планета не сошла с орбиты из-за... ну... нас? — мягко спрашивает Минхо. — Мир не разрушился? — Пока что нет, — кое-как выговаривает Джисон. Минхо все еще так близко к нему, его взгляд прожигает, а собственная кровь кипит, требуя чего-то еще, чего-то большего, о чем даже думать неудобно. Это пугает, и Хан невольно прижимает руки к груди, будто неосознанно прячась от всего мира. — Думаешь, разрушится из-за нас завтра? Или послезавтра? Через неделю? Кто-то умрет от того, что мы поцелуемся? — голос Минхо плавный и бархатистый, почти гипнотизирующий. — Ну, не думаю, что кто-то прям умрет, но... — Разве это не главное? — прерывает Ли, и глаза его лихорадочно горят, — что никто из-за нас с тобой не умрет? Джисон размышляет пару секунд. — Никто не умрет. Но от нас все отвернутся. Будут осуждать. — Ты бы отвернулся от меня, узнай, что мне нравятся парни? — Конечно, нет, — фыркает Джисон. — А от других ребят из группы, если бы это случилось с ними? — Нет. — Ну вот и все! Минхо всплескивает руками и расслабленно плюхается на свою кровать. Садится, оперевшись на руки. Во внутреннем мире Джисона все совсем не так просто. В нем такой бардак, что даже его конфликты конфликтуют с другими конфликтами. Ему хочется прямо сейчас подойти и сесть на колени Минхо, схватить его за шею и снова целовать, и он совершенно не узнает в себе эту необузданную сторону. Она пугает своей непредсказуемостью даже его самого, что уж говорить о других людях. Он ощущает необходимость донести это до Минхо, расставить все по полочкам, упорядочить, пока жизнь не станет снова простой и понятной. — Но не все думают так же, как я! — в отчаянии восклицает он, в очередной раз раздираемый самыми разными чувствами, — не все фанаты такие, как я. В компании не весь стафф такой, как я. — А ты уверен, что хочешь продолжать общаться с людьми, которые, как ты уверен, в случае чего-то такого отвернутся и бросят тебя? — Минхо склоняет голову на бок. — Что хочешь общаться, зная, что ты никогда не сможешь быть самим собой? — Не знаю, — на выдохе произносит Джисон и не может не подумать о Томе. Если бы он узнал, что все его опасения про друга окажутся так близки к правде... — но дело в том, что никто и не спрашивает у меня, хочу я или не хочу. Некоторые вещи мы делать должны. — Я знаю, — едва слышно откликается Минхо, опуская голову. Еще минуту назад он казался таким уверенным в том, что говорит, а сейчас вдруг сникает и не находит слов. Он все время только и делал, что подбадривал и искал положительные стороны в любой ситуации, но даже его силы рано или поздно подходят к концу. — Просто все это... — Джисон чувствует потребность сказать хоть что-то, — слишком сложно. Минхо кивает, так и не поднимая взгляда, вместо этого рассредоточенно изучая собственный ноготь на большом пальце. Тишина между ними длится вечно и ощущается ужасно. — Ты хочешь все прекратить? — Минхо тянется рукой к Джисону. Тот как-то на автомате протягивает свою ладонь, и он цепляется за его пальчик своим. — То, что между нами? Он говорит хрипло, от былого энтузиазма не остается и следа. Джисон знает, что если сейчас скажет «да», его хен примет это. Но он не может. Он не знает, чего хочет. Он мечтает об исходе, где все довольны и счастливы, но такого не существует. И лишь размахивает в воздухе их сцепленными пальцами, пока тишина не становится слишком громкой. — Я... — Хан устало опускается на кровать рядом с Минхо, и так и не решается вымолвить ничего, кроме этой единственной буквы. А когда Минхо обращает на него свой взор, в его встревоженных глазах отражается подозрительный блеск. — Не говори, — просит он. — Чего не говорить? Минхо отвечает не сразу и снова глядит куда-то в пол. Этот разговор дается ему нелегко, и видеть это так непривычно. — Того, что я боюсь услышать, — наконец отвечает он совсем тускло. Сердце Джисона все это время и так неспокойно, а тут его и вовсе будто сжимают в железных тисках. Все сильнее и сильнее с каждым словом. — Не говори, что бросишь меня, — договаривает Ли, сутулясь и по-прежнему отворачиваясь, чтобы не демонстрировать лишний раз эмоции. Тот, кто всегда воспринимался как опора, теперь сам кажется таким незащищенным. — Пожалуйста. Слова Минхо безжалостно перемалывают чувства Джисона в мясорубке, и от этого где-то в груди разрастается и мучит незнакомая ранее боль. Это слабое «пожалуйста» все отдается эхом в сознании, и Хан не может думать больше ни о чем. — Даже если мы остановимся сейчас, не думаю, что смогу вести себя как ни в чем не бывало, — снова заговаривает Минхо с жалким подобием рассудительности, когда не дожидается ответа. — Я не смогу не смотреть на тебя, держаться от тебя подальше и вести себя просто как твой старший. Уже поздно. Я уже... Я... — он ковыряет ткань покрывала, прежде чем осмеливается взглянуть в лицо собеседнику, — я уже так влюблен в тебя. Сердце в груди делает немыслимый переворот и падает в бездну и испуганно, и восторженно. — Хен, — на это слово уходят все силы — Джисон почти задыхается. И, будучи не в силах подобрать слов, просто опускает голову ему на плечо. Чувства переполняют его тело, а от этой фразы начинают переливаться через край, и рука сама так и тянется к руке старшего, хватается крепко, переплетает пальцы. Минхо никогда ничего не просил. Он всегда только отдавал Джисону. Свою поддержку, свое время и даже те немногие материальные ресурсы, что у него были. Всегда подстраивался под его эмоции и настроение, был рядом, если Джисону это было нужно, и позволял остаться наедине с собой в особые моменты. Если тот, кто готов был закрывать глаза на неудобства и терпеть негативные эмоции, впервые стал просить для себя, выходит, Джисон для него так много значит? Как вообще для кого-то, кто даже не является его родственником, он может быть так важен? И разве Джисон может отказать в единственной просьбе, когда к ней Минхо еще и добавляет это скромное «пожалуйста», снова готовый отступить в любой момент ради Хана... Сжимая его мягкую ладошку в своей, Джисон окончательно осознает, что не смог бы оставить его. Даже несмотря на все «но». Как можно бросить то, что только нашел? То, что так внезапно стало настолько дорого? Тепло Минхо такое близкое и знакомое — стоит всего лишь разрешить себе принимать его. Сейчас. Завтра. Всегда. Но все это по-прежнему сложно укладывается в голове. — Почему вообще я? — поднимаясь с плеча, Джисон поглаживает большим пальцем ладонь Минхо, пока биение пульса отдается в висках от всего происходящего. — Из-за меня у тебя одни проблемы и хлопоты. Старший глядит задумчиво на их сцепленные руки. — Помимо того, что ты классный друг, смешной, очень красивый, талантливый и мне с тобой комфортно как ни с кем... — Да, помимо очевидного, — вставляет Джисон, но Ли на удивление не возмущают его глупые шуточки. Наоборот, он смотрит на младшего с теплом и спокойной улыбкой. Молчит некоторое время, улыбается, будто и вовсе забыл, о чем говорил. — Наверно, все и правда началось, когда ты взял тогда меня за руку. Тогда я впервые посмотрел на тебя... вот так. Помню, как удивился в тот момент и как не мог перестать думать об этом. Ты, должно быть, и значения тогда этому не придавал. А я придал. Это я должен быть ответственным хеном, я должен заботиться. А тут вдруг обо мне позаботился парень, который от силы знает меня пару месяцев. Которому должно быть наплевать на меня. Ты всегда оставался и до ночи репетировал со мной рэп, и с тобой я чувствовал, что не один... Может, тебе так и не казалось, но для меня ты стал моим самым близким другом здесь. Первым другом. Я знал, что не должен разочаровать старших и должен помогать им, за младших брать ответственность, а ты... Ну, ты просто был рядом. На равных. С каждым днем я думал о тебе все больше и больше, гадал, как относишься ко мне ты, пока это не переросло в то... что переросло. — А потом уже моя красота и харизма тебя добили, — Джисон и сам не заметил, когда на его лице возникла эта сияющая улыбка и появилось такое смешливое настроение. — Эй, будешь так себя вести — возьму свои слова обратно, — смешок вырывается из груди Минхо, и радостные лучики расходятся от уголков глаз, когда он хлопает того по плечу. — Не-а. Уже поздно. Я тебе нравлюсь. — Так, вот уже не нравишься! — А, точно. Ты в меня влюбился. — Если будешь использовать мои слова против меня, я с тобой больше не буду разговаривать, — Минхо демонстративно выдергивает свою руку и неумело прячет улыбку. — Но подожди, это было так мило, — сладенько протягивает младший и заглядывает хену в лицо, — ты даже сказал, что очень влюблен! — Уже нет. — Врешь, — еще ближе пододвигается он, а когда Минхо пытается нарочно отвернуться, закидывает руки ему на шею и заставляет смотреть на себя, подленько улыбаясь, но на самом деле думая только о губах в нескольких сантиметрах от него. Взгляд Минхо становится рассредоточенным и гораздо более мягким и невольно тоже падает на губы Хана. — Воспитанный человек на твоем месте сказал бы что-нибудь в ответ, знаешь ли, — бурчит он. — Угу, — поддакивает Хан, поглаживая пальцами его шею и не позволяя отвернуться. — А я… я не люблю невоспитанных парней. Мне они совсем не нравятся. — Ты уверен? — приближаясь еще к его лицу, Джисон слегка задевает нос Минхо, отчего тот коротко выдыхает. — Уверен, — шепчет тот, а сам тянется к нему. Хан тоже подается вперед, секунду их носы трутся друг об друга, находя удобный угол, и вскоре их губы встречаются в поцелуе. Каждая клеточка в Джисоне в этот миг искрит, а душа замирает. И не только от того, как приятно запутаться пальцами в волосах Минхо, или от того, как сводит с ума рука старшего, крепко обвившая талию и притянувшая к себе ближе. А от короткой простой мысли. Он мой. От нее голова идет кругом, эту мысль хочется прочувствовать полностью, сейчас, и он углубляет поцелуй, позволяет Минхо скользнуть в свой рот, сплетается своим языком с его, все еще ощущая себя по-странному ново, но невероятно правильно и так хорошо, что это чувство не получается сравнить ни с чем. Только если с чем-то горячим, обжигающим, неуправляемым и очень ярким. Может, с вулканом. Джисон знает, что в его жизни еще так много нерешенных вопросов и предстоящих сложностей, но сейчас, в эти несколько минут, он позволяет себе больше не сдерживаться, не оглядываться назад и не бояться. Потому что Ли Минхо — его самый близкий друг, его поддержка, его безопасное пространство, где тебя примут любым и не осудят. С ним он просто может быть собой. И когда ладони Минхо все смелее путешествуют по его телу, Джисон понимает, что и он точно так же отпускает себя, прислушивается к голосу своих желаний, а не логики и общества. Все вокруг них растворяется и забывается, и когда нежные губы Минхо вдруг оказываются на шее Джисона, связь с реальностью и вовсе теряется. Если бы сейчас Хан стоял, земля точно ушла бы у него из под ног, потому что это прикосновение до такой чувствительной кожи заставляет забыть собственное имя. — Хен… — слабо зовет он, краснея и теряя способность нормально дышать, когда губы старшего покидают его и снова касаются где-то чуть ниже уха, — ты тоже. Ты мне тоже нравишься. Минхо остраняется, и в глазах его искрится уже отнюдь не печаль. — Очень сильно, — шепчет Хан, еще больше заливаясь краской. — Я догадался, — хитро усмехается Минхо. Джисон же совсем слабо ударяет его в плечо. — Дур… Его обрывают на полуслове новым поцелуем в губы, неторопливым, спокойным, позволяющим полностью утонуть друг в друге. Настолько, что они не успевают отреагировать на два коротких постукивания и даже не сразу замечают, что кто-то вошел в комнату. Лишь хлопок закрывающейся двери приводит обоих в чувства, однако слишком поздно. В комнате стоит Чан, смотрит на сплетенных в объятиях парней, поднимает брови, вдыхает медленно, так же медленно и устало выдыхает и, развернувшись, покидает комнату с монотонным «мда». — А вот теперь планета, кажется, и правда может сойти с орбиты, — с трудом складывает несколько слов Джисон и переглядывается с Ли. Он знает: ком в горле и сковывающая паутина тревожности уже точно никуда не денутся так просто, поэтому бежит за Чаном и находит его на кухне. Он стоит у раковины и прямо-таки маниакально намывает посуду. — Хен… — обращение выходит едва слышным. — Вы хотя бы дверь запирайте, что ли, — раздраженно откликается Чан, лишь на секунду встречая взгляд Джисона. — Не одни живете. Хан стоит посреди кухни замороженной ледяной фигурой и растерянно моргает. — Эм… И все? — Что все? — старший даже не отвлекается от своей посуды. — Ты больше ничего не скажешь? Он поворачивается к находящемуся в почти паническом состоянии Джисону и снова смотрит на него лишь мельком. — Будь добр, не ходи по дому в уличной обуви, — бросает Чан и, закрыв воду, вытирает руки полотенцем и выходит из кухни. Джисон так и остается застывшим и в одиночестве пялится на кроссовки, которые совсем забыл снять после своей долгой «прогулки».