Забудет о свободе

Небольшое пространство всегда было заполнено неярким светом, а туда, куда попадала хоть капелька тени - он достать не мог. Руки были связаны и уже давно затекли, находясь в подвешенном положении. Он был даже не уверен, сможет ли когда-нибудь двинуть ими, даже если вдруг его отпустят. Даже если даруют свободу. Но ее не даруют, смысла даже задумываться о такой вольности нет. Какая разница, что будет, если не будет, правильно? Когда в последний раз он стоял на своих ногах? Примерно тогда же, когда и махал руками самостоятельно, а не как привязанная собака с единственной надеждой вырваться и сбежать. Куда угодно сбежать, но подальше от этого замкнутого пространства без окон и с единственной дверью, которая подходила ровно по тону к стене. Он всегда забывал где она. Да и какая разница, до этой двери достать он тоже не в силах, если только протянуть ногу, вытянувшись во весь рост. Но ноги.. Они же снова будут сломаны. Они снова не смогут двигаться очень много времени. Он не знал, сколько уже здесь, сколько спит, сколько бодрствует. И зачем вообще живет. Он бы хотел умереть, но возможности были минимальны - камеры слежения фиксировали каждое его движение, а как только создавалась опасная для его жизни ситуация - он всегда приходил. Всегда. Как же хотелось вырвать глаза, чтобы не видеть этот надменный взгляд. Сука, как же этот ублюдок улыбался, смотря на свою добычу. Смотрел, как она бьется в конвульсиях без необходимой свободы и благополучия. Как же хотелось, так же как и умереть. Обрести свободу. Единственный выход в его ситуации. Каждый раз шаги из-за двери казались галлюцинацией. Но он не говорил с собой никогда, не появлялись образы перед глазами. Ему просто хотелось, чтобы шаги были лишь его испуганной фантазией. Мечтал об этом, желал изо всех сил. Лишь бы снова не видеть его. Не видеть этого психа, который мог переплюнуть своей тронутостью рассудка кого угодно. Даже его самого. Но они всегда были реальны, всегда после них открывалась дверь, всегда появлялся он. И всегда удовлетворенно скалился, смотря на ненависть в глазах жертвы. Обычно он не говорил ни слова, просто наблюдая, иногда подходя на метр ближе, закрывая за собой дверь, чтобы глаза не резал свет. Яркий, почти солнечный свет снаружи. Свет, который никогда бы не прошел в других обстоятельствах в эту темницу. Спасительный свет. В этот раз он подошёл ближе. Опасно близко. В последний раз, когда он так подходил - руки были переломаны в хлам. Это одна из причин, почему он вряд ли сможет ими двигать - вряд ли они могут срастись правильно в таком подвешенном положении. Страшно было. Всегда было страшно, но в такие моменты до безумия. Страшнее было, когда он подходил так близко, а не когда оставлял один на один с ужасными травмами. Волосы давно отрасли, но состригать он их не планировал. Хотя, ему и не нужно было бы, сколько раз он дёргал бедные клочки волос, вырывая и бросая вниз. На самом деле, так было даже лучше, можно было бы себя хоть чем-то развлекать, например, двигая ногами волосы в разные стороны или составляя из них рисунки с надписями. Это было достаточно увлекательно и почти помогало забыть о боли. О ужасной и раздирающей боли в глотке и руках. А если бы и этого не было, он бы, наверное, рехнулся совсем. Хотя, это даже хорошо. Лучше уж рехнуться, чем оставаться в здравом уме в этом полу подвальном помещении столько времени, трясясь от каждого шарка по ту сторону стены. Он подошёл еще ближе, снова хватая опущенную вниз голову за волосы, поднимая вверх, заставляя смотреть на себя. Самолюбие ему не занимать. Нарцисс. Но смотреть на него не хотелось, хотя бы не так. Но он все же смотрел, все равно протесты ничем не увенчаются кроме сломаных запятьев или ног. Он не сможет играть с волосами, если ему снова сломают ноги. Лучше посмотреть, лучше посмотреть. – Ты похудел? – прохрипел противный голос и захотелось зажмурится – Надо будет тебе давать порции побольше. Ложь, никакие порции он не давал. Да даже нормальную еду. Приходилось есть лишь то, что иногда попадало в камеру. Например... Мышей. Они пробирались в норки, а после не могли залезть обратно. Они были просто отвратительны на вкус, мерзкими, как впрочем, и он сам, раз жрет падаль. Но он бы сдох, если бы не начал. Только после первой крысы ему удосужились принести кусок хлеба. Плесневелого, обгрызыного хлеба. Такого хлеба, который не будет жрать ни одна собака. А он ел, он упивался им, приспособившись держать ногами, откусывая по немножко. А после оставлял небольшие кроши, чтобы приманивать еще крыс. Похоже здесь водится их не один десяток. Это хорошо. Снова тянет волосы сильнее, недовольно осматривая свою жертву, а после пинает, отшвыривая назад от себя голову. Не понравилось. Значит.. Значит сегодня он ничего не будет делать? Нет, будет. Всегда будет. Надежды на свободу нет. Он еще приближается, а потом встает на одно колено, мараясь в пыли и гнилых останках съеденых недавно крыс, приближая руки и нежно, почти невесомо обхватывая измазанный кровью подбородок. – Почему же ты не улыбаешься? –шепчет раздосадованно он, но в ответ стремиться к нему на встречу лишь тишина и затуманенный мыслями взгляд – Мне отрезать язык тебе, все равно молчишь. А, Николай? Собственное имя резануло по ушам, заставляя все же зажмурится и отвести взгляд. Сколько его уже так не называли? Очень, очень, очень, очень, очень долго. Страх липким слоем обхватывает все тело, пузырясь и под тонкой кожей, выдавая скопления мурашек. Фёдор замечает. Все. Он все замечает. – Тебе холодно? – спрашивает он, сверкая аметистывыми радужками, и стискивает пальцы на подбородке – Или ты боишься меня? – хмурится он, а после резко дает пощечину, опуская наконец подбородок, отчего голова Гоголя инстинктивно отворачивается, а после падает вниз – Не отвечаешь, да? Может, скажешь хоть слово? Щека горит, а из горла не вырывается ни слова. Ни одного. Он, кажется, забыл. Забыл как это делается. Как говорить. Как произносить хоть какие-то звуки, кроме мычания и стонов боли. Он просто не может. Не может сказать. Не может пошевелись ни одной частью тела от нескончаемого ужаса, представшего перед ним. Нет, он не скажет. Нет. – Тогда, раз рот тебе не нужен, он нужен будет мне. Достоевский хмыкает, скалится, поднимаясь на две ноги обратно, откидываясь немного назад, двигаясь пальцами к своей ширинке. А после штаны и вовсе падают куда-то вниз, полностью мараясь в пыли и прочей грязи. Если честно, только на этот кусок ткани Николай и может смотреть, не в силах отвести взгляд от когда-то черных брюк. Они так же замарались, как и он когда-то. Их так же выбросили, чтобы потом снова использовать как вещь. Только вот они и есть вещь, а он - человек. Живой человек. С ним нельзя так поступать, но вот Федор поступает. Всегда поступает и поступал. И будет поступать, он уверен. Головка члена бьет на губам, иногда оттягивая их немного с сторону, оголяя пожелтевшие зубы. Пасты зубной тут, как ни странно, тоже не было. Если бы была, он бы ел ее на завтрак, обед и ужин, плевав на все ограничители на задней этикетки упаковки. Крысы тоже вряд ли были все здоровый. Хотя какая ему разница, все равно помрёт быстрее, чем вздохнёт полной грудью. Фёдор снова наклоняется, но лишь для того, чтобы приоткрыть рот Николая, фиксируя его в таком положении, потому что Гоголь и сам похож скорее на восковую куклу, что сделает все, что ей прикажут. Точнее просто не будет вырываться. Иногда становится скучновато. Хотя, плевать полностью, главное - игрушка исполняет свою роль. Главное - игрушка все еще он. Аккуратно вводя внутрь сухого рта член, Фёдор стонет. Нет, не от физического удовольствия, это Николай знает точно. От морального. Просто от вида своей жертвы, что не может сдвинуться с места, принимая в себя любые действия. Даже член в глотку. Без вопросов. Без упреков. Без агрессии и ответных ударов. Хотя, раньше он думал, что именно таким и будет в подобной ситуации. Сейчас же Николая ясно все, он - никто. Ничтожество, недостойное жизни, раз не может ничего с этим поделать. Хотя и ситуация безвыходная - он в темнице, явно приспособленной для эсперов, способностью пользоваться не может, руки связаны и сломаны несколько раз, а тело не слушается вовсе. Разве только ноги. Но ими ничего не сделаешь. Остается только подчиняться и выживать. Существовать. Он сжимает рукой горло, сдавливая, лишая кислорода окончательно. Но это ничто по сравнению с тем другим, чего он тоже лишил. Свободы. Такой манящей и обожаемой свободы. Надо было, надо было все же убить его, чтобы обрести свободу. Николай был прав, друзья только останавливают. Но теперь вряд ли Федора можно назвать другом, даже если и плохим. Он уверен, даже самые худшие друзья так не поступают. Больше Николай не ждал его прихода, надеясь на обратное. Больше Николай не будет даже заикаться о дружбе с людьми. Если их вообще увидит, в чем очень большие сомнения. Он тут навсегда и очень долго, пока твари не надоест, а ему и не надоедает. Он каждый раз только кажется довольнее. Зеркала здесь нет, как и других различных зеркальных поверхностей, но Гоголь уверен, он выглядит отвратно. Подошёл к нему самому такой, он бы пнул в живот, а после облил бы бензином, щёлкая зажигалкой. Такое отродье не должно жить. Он не должен жить. И он не хочет, но от него мало что зависит. Он хочет умереть, а Федор - его. И он берет. Без любых привередств. Даже не смотря на внешний вид своей жертвы, ему лишь в радость. Грязные и спутанные, давно уже не такие светлые волосы, искусанные до мяса губы, руки, с синими и фиолетовыми скоплениями синяков и ушибов - все это возбуждало до безумия. Хотелось впиться в него зубами, откусить кусок давно испорченного мяса, наслаждаясь тягучей кровью и бешеными глазами, лишеными рассудка окончательно. Но Николай еще держался, держался, пытаясь выжить. Это.. Это впечатляло, хотелось еще больше уничтожить, еще больше, больше, больше, больше, больше. – Что для тебя самое важное? - ветер трепал длинную косу, лаская лицо. – Скорее всего власть. - промычал в ответ Федор, скалясь – Чтобы мне подчинялись, чтобы я мог владеть. – А для меня.. Для меня свобода. – он улыбнулся, а Достоевский не смел отвести взгляд от этой улыбки. Он этой свободной, почти счастливой улыбки. От улыбки, которую так хотелось стереть и разорвать в клочья, чтобы это не стоило. Его жизнь приобрела новые краски. – Мы такие разные, знаешь? – смеется на это Николай, почти хватаясь за живот – Но ведь противоположности притягиваются! Мы идеально подходим! И он смеялся. Смеялся, смотря на улыбающегося Достоевского, который думал совершенно по другому. Они друг другу не подходят, но потом точно будут. Когда он выполнит свой план. И он выполнил, заперя в своей тьме того, кто так рвался к свету. Это было так завораживающе - смотреть на его терзания и безумное желание вырваться из персонально созданного ада. Это будоражило и не отпускало по ночам. Хотелось сутками на пролет смотреть лишь на сломленного, но не сломанного птенца, которому вырвали крылья, и оставили один на один с гадюкой. Но змея не стала сразу вгрызаться в теплую шейку птички, а лишь загонять ее в ловушки из раза в раз, довольствуясь животным ужасом и только надежды на спасение. Отшвыривает безвольную голову от себя, быстро поднимая и натягивая пыльные штаны обратно. Неприятно, но это того стоило. Это стоило загнанного взгляда из-под лобья и судорожно двигающегося кадыка. В любом случае, пока еще не время выпускать его. Пока еще не время. Нужно подождать еще, пока Николай не станет совсем невменяемым. Пока не сломается до конца. Пока больше не сможет даже пытаться выбраться. Пока не забудет о свободе.