Держи меня за руку

Как только Минхо с Джисоном решили, что интимная близость и четкое планирование не вяжутся, груз с души стал понемногу спадать. Они и так уже нарушили все главные заповеди компании своими отношениями, поэтому терять уже было нечего, и они заказали по большой порции пасты и нагло заели пиццей с газировкой. По телевизору нашли трансляцию новой дорамы, и в спорах о том, кто окажется маньяком, совсем не замечают, как наступает поздняя ночь. И пусть у них не вышло то, что должно было, просто уединенное пространство только в их распоряжении кажется счастьем, которое ранее не могло и сниться. Они болтают о дораме, подкалывают друг друга, смеются, не стараясь снизить громкость своего голоса, и лежат в кровати в обнимку, ни от кого не прячась. Здесь так легко представить, что они живут вот так вот вместе, делят общее пространство, могут касаться друг друга, как хотят, говорить друг с другом, ничего не скрывая и не оглядываясь по сторонам. Так хорошо. И сердце от этого переполняющего чувства бьется уже радостно, а не тревожно. Когда становится совсем поздно, Хан комфортно укладывает голову на груди старшего, а тот приобнимает за талию, прижимая ближе к себе и ласково поглаживая. И вроде то смешанное с неловкостью смущение отступило, но остается в воздухе что-то такое, из-за чего кожу покалывает легким волнением, а мысли то и дело перетекают в интересное русло. Особенно когда Минхо в задумчивости проникает ладонью под его толстовку и гладит уже голую талию, то поднимаясь выше к ребрам, то опускаясь ниже к резинке штанов. Скопившееся и так и не выпущенное внутреннее напряжение снова дает о себе знать, ускоряя ток крови и чуть ее разогревая. Невольно он начинает елозить по покрывалу, хотя Минхо будто и не замечает его состояние и как ни в чем не бывало смотрит за развитием отношений главы мафии и сестры главного героя. В какой-то момент пара на экране глядит друг на друга, а затем начинает страстно целоваться, опираясь на стол и роняя с него бумаги. Хан ерзает снова, и даже рука Минхо на мгновение замирает. Но затем сцена сменяется, и ладонь опять продолжает такое легкое, но на удивление будоражащее Джисона движение по его телу. Он поворачивает голову к старшему, однако он кажется таким увлеченным дорамой, что аж бесит. Тогда и Хан, в отличие от Ли, всего лишь играя беззаботность, кладет руку ему на живот, водит по ткани футболки пару минут, а затем точно так же пробирается под нее и водит пальчиком по напрягшемуся вдруг животу. Такая реакция крайне положительно сказывается на настроении Джисона, и он нарочно поднимается выше, уже проводя по коже всей ладонью, но при этом нарочно глядя только в экран телевизора. Тогда он ведет ладонью ниже и проходится беззаботно пальчиком вдоль резинки штанов Минхо. Словно в качестве мести, пальцы на его талии сжимаются крепче, отчего толпа мурашек бежит куда-то к нижней части тела, а затем и вовсе пробираются под спортивки, нагло преодолевают боксеры и сминают внезапно мягкую ягодицу. Резко и шумно Джисон втягивает воздух и сводит ноги вместе. — Что такое, Хан-и? — звучит шелком вопрос Минхо. — Ничего, хен-а, — прокашливается он, — я просто догадался, кто маньяк. — Да? — тянет Ли. — И кто же? Пока говорит, он еще раз сжимает зад Джисона. Хана слишком одолевает одно удушливое и жаркое чувство, чтобы он мог складывать слова в предложения, и, обращая лицо к нему, выдавливает он кое-как: — Ты. — Я? Почему? — буквально воркует Минхо и отвечает взглядом на взгляд, так что их носы оказываются в опасной близости. — Ты... — выдыхает Джисон, пока глаза сами прикрываются, а мозг отключается. Словно в тумане он ощущает, как старший обнимает его за талию второй рукой, пока первая все поглаживает ягодицу. — Почему же? — шепчет Минхо, задевая дразняще его кончик носа. Отвечать хоть что-то уже не остается сил, и Джисон тянется отчаянно к таким близким губам, пока они не соприкасаются с его. Медленным и спокойным поцелуй остается всего секунду, а затем оба одновременно подаются вперед, их губы сталкиваются, захватывая друг друга, уже не исследуя и не изучая, а вторгаясь на знакомую, свою территорию, требуя углубления, продолжения. Джисон снова тянется вперед, уже почти заваливаясь сверху на старшего, хватает его за шею и проникает в его рот языком. Язык Минхо же встречает его с напором, переплетается с ним, чтобы вскоре тоже оказаться в горячем пространстве рта Джисона. Небольшую комнату наполняют влажные звуки, и это вместе с ощущением достигнутой в кои-то веки свободы каким-то загадочным образом влияет на Хана, заставляя протянуть хриплое «м-м». Целуя его, Минхо крепко обнимает его за талию, его руки исследуют доступную ему территорию кожи спины, прижимают к себе, сминают, и через пару минут младший оказывается лежащим на нем сверху. Он хватается за волосы Минхо, едва заметно ерзает по его телу своим в попытках притушить нарастающий жар внизу. Однако он разгорается лишь сильнее. Распространяется по крови, приливает к щекам, но еще сильнее — к области паха, отчего Джисон все больше ерзает, но не решается продвинуться дальше, смущается, но мучится от неудовлетворенного желания. Тихое мычание все чаще рвется из его груди, и это становится почти невыносимо. Тогда он отстраняется от любимых губ, чтобы впервые приникнуть к шее Минхо. От легкого влажного поцелуя в нежную кожу тот тут же громко выдыхает и откидывает голову, зажмуривая глаза. — Ах, Хан-и... Черт, Джисон готов вот-вот взорваться от всего этого. Это слишком... Слишком хорошо, чувствительно. Мало. Вздохи Минхо распаляют желание, и он смелее обхватывает шею губами, двигается ниже, касается ее языком и втягивает кожу, пока на ней не остается розовое пятнышко. — М-м, — старший издает сдержанный звук и выгибается в спине. Розовое пятнышко на светлой шее наливается фиолетовым, да еще и место довольно заметное, и Хан негромко матерится, пытаясь оттереть рукой след от сделанного. — Блин, блин, блин, сорри, — лепечет он и совсем не успевает осознать, как его вдруг переворачивают на спину и нависают сверху. Минхо сразу же бесстыдно копирует его и начинает целовать его шею, только напор его гораздо сильнее, поцелуи беспорядочны, а движения рук вверх и вниз по талии хаотичны. Он совершенно не осторожничает, когда всасывает кожу губами один, второй, третий раз, у уха, под мочкой, ниже по шее и около яремной впадинки. Сердечный ритм у Джисона приходит в беспорядок, чувства обостряются, и он успевает только хватать ртом воздух. — Хен... — сбивчиво вырывается единственное слово. Он скользит обеими руками по голой спине Минхо, задирает футболку все выше, наслаждаясь теплой гладкостью под ладонями, изучением тех участков, которых никогда раньше не касался. И он хочет еще. Поэтому, хотя почти готов задрожать от волнения, он тянет футболку выше, как бы намекая старшему, и тот отстраняется, чтобы взглянуть Джисону в глаза, без слов спрашивая. Тот встречает его потемневший взгляд с разлившимся по радужке зрачком и дрожащими все же руками медленно стягивает футболку с ее обладателя. Тогда и Минхо нерешительно касается кожи на животе Джисона, проводит ладонью вверх до груди и неторопливо спускается вниз, отчего младший снова вздрагивает. А затем берется за краешки толстовки и немножко неуклюже стаскивает ее с него, отбрасывая в сторону. Глаза его проходятся по обнаженному торсу, и огоньки в них загораются пуще прежнего. Он обводит обеими руками открывшееся пространство, следуя от низа живота по бокам и останавливаясь на груди. Обводит большими пальцами соски, которые тут же затвердевают от прикосновений. — М-х-м, — вздыхает Джисон порывисто. Грудь его оказывается местом крайне чувствительным. Таким, что он совсем теряет контроль над собой и ненароком чуть приподнимает бедра, ища более тесного контакта. Конечно, Минхо не может не ощутить его твердость под собой. Он обращает на Джисона долгий взгляд, и младшему кажется, что сквозь довольные искорки в нем ему виднеется страх. — Можно? — голос Ли звучит как-то тоненько, когда он осторожно касается резинки его штанов. — Ты первый, — выдает Хан и сразу стыдится своего наивного страха. Минхо не сразу, но стягивает свои штаны, и Джисону открывается вид на запертое в обтягивающих боксерах возбуждение. Он сглатывает. По телу пробегают мурашки, и дрожь охватывает его уже полностью. Только сейчас он начинает осознавать реальность происходящего. Осознавать, к чему все идет. Внезапно собственное тело кажется ему не таким привлекательным, слишком худым, явно не столь натренированным, как у Минхо. — Я не... — мямлит он, невольно прикрывая рукой грудь, — я не такой красивый, как ты, хен. Он фыркает, чтобы ослабить неловкость, и смотрит в сторону. — Так что не ожидай слишком многого. — Дурак, — старший наклоняется и коротко чмокает его в губы, — ты самый красивый на свете. После этих слов он снова целует его, на этот раз дольше и глубже, пока его тело опускается сверху. — Ты даже не представляешь, какой ты, — шепчет он, снова и снова целуя, гладя рукой его грудь, ребра, опускаясь к низу живота. — Красивый и внутри, и снаружи. Джисон отвечает на его поцелуи, пока не начинает тонуть в них и тех сладостных ощущениях, что накрывают его с головой. Лишь когда он вновь забывается, Минхо аккуратно пробирается рукой в его штаны, на удивление смело преодолевает боксеры и опускает ладонь на затвердевший член Джисона. — А-ах, — срывается с губ младшего, когда он выгибается в спине, подаваясь бедрами вперед. Минхо же все продолжает целовать его, мягко и нежно, пока рука водит по возбужденной плоти, заставляя извиваться на покрывале и забывать о смущении. — Ах, хен, — в забытьи лепечет Хан, запрокидывая голову назад и крепко-крепко хватаясь за шею старшего, — хен... — Можно? — повторяет Ли отчего-то шепотом, и на этот раз быстро получает хриплое «угу» в ответ. Тогда он берет и стягивает штаны Джисона, открывая вид на заметную выпуклость в его белье. Смущение от этого его действия буквально ошпаривает младшего, и он тянется к боксерам Минхо, чтобы унять так собственное смущение. Тот снимает их без лишних колебаний, и тогда по телу Джисона проходится новая волна жара. Сколько бы он ни нахваливал Хана, понимает ли сам, какой красивый? Он возвышается над ним с растрепавшимися волосами и порозовевшими щеками, с изящными ключицами и натренированными мышцами пресса, с до ужаса соблазнительной v-линией, идущей от косточек таза, сильными ногами и... всем остальным, от чего Джисон несколько долгих секунд не может отвести взгляд. Ох. Воздух в легких резко заканчивается, а когда рука Минхо тянется к резинке и его белья, он и вовсе густо краснеет. — Хен, я... — медлит он, и старший поднимает на него донельзя обеспокоенный внимательный взгляд. Такой, словно если бы Джисон сейчас вдруг передумал, он бы и правда остановился и готов бы был ждать столько, сколько нужно. — Мне страшно. Несколько секунд Ли молчит, и лишь звуки все еще работающего телевизора разбавляют тишину между ними. Хан ожидает, что тот скажет что-то приободряющее, но вместо этого слышит лишь тихое: — Мне тоже. Но если это... — после некоторой паузы продолжает он, но, кажется, не может подобрать слова, — ну... если это буду делать я, я ни за что в жизни не сделаю тебе больно. А если ты... Не думаю, что мой Хан-и может причинить мне боль. Так что, если ты хочешь, я могу быть, ну... там. Глазами он указывает вниз на простынь, но Джисон понимает его и без лишних слов. — Если что, я потерплю, все нормально, — добавляет старший. Вообще-то, сегодня днем, начитавшись вгоняющих в краску советов о том, что им следует делать, они решили подготовиться оба, потому что обсуждение вопроса о том, кто будет в какой роли, показалось тогда слишком уж нервирующим процессом. Поэтому сейчас они так и смотрят друг на друга, будто безмолвно спрашивают, что делать дальше. Согласны ли они пересечь ту самую грань в их совсем новых отношениях. И хотя страх Джисона никуда не делся, желание его сильнее, а вес Минхо на нем ощущается так правильно, что он решается озвучить: — Нет. Я хочу, чтобы я... Чтобы ты, в общем, был сверху. — Хорошо, — Минхо нежно поглаживает ноги Джисона от коленей до внутренней стороны бедра и обратно. — Не бойся, мы остановимся сразу, как только скажешь, ладно? — Угу. Еще раз оценивающе взглянув на Джисона, Минхо кивает сам себе и опускается на тело младшего, приникая губами к его губам и прогоняя прочь волнения. Его член теперь упирается в голый живот Хана, и тот взбудораженно выдыхает в поцелуй. Дотронуться рукой он немного стесняется, но сам подается вверх, усиливая трение. Когда его начинают с прежним упоением целовать в шею, водоворот чувств стирает все тревоги, оставляя лишь ощущения и желание. Он хватается обеими руками за округлый зад Минхо, сминает, двигает бедрами и елозит по кровати, прижимая его к себе, стараясь стать так близко, как это вообще возможно. Теперь возбуждение в его боксерах касается и трется о ничем не скрытое и все возрастающее возбуждение старшего. И это почти сводит с ума. Теперь Хан и сам тянется одной рукой к своему белью, кое-как его стягивая. Минхо, продолжая целовать в чувствительное место у его уха, в шею, переходя на грудь, ему помогает, и вскоре черная ткань летит куда-то на пол. — Ты такой красивый, Хан-и, — Ли окидывает долгим взглядом все его тело, исследует каждый изгиб и сантиметр. И если Джисону все еще немного хотелось прикрыться, то когда он слышит следующие слова, это желание сметается прочь: — Я так тебя люблю. Сердце колотится где-то в горле, в висках громко стучит, все тело горит, требует, и единственное, что сейчас Хан способен вымолвить, это: — Ах, хен, пожалуйста... И обхватить ногами его бедра, побуждая наконец действовать. Минхо на это скромно усмехается. Но все же слушается и протягивает руку к отброшенным на кровать штанам и вытаскивает из кармана тот самый бутылек и коробочку. Хану так и хочется грязно ругнуться от нахлынувших нервов, но он лишь кусает губы. — Готов? — мягко спрашивает Минхо, продолжая отслеживать каждую его эмоцию сканирующим взором и открывая бутылек. — Угу. Хан разводит ноги чуть в сторону, однако Минхо приходится взять его за коленки и развести их еще немного. — Раздвинь чуть пошире для меня, окей? — Угу. Тогда старший выдавливает себе на палец прозрачный лубрикант, кажется, даже слишком много, и, придерживая ногу Джисона одной рукой, другой двигается к заднему проходу. Хан хлопает глазами и пытается дышать глубоко, пока в него аккуратно и очень медленно вводят увлажненный палец. — Все нормально? Пока и правда не больно — просто странно — и он отвечает очередным «угу». Минхо же продолжает, вводя палец глубже и растягивая тесное пространство. Через пару минут с разрешения младшего прибавляется и второй палец, и Хан резко вскрикивает: — Ай! — Больно?! — Ли тут же прекращает, и Хан переводит дыхание. — Нет, — бормочет он и не врет. Дело в том, что два пальца достали до какой-то тайной точки внутри него, отчего по телу прошла внезапная волна интенсивного удовольствия. — Наоборот. Продолжай... Минхо смотрит на него несколько секунд, а затем губы его растягиваются в ухмылке. — Тебе нравится? — медовым голосом спрашивает он почти что радостно, пока снова двигает пальцами внутри, на этот раз чуть смелее и глубже, заставляя Джисона дышать прерывисто и толкаться бедрами навстречу. — Кажется, да, — кое-как выталкивает из себя слова младший. Нарочно Минхо проникает еще глубже и чуть сгибает пальцы. — Нравится? — М-м... Да, блять... да. Еще через короткое время Ли снова наносит лубрикант на пальцы и вставляет уже три, теперь двигая ими смелее и быстрее. Хан же забывает собственное имя от того, что чувствует, от того, как сильно хочет большего. Хочет самого Минхо. Поэтому без слов тянет его за руку, пока тот не оказывается сверху, льнет к его губам, старается впитать все: его касания, ощущение его обнаженного тела на своем, его поцелуи, которые он так требовательно у него крадет. — Давай, — шепчет Джисон, уже без стеснения разводя ноги пошире, проходясь по пояснице старшего и надавливая на его ягодицы. — Точно? Готов? — Черт, да! Когда Минхо тянется за коробочкой и достает презерватив, Хан замечает, что руки его слегка подрагивают. Однако он и сам не лучше. Хоть и не сразу, старший растягивает тонкую резинку по своему члену, обильно — опять даже слишком — смазывает его гелем, подхватывает Джисона под колени и несколько секунд водит головкой по растянутому входу, пока с хлюпающим звуком не входит, тут же задевая ту самую точку внутри и вынуждая его ахнуть и вцепиться посильнее в собственную спину. Минхо не соврал: боли и правда нет. Есть только некий дискомфорт, который причудливо смешивается с удовольствием, и Хан почти готов наплевать на него. Хотя старший все равно не торопится и дает привыкнуть к себе, как бы его ни подгоняли. — Хен, пожалуйста, — в конце концов Джисон начинает хныкать, чем только вызывает смешок у Минхо. — Такой нетерпеливый, — ухмыляется он и все-таки входит медленно глубже, затем почти выходит и снова неторопливо входит, — кто бы мог подумать. — Ах, замолчи, а-щ-щ... Кажется, Ли специально его дразнит своей размеренностью, своими почти ленивыми движениями, хотя стоит признать — дискомфорт уходит насовсем, оставляя вместо себя нечто головокружительное, до одури приятное. Лишь спустя какое-то время и после ругательств и мольбы Джисона темп наконец наращивается. Минхо постепенно отпускает себя и свою осторожность, и вот теперь не только младший вздыхает под ним, но и он сам начинает дышать учащенней и громче, а глаза то и дело прикрываются от удовольствия. Их тела сплетаются воедино: старший одной рукой поддерживает свой вес, другой аккуратно — голову Хана, пока Хан оплетает ногами его бедра, подается ему навстречу и обнимает крепко, поглаживая перекатывающиеся мышцы спины, еле удерживаясь, чтобы не начать впиваться ногтями в гладкую кожу. Простые движения превращаются в толчки, все более сильные и старательные, звуки их дыханий превращаются в постанывания и сливаются в унисон, и Джисон чувствует так много всего, что никакие слова и никакие песни не смогли бы выразить этого. Это его первый раз, и от этого все происходящее обрастает особой значимостью, однако дело не только в этом. Это не просто желание, не просто секс. Это занятие любовью. С тем, кто стал дороже всех, с тем, кому ты доверишь что угодно и себя в том числе. Это единение со своей родственной душой. Теперь даже и просить не надо — Минхо и сам ускоряется, так что кровать под ними начинает жалобно скрипеть. У Джисона из легких весь воздух выбивает. Он может только открывать рот, и вместо дыхания из него вырываются лишь учащающиеся стоны. Это все так... так незабываемо хорошо, что в какую-то секунду кажется, будто он готов заплакать — даже глаза оказываются на мокром месте. — А-ах, Минхо... — кое-как роняет он сипло, когда движения старшего еще ускоряются, а ритм становится хаотичным и рваным. Не выдержав, Джисон все же впечатывает ногти в его спину и снова хрипит, чувствуя, что уже близок: — Минхо... Несколько толчков оказываются особенно мощными, даже жадными, и вот все тело его начинает мелко подрагивать, и в нем взрывается самое интенсивное, самое блаженное чувство, что он когда либо испытывал. Белесые капли спермы вытекают из собственного члена, пачкая живот, пока Минхо входит особенно глубоко и замирает, пока и его не охватывает дрожь удовольствия. Запыхавшийся, раскрасневшийся он слезает с младшего. — Ах, Боже... — от избытка эмоций Хан сначала фыркает, а затем и вовсе начинает смеяться. Затем поворачивается к растрепанному и такому милому сейчас старшему: — Я тебя люблю. Минхо вмиг ободряется. — Чего ты сказал? — знакомая плутовая улыбочка освещает лицо. Обычно Джисон, пожалуй, застеснялся бы, стал отнекиваться, но сейчас он не видит в этом смысла. Потому что и правда так чувствует. Всем сердцем. Каждой клеточкой своего тела и каждым уголком сознания. Поэтому он смотрит в глаза Минхо и, тоже улыбаясь, повторяет: — Я люблю тебя, хен. Они лежат рядом, глядя друг на друга, и как когда-то, во времена, которые теперь кажутся очень давними, Джисон тянется своей рукой к руке Минхо. — Я тоже. Тоже тебя люблю, — отвечает Минхо голосом, предназначенным одному только Хану. Он цепляет сначала его мизинчик, затем безымянный палец, пока их ладони не переплетаются полностью. Когда-то в этом была неловкость, поддержка и тайное, скрытое от всего мира и от самого себя восхищение. От былого теперь остается все то же безызменное восхищение, совсем как в первый день, когда Джисон подумал, что видит самого красивого парня на Земле. Только теперь сюда добавляется кое-что еще. Забота. Преданность. Дружба. Родство душ. Любовь.