Если бы не было тебя...

Поднимая глаза, он видел перед собой широкую спину в пустынном камуфляже, форма была летней, с закатанными до локтя рукавами, паренек жалобно скульнул когда его рывком подтащили ближе и торопливо выдохнул, застряв взглядом на руке ”эксперта”, на ремешке часов, блестнувших стальным циферблатом, потянувшей очередную дверь за хлипкую ручку китайского производства. Вперед сунулся шедший за ним вертлявый “цыган”, протиснулся в приоткрытую дверь, выскочил оттуда почти тут же, и с поклоном мотнул в сторону комнаты руками, делая приглашающий жест. Врезавшись плечом в дверной косяк, он влетел в комнату, не так давно бывший чьим-то кабинетом, судя по относительной чистоте и резко выдохнул, когда хватка ослабла, осторожно подергал онемевшим плечом и оглянулся на темноволосого мужчину, захлопнувшегося за ними дверь. Тот повернулся и коротким движением головы кивнул на небольшой диван у окна, обтянутый плохо замаскированным под натуральную кожу дерматином и направился к столу, добротного, из натурального дерева, в отличие от дивана-новодела, склеенного из опилок. Новобранец только сейчас понял, наблюдая за его практически бесшумным шагами, что ему все время казалось алогичным в его движениях – это вкрадчивая звериная сторожкость, въевшаяся с рождения под гладкую загорелую кожу, подсознательная готовность к быстрому реагированию на малейшую угрозу и сдержанность. Нещадную сдержанность стрелы на натянутой, подрагивающей от предвкушения полета тетивы, впившейся в побелевшие кончики сильных, напряженных пальцев, ждущих только мгновения отпустить. Он попытался что-то сказать, оправдать себя, что не он все это первым начал, даже открыл рот, но горло будто сжали и из него вырвался задыхающийся, кашляющий хрип. Темноволосый мужчина вжался бедром в край стола и закурил, выцарапав сигарету с золотым фильтром из пачки, которую достал из нагрудного кармана своей формы, не имевшей никаких отличительных знаков и даже погон, только аккуратные проколы свидетельствовали о том, что они имели место быть. Потемневшая со временем старая серебряная зажигалка после пары щелчков исправно высекла желтоватое навершие пламени и по комнате поплыл насыщенный запах дорогого табака. Разглядывая, осторожно присевшего на край дивана паренька, долговязое недоразумение, не знавшее куда деть свои руки в конце концов сложивший их на острые коленки, нервно теребя в пальцах изгвазданную ткань форменных брюк. Голубоватый сигаретный дымок вился в воздухе, вытягиваясь в сторону сквозившего окна, хоть и тщательно выкрашенного белой краской, но явно требующего замены давно рассохшейся рамы. Молчание затягивалось, новобранец провел бледным языком по тонким губам и вскинул голову, рискнув посмотреть “эксперту” в глаза. Темные, кажущиеся бездонными глаза смотрели на него с легким прищуром, немигающие, гипнотизируя его своим своим леденящим взглядом. Сквозь мягко колышущуюся, расплывшуюся вуаль сигаретного дыма черты его лица хищнически заострились, на миг явственно проступили желваки, а строгие губы дернулись в презрительной усмешке. Он словно видел его насквозь, знал и видел не ту, внешнюю, жалкую оболочку, что паренек нацепил на себя, а то, что он так старательно прятал внутри заталкивая все глубже и глубже в себя. Видел с момента их первого столкновения, там, за общей столовой – неприглядное, гниющее нутро, выворачивающееся своей изнанкой, сейчас, в кабинете отставного майора, в затерянном гарнизоне, в тайге, на границе с Китаем. – Удобно устроился. – сухо выплюнул слова, почти не разжимая губ, “эксперт”, не сводя с него своего тяжелого взгляда, стряхнув пепельный столбик прямо на пол, тот рассыпался еще в полете, затухая последними искрами. – И жопу зашили в бывшей части, как новенькая; и личное дело подчистили, чтоб молодому биографию не портить, и нянькой персональной обзавелся там: за ручку водили, о душевном состоянии заботились такого сучьего выкормыша, как ты. Ах, он бедненький, белы ручки себе резанул от доли тяжелой, от несправедливости великой. Только вот у такого выблядка, как ты, напрочь отсутствует не только понятие души или чести, но и элементарной благодарности. Бесился, что увидели тебя с неприглядной стороны твоей слабости, а не рыпнешься, оставалось только быть послушным мальчиком… Ненадолго тебя хватило… Вдавившись спиной в хилую спинку дивана, жалобно скрипнувшего под его весом, паренек пытался отвести взгляд в сторону, сглатывая вдруг ставшей ядовито-кислой слюну, но упорно возвращался к откровенно брезгливому взгляду, словно голову дергали за привязанную к ней веревочку. Слова впечатывались в его сознание, заливаясь насыщенно-алым сигналом тревоги… … таком же цветом медленно расплывалось лужа крови на потертом линолеуме, под коротко стриженной под машинку, русой головы с аккуратным входным отверстием проникающего пулевого сквозного ранения прямо между удивленно поднятыми бровями… военнослужащий срочной службы выстрелил себе в голову… трагедия произошла во время несения караульной службы… солдат совершил самострел в область головы из закрепленного оружия… И пропустил, тот момент, когда над ним навис “эксперт”, сознание не успело среагировать, когда тот, в два бесшумных, явно натренированных годами обучения, скользящих шага преодолел расстояние до дивана и вдавил недокуренную сигарету рядом с его щекой в темную, потрескавшуюся обивку, прожигая ее. Паленый запах синтетики коснулся носа паренька, тот почувствовал, как надсадно запершило в глотке, сердце глухо дергалось под ребрами, пропуская удары после каждого слова темноволосого мужчины и снова набирало темп, а в данный момент скатилось парализованным куском мышц куда-то в желудок. И время, как споткнулось, застывая в ссуженных от холодной, мертвенной ярости в темных глазах, тихий шепот продрал морозом по вспотевшей спине недавнего новобранца, прилипшей к спинке дивана, чужое дыхание прошлось по коже невесомым прикосновением. – Если тебе скажут прыгать – ты послушно сжимаешь свое разъебанное очко и прыгаешь, если тебе скажут не дышать – ты поджимает свои яйца, пока они у тебя есть и не дышишь, если тебе скажут нагнуться и раздвинуть ноги – ты нагибаешься и раздвигаешь ноги, пока тебя имеют и сладко стонешь, как последняя подзаборная блять, – шепот вкручивался в ухо замершего, съежившегося на диване паренька, раскаленной иглой, растворяясь под языком тошнотно-поганым привкусом иррационального страха. Тебе повезло, ты тогда вытащил двойной джек-пот, и благодаря этому ты ещё смердишь здесь, живым и относительно здоровым. Не обольщайся. – сильные пальцы “эксперта” дернули за воротник выданной форменной рубашки и плотно застегнули планку под дернувшимся острым кадыком новобранца, сдавившего его горло жесткостью ошейника. – Начинай думать верхней головой, сученыш, очеловечивайся или я позабочусь о твоей безымянной могилке в тихом уголке, которую и с собаками не найдут. Плакать по тебе никто не станет, был человек – нет человека. И проблем. Вместе с человеком. И воздух посвежее после тебя станет, – ноготь большого пальца прочертил белесую полоску над воротником новобранца, словно повторяя линию разреза, и тот замер, не смея дышать и сам не заметил, как покорно подставил беззащитное горло, завороженный яростно шипящим шепотом, обжигающим ему ухо. Ноготь прокорябал линию вверх и вонзился под подбородок паренька, который только беспомощно раскрывал рот, дергаясь и суча голенастыми ногами, рассекая верхний слой кожи, темноволосый заглянул в округлившимися от необъяснимого ужаса глаза и насмешливо протянул, не скрывая выставленной усмешки в голосе. – Дыши, пока личинка… ... тяжело дыша, человек в темной комнате, уперся лбом в пол и по-шакальи ощерившись, выцедил чье-то имя. Недолговечная прохлада покрытого лаком дерева принесла короткое облегчение, протрезвив его, охладив пылающий лоб, пульсирующий в месте ударов, что постепенно наливался невидимым в темноте багрянцем гематомы. Он снова сцепил со скрипом зубы, и сжался еще сильнее, скрюченная спина с торчащими угловатыми лопатки отдавала блеском испарины в тусклом свете все еще работающего проектора, он казался застывшим, словно под слоем жидкого стекла. Вдох, спасительный кислород застревал в глотке ядовито-кислотным комком, деря судорожно сжимающие кольцевые мышцы гортани, мелкими острыми терниями. И казалось, что где то под ребрами торчит еще один тончайший шип, медленно проворачиваясь от каждого вдоха, он рвал легкие, отказывающиеся выполнять свою основную функцию и болтающимися бесполезным парными мешками иссохшейся плевры в груди. И только сердце, тупой кусок мышц, так отчаянно функционирующий на грани своего предела, еще гоняло кровь по сгоревшим, словно после наркотического коллапса венам. Человека в темной комнате сотрясал пробивающий до костей ледяной тремор, он силился поднять голову и взглянуть на экран, где заевшая пленка остановилась на последнем кадре. Беспрестанно облизывая воспаленные бледные губы, он корчился на голом деревянном полу, плотно закрыв глаза, под закрытыми веками память привычно-услужливо выдергивала из подсознания фрагменты последней встречи. Нывший, с побагровевшей головкой член, влип истекающей прозрачными каплями предэукалянта в впалый бледный живот, рука дернулась и сжала его, заставив коротко взвыть, когда ладонь дерганно задвигалась по стволу с выступившими венами. Выл ли он, кричал, оседающее прогорклой горечью на языке чужое имя, человек в темной комнате не помнил. Он извивался на прохладной плоскости пола, размазывая мгновенно стынущие капли естественной смазки по тонкой натянутой кожице, собирая ее, остервенело кусая свои потрескавшиеся губы. …дотянуться до иллюзии сотканной безумным ожиданьем, осязать ее физически своим воспаленным воображением, вцепиться в желанный мираж, как в точку опоры его маленького мира, сжатого четырьмя стенами темной комнаты. Покорно, раболепно коснуться губами колена, одурело притираясь к его ногам всем телом словно псина, впитывая тот неуловимый запах пепла, моря и дорогого табака… Открыл глаза, ослепленный дрожащим пятном черно-белого кадра и перекатился на спину, вскинув бедра, вколачиваясь в свою сжатую ладонь. Хрипел, суча ногами по полу, скользя по нему пятками, поймам ускользающую точку опоры и смаргивая едкую соленую влагу с ресниц, тянулся к экрану, где обретая краски над ним склонилось лицо с мертвенным взглядом бездонных глаз. А негромкий, будоражащий шепот вкручивался в уши, заставляя его подвывать, представляя, как впечатывается в его пах, нога обутая в берцы с рифленой подошвой, вжимая пульсирующий, выталкивающей из себя белесую семенную жидкость член, в пароксизме больного оргазма. 17.03.2025