Day-0. The last
12 марта 2025 г., 20:01
Порой я и сам себя пугаю,
это все ненависть к себе и депрессия,
что вновь приходят поиграть со мной.
С самого раннего детства взрослые говорили ему, что он слишком упрям. Юнги недостаточно хорошо помнит первые годы своей жизни, чтобы судить, насколько эти утверждения были обоснованы, но, просто исходя из собственного опыта, он всегда предполагал, что беспочвенными они все же не являлись. Он действительно очень упрям, и, скорее всего, был таким еще с самого начала своего жизненного пути. Чтобы достигнуть того уровня упрямства, каким он обладает сейчас, необходимы были десятилетия практики, так что, очевидно, с годами эта черта его характера только усугублялась и прогрессировала, вырастая и ожесточаясь вместе с ним. По крайней мере, он думает, что в отличие от многих необоснованных претензий окружающих в свой адрес, у конкретно этой есть более чем реальная подоплека, так что даже врожденное желание Юнги противоречить уже давно перестало подавать какие-либо признаки жизни в моменты, когда его называли упрямцем. В конце концов, это была правда, и, несмотря на то, что с правдой у Юнги были довольно натянутые и противоречивые отношения, он не имел привычки от нее отмахиваться после того, как уже мысленно смирился с ней и принял ее. До самого принятия он еще мог брыкаться, отнекиваться и мастерски игнорировать слишком неприятные и неудобные факты с неожиданной для тех, кто ничего о Юнги не знает, прытью и остервенением, но вот после… После это становилось бессмысленным и жалким занятием. А Юнги ненавидел тратить время впустую и терпеть не мог мысль, что может быть жалким. На самом деле, правда всегда рано или поздно настигала Юнги, как бы далеко и долго он от нее ни бежал. Это не означало, что с возрастом он перестал пытаться от нее скрыться, он всегда был и будет слишком упрям, чтобы просто взять и смириться с фактами и обстоятельствами, с которыми ему не хочется мириться, однако эта борьба с ветряными мельницами все равно никогда ни к чему не приводила. Правда рано или поздно догоняла его, резко и совсем не дружелюбно встряхивала за шиворот, ударяла под дых и больно прикладывала головой об суровую и совершенно не радужную реальность, оставляя разбитым, раздавленным и дезориентированным той истиной, которую ему так отчаянно не хотелось принимать. Со временем Юнги осознал, что даже у его упрямства, которое, если верить показаниям окружающих, было почти парадоксально по силе, есть свои пределы. И что оно и должно иметь свои пределы. Потому что порой его упрямство заводило его слишком далеко, порой оно защищало его слишком рьяно и не давало видеть события и вещи в объективном свете. Порой он, сам того не сознавая, использовал свое упрямство как щит, ограждающий его от слишком неудобной и неприятной истины, и это редко когда заканчивалось для него чем-то хорошим. Сам Юнги никогда не считал свое упрямство очень уж ужасным пороком. Возможно, эту черту характера можно было назвать… неудобной, однако Юнги никогда не понимал, почему взрослые, на протяжении всего его детства так старательно пытались убедить его, что ему жизненно необходимо избавиться от нее. Почему ему так настойчиво внушали вину за обладание подобным качеством. Даже с годами Юнги так и не смог этого понять в полной мере. Ведь он… даже не был по-настоящему проблемным ребенком. По крайней мере, не в первые годы своей жизни. Однако все вокруг продолжали повторять, что его упрямство (отчего-то любой акт неповиновения с его стороны взрослые списывали на это его свойство) обязательно сыграет с ним очень плохую шутку в будущем и сильно усложнит ему жизнь. В устах других людей слово «упрямство» отчего-то всегда приобретало либо укоризненную, либо обвиняющую, либо возмущенную, либо разочарованную окраску. Оно никогда не несло в себе ничего положительного. Словно упрямство само по себе являлось очень дурным недостатком, и Юнги должен был всеми силами подавлять и сдерживать пагубную привычку упорствовать независимо от ситуации и иногда даже вопреки собственному благополучию и здравому смыслу. Сам Юнги еще в очень юном возрасте не мог найти никаких противоречий между своими словами и поступками и здравым смыслом, а когда он стал старше, они и вовсе в его сознании всегда оказывались взаимосвязаны, но взрослые, похоже, руководствовались совершенно иной, непонятной и неизвестной Юнги логикой, и не разделяли его воззрений. Они не видели между ними тех причинно-следственных связей, которые были так очевидны Юнги. Со временем Юнги начал понимать логику взрослых, но у него ушли годы, чтобы более-менее примириться с ней. Однако в детстве, когда он все никак не мог понять, почему должен раскаиваться, когда был совершенно уверен, что все сделал правильно, и в его намерения не входило навредить или задеть кого-либо, Юнги было довольно непросто. Взрослые называли это чрезмерной гордостью и гордынею. Они говорили, что он заносчив и дерзок и обвиняли его родителей в неправильном воспитании, что было, по мнению Юнги, очень несправедливым обвинением. Да, их воспитание, возможно, и не было самым лучшим, хотя бы потому, что у них элементарно не было на сына и его воспитание времени, однако к их отсутствию в жизни Юнги его упрямство не имело никакого отношения. Юнги был уверен, что эта черта характера была в нем всегда, что она изначально была частью его темперамента, и что она будет в нем всегда, как бы он ни пытался измениться. Так что вовсе не его родители были причиной ее появления. Ему досталось от них многое, но упрямство было его личным достижением, которым он во времена бунтарской фазы своей юности даже в какой-то мере очень гордился. Но, пусть он сам и не считал это качество недостатком, Юнги всегда раздражало, что все эти упреки звучали так, будто это с ним что-то не так. Будто это его вина. Будто он сам выбрал быть таким. Будто ему нравилось противоречить и пререкаться (иногда да, но далеко не всегда), будто ему доставляло удовольствие постоянно получать замечания и слушать часовые нотации, будто он желал прослыть невоспитанным и грубым ребенком, мечтал стать сложным и нелюдимым подростком с нестабильной психикой, или что на полном серьезе надеялся превратиться в того, кем является сейчас, в свои двадцать с небольшим. Он не выбирал быть таким. Он просто… не мог иначе. Это не было чем-то, что он мог в полной мере контролировать. Или чем-то, что он хотел бы контролировать и подавлять. В детстве Юнги не способен был это объяснить. Он не знал, как выразить такие вещи словами, как донести до других, что иногда, он просто не может пересилить себя и отступить. К тому же… взрослые всегда казались ему слишком усталыми, занятыми и погруженными в свои дела, чтобы ему вздумалось тратить и свое и их время на попытки растолковать им, а заодно и самому себе, почему иногда он делал вещи, которые не должен был делать, хотя и знал, что его обязательно в итоге накажут. Он этого не понимал, и взрослые, похоже, также не особо стремились в этом разобраться. Они лишь говорили, что он недостаточно старается, что это на самом деле очень просто - переломать самого себя и научиться соглашаться и уступать в нужных ситуациях. В конце концов, все рано или поздно овладевают этим навыком, хотя бы ради того, чтобы эффективно приспособиться к окружению и взрослой жизни. Все через это проходят, все рано или поздно перерастают стадии детского упрямства и подросткового бунта, и раз у него это не получается сделать, значит, он либо не прикладывает достаточно усилий, либо не хочет их прикладывать. Все очень просто. Юнги просто нравится создавать проблемы, нравится пререкаться и он просто не умеет признавать свои ошибки. Это то, что он слышал в свои детские годы невероятно часто. И в какой-то период своей жизни Юнги в это верил. Верил, что ему стоит только хорошенько постараться, и он сумеет измениться, что, в конце концов, он должен измениться. Было бы странно не поверить, когда все окружающие повторяют что-то подобное на протяжении большей части твоей жизни. Юнги верил, что обязан прилагать больше усилий и работать над собой. И он прилагал, действительно прилагал много сил, хотя это и приносило довольно неоднозначные результаты. Он был почти идеальным ребенком и учеником большую половину средней школы, пока не понял, что даже это ничего не меняет. Пока не осознал, что упрямство – вовсе не единственная причина, по которой его не любят. На самом деле… всегда находились и другие причины. Куча других причин, если честно. Люди всегда отыскивали в нем что-то неприятное, отталкивающее и раздражающее, что-то, за что его можно было бы со спокойной совестью презирать или ненавидеть, и Юнги довольно быстро устал работать над недостатками, которых в нем не было или которые он сам вовсе не считал недостатками. Он быстро забросил свои попытки стать более… приятным. Но нельзя сказать, что этот короткий промежуток времени, когда он пытался подстроиться, пытался вписаться и по итогу начал ненавидеть самого себя за это, не повлиял на него. Наоборот, он повлиял на Юнги даже слишком сильно. Гораздо сильнее, чем сам Юнги когда-либо смог бы признать. Благодаря этому периоду Юнги нашел в себе очень много неприятных черт и слабостей, и по итогу научился ненавидеть себя слишком рано. Раньше, чем большинство овладевает этим захватывающим и вызывающим нездоровое привыкание искусством. И вероятно поэтому семена недовольства собой, самобичевания и целого букета других негативных эмоций по отношению к самому себе, так прочно и охотно укоренились в его существе. Поэтому их корни так вольготно оплели все его естество, питаясь его надеждами и мечтами и расцветая едва ли не каждый сезон лишь для того, чтобы наполнить его сомнениями и страхами. Словно ядовитые, напоенные его разочарованием, недовольством и усталостью цветы, чье благоухание стабильно душило Юнги изнутри. Все дело было в том, что он занялся разведением этого сада чересчур рано, в ту пору, когда еще не был достаточно ментально устойчив и не мог справиться с бурным цветением вырастающих на такой благодатной почве негативных чувств. Со времен Юнги сумел сжиться и со своим упрямством и даже со своей ненавистью к себе. Юнги в целом обнаружил, что в силах сжиться со многими вещами, если ничего иного ему просто не оставалось. А так как со своим упрямством он ничего не мог поделать, Юнги пришлось научиться использовать его себе во благо, ему пришлось превратить упрямство в свое единственное реальное преимущество, в свое оружие. В единственную козырную карту в том раскладе, что удосужилась выдать ему на руки судьба. Возможно, если бы ему еще в очень раннем возрасте не указали на этот его общепризнанный недостаток, маленькому Юнги и не пришло бы в голову из чистого упрямства культивировать и развивать его в себе назло всем тем, кому он в нем не нравился. И, скорее всего, в этом отношении сказалась также и другая его не менее пагубная черта характера, которую, по-хорошему, Юнги тоже совсем не следовало в себе поощрять. Но он, конечно же, делал это, просто потому что ему говорили не делать этого. Юнги действительно порой очень сложно было удержаться и не сделать что-то назло другим, только для того, чтобы доказать, что он может это сделать, особенно если эти самые «другие» раздражали его. На самом деле, Юнги мог бы объяснить этим желанием противоречить многие свои ошибки и неудачи, оправдать многое из того, что произошло в его жизни, но упрямство, помимо своей основной работы ‒ удержания на плаву его жизнеспособности ‒ также не позволяло ему слишком уж сильно врать самому себе. Всего лишь в районе допустимой нормы, в какой все в этом мире обманывают сами себя, не более. Поэтому он не мог просто взять и спихнуть весь тот ворох накопленных им к двадцати с небольшим проблем на особенности своего характера, среду или воспитание. Это было бы очень удобно и, определенно, благотворнее для его душевного состояния, но Мин Юнги был слишком упрям, чтобы идти по легким, проторенным дорожкам и каким-либо образом облегчать себе жизнь. Возможно, если бы эти не самые миловидные черты характера действительно можно было с корнями выкорчевать из его натуры, жизнь Юнги, в самом деле, сложилась бы совсем иначе. Возможно, его воспитатели, учителя и другие авторитетные взрослые в его жизни были не так уж и не правы, и как раз из-за этих черт его постоянно кидало из одной крайности в другую. Может, из-за них ему так часто приходилось доказывать всем вокруг диаметрально противоположные вещи, и либо оправдывать, либо самым жестоким образом опровергать ожидания окружающих, что, конечно же, не могло не выматывать и не сказываться негативно не только на его ментальном состоянии, но и на жизни в целом. Когда Юнги был младше, он почему-то был уверен, что у него есть только две опции на выбор. Быть либо удобным и приемлемым во всех отношениях, чтобы заслужить похвалу и любовь родителей и окружающих, либо воплощать собой полное разочарование, чтобы заранее скинуть с себя хотя бы часть того удушающего давления чужих надежд, что по мере его взросления становилось только больше и больше. Он попеременно примерял на себя обе эти роли, но почему-то только последняя давалась ему особенного хорошо, хотя он и старался, действительно изо всех сил старался осилить первую. Может быть, дело было в том, что стать чьим-то разочарованием изначально гораздо проще, чем оправдать завышенные ожидания на свой счет. Порой для того, чтобы разочаровать кого-то, не нужно вообще прикладывать какие-либо усилия. Порой ты становишься разочарованием, даже если старался изо всех сил им не быть. Порой для некоторых людей твои старания ничего не значат, если они не приводят к тому результату, которого они от тебя ожидали. Порой кому-то даже положительного результата оказывается недостаточно. Чаще всего все попытки «быть хорошим» рано или поздно превращаются в бесконечный бег по кругу, скорость в котором увеличивается все больше и больше с каждым новым виражом. Юнги попробовал позаниматься этой дисциплиной, но быстро понял, что атлетика, тем более такая ментально выматывающая - совсем не его, и перешел на неспешный, необременительный шаг. Предварительно, конечно же, споткнувшись пару раз и слишком близко познакомившись с чужим разочарованием и недовольством каждой косточкой метафорического тела своего разума, и хорошенько переломав себе психику, но иначе Юнги просто не умел. Он всегда был слишком увлекающейся натурой и не мог не отдавать себя целиком и полностью каждому занятию, за которое брался. Так что заставить его остановиться и перестать пытаться могла только самая настоящая выворачивающая наизнанку авария. Такая, после которой себя приходится собираться заново буквально по кусочкам и даже спустя годы так и не справиться с этим до конца. Так что, в какой-то момент Юнги, несмотря на его невероятное упрямство, все же пришлось смириться с мыслью, что для некоторых ролей люди просто изначально не созданы, они просто не обладают необходимыми природными качествами и склонностями, поэтому пытаться соответствовать им – бесполезное и непродуктивное занятие. Юнги не был бы собой, если бы у него не ушло на принятие этого факта много времени, нервных клеток, часов усердной работы и бессонных ночей, полных злых слез и зловещего, нехорошего молчания, в котором было слишком много нездоровых и неправильных мыслей и размышлений. Гораздо больше, чем ему было тогда необходимо. У Юнги ушло действительно много времени, чтобы понять – он был таким всегда, он всегда был упрям, всегда был неидеален и, что важнее всего, он всегда будет таким. И всегда найдутся люди, которые будут в нем разочарованы, для которых он всегда будет недостаточно хорош. И он никогда не сможет этого изменить. Каким бы упертым Юнги ни был, в этом мире всегда найдутся вещи, которые он никогда не сможет получить, вещи, которые будут неподвластны его контролю. Поэтому Юнги никогда не считал упрямство своей главной проблемой. Его главная проблема заключалась в том, что он не знал, действительно не знал, что ему делать, когда жизнь сталкивала его лицом к лицу с тем, перед чем, даже его так рьяно порицаемое упрямство, было совершенно бессильно.***
Когда ему было пять, Юнги пришлось доказывать своему недоверчивому и задиристому кузену-ровеснику, что он умеет читать. Юнги терпеть не мог этого мальчика, который постоянно хвастался своими новыми игрушками и одеждой, отлично зная, что Юнги все детство донашивал вещи старшего брата. Его семья не была по-настоящему бедна, ее вполне можно было отнести к среднему классу, но его родителям приходилось прикладывать очень много усилий для того, чтобы сохранить их финансовое положение на таком уровне, поэтому все, что касалось денег, всегда было для него больной темой. Юнги до трясущихся рук раздражал кузен, но им приходилось общаться каждый раз, как его дядя с тетей приезжал из Сеула в Тэгу. Это была обязанность, которой маленький Юнги не мог избежать, просто потому что ему не повезло родиться в один год с раздражающим мальчишкой, с которым никто не хотел возиться, даже его собственные родители. Сейчас спустя годы, Юнги думается, что, возможно, именно в этом и было дело. Его кузен был избалован, потому что вместо внимания и любви всегда получал от своих родителей только какие-то материальные подачки, больше похожие на взятки и откупы. Ему давали все, чего бы он ни пожелал, но Юнги за все редкие визиты родственников не мог вспомнить ни одного диалога длиной дольше пяти минут, что состоялся бы между кузеном и родителями мальчика. Но тогда, в далеком детстве, такие сложные логические умозаключения не могли прийти Юнги в голову. Он вообще не задавался вопросом, почему его брат ведет себя так, как ведет, поэтому кузен оставался для него просто противным, любящим хвастаться и принижать других мальчишкой, и, честно говоря… даже сейчас его восприятие не слишком сильно изменилось, и этот, теперь уже взрослый парень, все еще стабильно вызывает у Юнги раздражение. Если Юнги не оправдывал свои мудацкие поступки посредственным воспитанием, то совершенно логично, что и чужие он не мог списать на что-то подобное. Так что, когда его пятилетний кузен в очередной раз начал смеяться над ним и больше часа дразнил его и хвастался тем, как хорошо знает буквы, ведь у его семьи было достаточно денег, чтобы нанять ему персонального учителя для подготовки к начальной школе, маленький Юнги не выдержал, решительно насупился и резко вскочил на ноги. Он с трудом приволок с другого конца комнаты слишком тяжелый для него стул, забрался на него и проворно стянул с верхней полки книжного шкафа свою любимую книгу с картинками, которую ему время от времени читал старший брат. Он едва не навернулся в процессе, потому что ему пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до книжки, но это уже мелочи, на которые даже сам Юнги тогда не обратил внимания, чересчур велико было желание утереть нос хвастунишке. Затем они с кузеном забрались под стол, длинная скатерть, свисающая с него, вполне надежно укрыла их от глаз взрослых, обсуждающих свои взрослые дела в другой комнате, и Юнги около часа, старательно водя маленьким пальчиком по строчкам, выразительно и серьезно декламировал содержание книги, пока его мама не позвала их ужинать. Кислое и недоверчивое выражение лица его кузена было более чем удовлетворительной наградой для Юнги. А совсем неубедительные и кичливые попытки мальчика доказать, что ничего такого особенного в умении читать на самом деле нет и что Юнги не так уж и крут, как ему самому могло бы показаться, которыми он начал сыпать после, стали настоящим бальзамом для ушей Юнги. До самого отъезда семьи кузена с лица Юнги не сходила снисходительная ухмылка, и всякий раз, когда мальчик пытался похвастаться чем-то еще, Юнги лишь небрежно пожимал плечами и демонстративно принимался листать страницы книжки, что просто приводило его брата в бешенство и заставляло покрываться некрасивыми красными пятнами. Юнги обожал наблюдать за его беспомощной злостью и досадой. Только вот… в пять лет Юнги еще не умел читать. Он знал буквы, но все еще не умел соединять их в слова. После этого инцидента он принялся упорно заниматься и научился читать в довольно короткий срок, но в тот день Юнги на самом деле около часа просто по памяти и по картинкам в книге пересказывал сказку, делая вид, что читает ее, а не выдумывает половину у себя в голове буквально на ходу. И так как его кузен тоже не умел на тот момент толком читать, Юнги легко удалось провести его. У Юнги не было особых причин заходить так далеко, но даже в пять лет он был слишком упрям и горд, а тот мальчик слишком уверенно и нагло утверждал, что Юнги просто не может уметь читать, потому что этот мальчик сам еще не умел этого делать, поэтому Юнги просто обязан был доказать ему обратное. Даже если по факту это и была правда. Однажды, когда Юнги было около семи лет, он играл с соседскими детьми в прятки и поспорил с одним из них, что спрячется так, что никто не сможет его найти. Юнги согласился, потому что тот мальчишка поставил на кон всю свою коллекцию фишек с Покемонами, что было очень и очень смелым решением с его стороны. Целый набор фишек по тем временам был сравним по ценности с сундуком, полным сокровищ, к тому же этот соседский мальчик был слишком уж уверен в том, что знает каждый уголок их двора, так что всего этого оказалось более чем достаточно, чтобы Юнги захотелось доказать ему обратное. Когда игра началась, а дети спешно принялись разбегаться кто куда, Юнги неторопливо поднялся в свою квартиру, взял с полки любимую книгу, которую уже мог прочесть самостоятельно, пакет мандаринов, оставленный со вчерашнего дня его матерью, и забрался на крышу своего многоквартирного дома, куда обычно никого не пускали. Накануне Юнги слышал от старшего брата, что именно в те дни там проводились какие-то ремонтные работы, поэтому знал, что дверь не будет заперта, и на крышу вполне себе можно было пробраться. Первые минут сорок Юнги был занят тем, что с высоты наблюдал за метаниями детишек, которых со временем, по мере нахождения нового игрока, становилось на игровой площадке все больше и больше. Спустя примерно полчаса во дворе начало звучать на разные голоса лишь его имя, и Юнги с немного отстраненным любопытством, поедая мандарины, вслушивался в детские голоса и пытался на слух понять, кому из его приятелей принадлежит тот или иной возглас. Вскоре Юнги стало скучно, и он принялся за чтение книги, которая довольно сильно увлекла его. Он отвлекся, только когда услышал отрывистый вой сирены и увидел, как во двор заезжает полицейская машина, к которой тут же выбежала его перепуганная мать. Она явно только вернулась с работы и, не застав его дома, не на шутку забеспокоилась, а когда его друзья сообщили ей, что не могут его нигде найти, то и вовсе запаниковала. Тогда-то Юнги понял, что засиделся допоздна, окончательно опоздал к ужину и что ему очень и очень не поздоровится, когда он вернется домой. И, если не считать того, что в тот день Юнги выслушал много криков и был сурово наказан, в своих собственных глазах он все же выиграл спор. Он действительно сумел спрятаться так, что даже полицейские не смогли найти его. Ему пришлось самому спуститься, на улице к тому времени уже совсем стемнело, и он не мог больше разглядеть буквы в своей книге, да и ночевать на крыше было не намного, но все же страшнее гнева родителей. Пари он все-таки не выиграл, тот мальчик заявил, что Юнги сжульничал, спрятавшись на крыше своего дома, хотя они договаривались использовать территорию двора, но об этом случае все равно еще долго судачили в их районе, который в тот вечер был буквально поднят на уши. Кажется, тогда Юнги впервые услышал от взрослых, что он неуправляемый, эгоистичный и в целом крайне невоспитанный ребенок. Его заставили простоять в углу на коленях с поднятыми руками почти три часа, а с друзьями он вновь увиделся только спустя месяц, но его родителям все равно так и не удалось заставить его признать свою неправоту. Он чувствовал себя виноватым, все же он и не думал никого пугать, но он должен был выиграть пари. И вовсе не потому что ему очень уж нужны были эти дурацкие фишки, он совсем не расстроился, когда по итогу так и не получил их. Даже тогда, в детстве, дело было вовсе не в победе. В девять лет Юнги захотел доказать самому себе, что сможет научиться играть на пианино. Его мама играла на нем в редкие дни, когда у нее образовывался выходной, и тогда вся квартира наполнялась красивыми мелодиями, что будто вдыхали жизнь в пустые и молчаливые комнаты, которые душили Юнги в будние дни своей безмолвностью и равнодушием. Только в такие дни, когда они с братом сидели и слушали ее непрофессиональную, но все равно красивую игру, Юнги действительно не чувствовал себя одиноким. Его родители постоянно были на работе, а брат либо в школе, либо на дополнительных занятиях, поэтому Юнги целые дни проводил в одиночестве, запертый в темной и холодной квартире, чувствуя себя так, будто живет в ней совершенно один. Пока он учился в начальной школе, никто не запрещал ему смотреть мультики допоздна и не делать уроки, никто не ругал его, если он до ночи играл в приставку или гулял на улице в одиночку, потому что его родители возвращались слишком поздно, чтобы все это заметить. Им не пренебрегали, по крайней мере, Юнги никогда не чувствовал себя совсем уж заброшенным, но в то же время… маленький Юнги очень часто ловил себя на мысли, что завидует своим одноклассникам, чьи родители приходили на каждое школьное мероприятие и укладывали им в портфели коробочки с обедами. Юнги был слишком упрям, чтобы признать, что хочет чего-то похожего, но ему, в самом деле, не хватало таких простых знаков внимания, и он недолюбливал тех детей, что считали такое отношение чем-то естественным и потому совсем его не ценили. Ведь для него подобное не было естественным. Для Юнги те редкие дни, когда его матери с большим трудом удавалось выкроить время между своими двумя работами, чтобы встретить его со школы, были самым настоящими праздниками. Такие дни помогали ему почувствовать себя на короткие несколько минут, что занимала дорога от школы до дома, обычным, не одиноким, любимым. Они помогали ему почувствовать себя просто… ребенком. Во все остальные дни ему приходилось быть самостоятельным и зрелым, и он не был против, но иногда… иногда Юнги хотелось побыть слабым и маленьким, пусть даже и вслух он никогда и ни за что в подобном и не признался бы. В свои девять большую часть дня Юнги был предоставлен сам себе, исключением были лишь выходные, в которые его мама готовила вкусный ужин для всей семьи, отец учил их с братом мастерить простые поделки из дерева, а старший брат играл с Юнги в баскетбол во дворе, терпеливо обучая броскам и раз за разом показывая, как именно нужно держать мяч. У Юнги не особо хорошо получалось, но Чонки лишь по-доброму посмеивался, глядя на его расстроенную моську, грубовато взлохмачивал ему волосы на макушке и принимался объяснять заново. Лишь в выходные дни брат вновь казался таким, каким был пару лет назад, до того, как стал учеником старшей школы – таким же близким и надежным. Он снова был его хеном, к которому Юнги, не раздумывая, мог прибежать с любым вопросом (потому что, конечно же, Чонки, как самый лучший хен на свете, знал абсолютно все), к которому мог обратиться за помощью, если у него что-то не получалось, на которого всегда мог положиться. В такие дни Чонки вновь был доступен, снова был рядом. Это снова был его старший брат, по которому Юнги скучал гораздо больше, чем мог осознать в том возрасте. В такие вечера его мама обязательно садилась за их старенькое, одиноко простаивающее в самом углу их гостиной пианино и играла простые и незамысловатые мелодии. В то время они казались Юнги самым прекрасным и невероятным, что он слышал в своей жизни, потому что только в такие вечера Юнги чувствовал себя в родной квартире, где провел все девять лет своей недолгой жизни, действительно, как дома. И это… было плохо знакомое, но приятное ощущение. Словно сердце Юнги щекотали изнутри маленьким перышком. Странное, но хорошее и теплое чувство, которое ему хотелось бы ощущать чаще. Которое ему хотелось удержать или хотя бы на время припрятать у себя в груди, запастись им впрок, чтобы доставать и греться теплом этого чувства в особенно одинокие и холодные дни. Уже тогда Юнги знал, что это неосуществимое желание, уже тогда он понимал, что чувства развеиваются и исчезают, растворяются в окружающем пространстве спустя слишком короткие мгновения. Как запахи, как звуки, как вода, проливающаяся сквозь пальцы. Уже тогда он знал, что ничто не в силах их удержать, но все равно, вопреки всякой логике, в каждый такой выходной он слушал игру матери так внимательно, так жадно, будто пытался намертво впечатать в свое сознание каждую ноту, каждую секунду этих вечеров. И, возможно, так оно и было. Возможно, именно это он неосознанно и пытался сделать. В такие дни Юнги забывал, как часто обычно ссорились родители, приходя уставшие со своих работ, или же как угрюмо и равнодушно по вечерам они оба молчали, курсируя по квартире и не замечая друг друга, как тихо и холодно было в их доме даже тогда, когда он не был пуст. Будто его родители жили и существовали в своих отдельных мирах, общими точками пересечения в которых были лишь Юнги и его брат. Будто они боялись ненароком задеть друг друга плечом или словом, из-за чего им пришлось бы вступить в диалог и лишний раз напомнить себе, что они все же живут под одной крышей. В такие редкие и теплые выходные дни, которых по мере его взросления становилось все меньше и меньше, Юнги ненадолго, но забывался и позволял себе представить, какой их семья могла бы быть, если бы… Честно говоря, Юнги даже спустя годы не мог представить себе расклада, при котором все могло бы быть иначе. Ему частенько говорили, что у него очень даже хорошо развито воображение, но, очевидно, не настолько хорошо, раз Юнги не мог даже вообразить иную обстановку в своем доме. Предоставленный сам себе, к девяти годам Юнги умудрился прочитать уже все имеющиеся в доме книги, что были ему понятны, наизусть выучить содержание всех видеокассет и DVD-дисков и пройти на старой приставке все немногочисленные игры, что достались ему от брата. И Юнги, конечно же, мог придумать себе кучу других занятий, но… ему было девять. И ему было одиноко. Его родители считали, что он уже достаточно взрослый, чтобы оставаться дома одному и делать такие базовые и элементарные действия, как например, согреть себе заранее приготовленный ужин, не спалив при этом всю квартиру. Его брат был занят попытками оправдать ожидания родителей и хорошо сдать экзамены, так что появлялся дома не намного раньше взрослых. И Юнги вроде как гордился собой, потому что он действительно справлялся один и не причинял никому лишних хлопот. Он гордился тем, что был таким самостоятельным и ему в таком раннем возрасте почти полностью доверяли заботу о самом себе. Но он был просто ребенком, которому было страшно сидеть и ждать возвращения родителей и брата в темной и безмолвной квартире. Юнги даже тогда понимал, что не может винить родителей в том, что они так много работают, желая обеспечить им с братом крышу над головой и дать шанс на достойное образование и стабильное будущее. Он никогда и не винил их. Может, злился иногда. Может, плакал и думал, что его просто не любят. Но это нормальная реакция для ребенка, который еще слишком мал, чтобы в полной мере понять, почему взрослые делают те или иные вещи. Юнги справлялся. Для своего возраста он действительно отлично справлялся. Но со временем тишина стала по-настоящему пугать Юнги, в его сознании она прочно начала ассоциироваться с одиночеством и горьким ощущением ненужности и печали, и он ничего не мог поделать с этим давящим и неприятным чувством, что с каждым днем все больше и больше сдавливало его легкие изнутри. Поэтому, приходя со школы, он первое время включал телевизор как можно громче (что ему со временем запретили делать – соседи жаловались на шум), потом часами играл в игры, в которых было довольно громкое музыкальное сопровождение. Но все это вскоре перестало помогать ему отвлекаться от неотступного, будто терпеливо и молча поджидающего в темных углах квартиры ощущения покинутости и тоски. Одиночество оказалось громче любых звуков, которые могли заглушить его лишь на непродолжительное время, и Юнги непозволительно рано пришлось узнать, как именно оно звучит, и привыкнуть жить с ним бок о бок. Так Юнги и начал время от времени неумело перебирать маленькими пальчиками клавиши их полузаброшенного пианино, выстукивать аккорд за аккордом, чтобы хоть как-то развеять безмолвие квартиры и отогнать затаившееся в ее углах одиночество. Все равно никто не мог отругать его за бездумное бряцанье по клавишам, никто не мог сказать ему, не делать этого, потому что он расстраивал инструмент. Он все равно был один. В этой квартире были только он и это старое, но охотно выдыхающее ради него свои утешающие ноты пианино, которое покорно сносило неловкие попытки Юнги сложить отдельные, разрозненные звуки в какое-то подобие мелодии. И это было… интересно. Это было хорошее ощущение. Юнги настолько сильно сосредотачивался на этом занятии, что забывал и о своем одиночестве и о печали, болезненно стягивающей его грудь, о своем разочаровании и обо всех тех эмоциях, названия которым он тогда не в силах был дать. Лишь он, нажимающий маленькими пальчиками клавишу за клавишей, пианино и звуки, отражающиеся от пустых стен. Звуки, заставляющие Юнги поверить, что он, наконец-то, не один. И ради того, чтобы продолжать чувствовать это «неодиночество», Юнги день за днем упрямо нажимал на клавиши, складывая звуки в корявые и нестройные созвучия, которые имели мало общего с реально существующими аккордами, как он узнал впоследствии. И со временем ему даже удалось уговорить мать записать его на занятия, где он упорно и прилежно учился играть на пианино, несмотря на то, что это был не самый легкий процесс. Его отец не одобрил подобный интерес, назвав бесполезной тратой семейного бюджета и времени Юнги, но мать сумела заверить его, что их младший сын пока может позволить себе заниматься всякими несерьезными глупостями, вроде увлечения музыкой, и что умение играть на пианино будет очень даже полезно для его общего развития. Тогда Юнги не знал, что у его родителей уже были определенные ожидания на его счет, хотя ему стоило бы догадаться, все же у него перед глазами был пример в виде его старшего брата, и не было никаких оснований думать, что от него будут ожидать чего-то иного или меньшего. Но в девять лет Юнги не задумывался о чем-то подобном, поэтому отдавался своему «увлечению» целиком и полностью, что явно стало очень большой ошибкой с его стороны. Потому что некоторые увлечения способны захватывать настолько сильно, что перестают быть просто приятным времяпрепровождением. Они становятся страстью, они вплетаются так глубоко в нашу жизнь, что становятся ее неотъемлемой частью, частью нас самих. Однако Юнги не мог знать об опасности, что таилась для него в музыке. Ни он сам, ни его родители тогда еще не имели ни малейшего представления о том, насколько Юнги в действительности увлекающийся по своей природе человек. Хотя им стоило ожидать чего-то подобного, все же Юнги всегда был упрямым ребенком, и, если его что-то заинтересовывало, он не мог удовлетвориться лишь поверхностными знаниями относительно этой вещи. Результатом его упрямства и увлеченности, конечно же, стала любовь к пианино, которая, определенно, была не тем, чего от него ожидали и не тем, чему он мог позволить в себе развиться. Правду о том, что он не должен был любить музыку, Юнги узнал только несколькими годами позже не самым приятным и довольно болезненным способом, но это уже сугубо его вина. Юнги стоило догадаться, что детство не может длиться вечно, и рано или поздно ему придется распрощаться с беззаботностью и собственными наивными мечтами и стремлениями. Но пока его не разлучили с пианино, Юнги проводил за ним долгие часы и шел на уроки в музыкальный класс куда охотнее, чем многие дети его возраста. У Юнги были проблемы с нотами и нотной грамотой, ему с трудом на первых порах давался этот новый и не самый простой язык, ему гораздо удобнее было воспринимать и запоминать музыку на слух. Однако он все равно упрямо заучивал каждое обозначение и посвящал практике на инструменте минимум по два часа в день. Вначале потому что упрямство не позволяло ему просто взять и сдаться, спустя столько часов практики, а затем, потому что ему начало нравиться то ощущение, что растекалось теплым сиропом в его груди, когда у него все же получалось сыграть проблемный отрывок очередного музыкального произведения правильно. Такое же ощущение возникало, когда у него получалось забить трехочковый, только оно было в разы сильнее и ярче. Вначале это не было любовью. Юнги делал все это, потому что хотел научиться играть красивые мелодии и потому что он чувствовал себя очень счастливым, когда у него действительно получалось их сыграть. Он делал все это, потому что ему нравилось слушать пианино и нравилось прикасаться к его клавишам. Он делал все это, потому что весь остальной мир исчезал и становился совершенно неважным, стоило ему только сесть за инструмент и погрузиться в магию его звуков, что будто разговаривали с ним. Звуков, с чьей помощью он сам мог говорить о вещах, для которых не существовало слов в лексиконе Юнги. Только после того, как родители запретили ему играть, Юнги понял, что музыка за эти недолгие годы стала для него чем-то большим, чем просто способом убежать от реальности. Музыка стала его другом, его терпеливым и внимательным собеседником и слушателем. Только музыке он доверял свои самые сокровенные мысли и чувства, которыми не стал бы делиться даже с самим собой. Только, когда у него отобрали музыку, Юнги осознал, что все это время именно она спасала его от одиночества. И, возможно, она спасала Юнги от самого себя. Когда ему запретили подходить к пианино, он остался один на один со своими чувствами, со своим разочарованием и со своей тьмой, чью глубину он даже не мог себе тогда представить. Когда он был подростком, Юнги пришлось начать доказывать своим родителям, что он может быть хорошим учеником и примерным сыном. Потому что ему твердили, что он обязан быть таковым, если не хочет их разочаровать. Еще сильнее, чем уже успел к тому моменту. Ради этого он выбросил все свои ноты и учебники по музыке и всю вторую половину средней школы не притрагивался к старенькому пианино, что продолжало безмолвно стоять в коридоре их дома и ждать. Юнги отчетливо ощущал это терпеливое ожидание в той пронзительной тишине, что наполнила их квартиру, и оно почти сводило его с ума. Он чувствовал себя настоящим предателем, когда, проходя мимо пианино, даже не смотрел на хорошо знакомые клавиши, которые годами утешали и успокаивали его, которые были его друзьями, лучше и вернее многих людей, что ему уже довелось повстречать за свою недолгую жизнь. Ему приходилось отворачиваться и игнорировать свою любовь и боль в собственных пальцах, что так и тянулись к родным клавишам, ведь, по мнению родителей, он уже вырос, а значит, время для детских забав прошло, и наступила пора серьезной и упорной работы на благо своего будущего. Его отцу не нравилось то, как много времени он проводил за пианино и как снизились из-за этого его оценки. Так что Юнги пришлось не только отказаться от музыки, но и коротко подстричь волосы и пойти в школу для мальчиков с очень строгими правилами и упором на точные науки, в которых он, честно говоря, не был силен. И Юнги ходил в эту школу и учился как проклятый, даже несмотря на то, что одноклассники не особо горели желанием принимать в коллектив скромного и необщительного парнишку, из которого и трех слов невозможно было вытянуть. Никто не хотел с ним водиться, учеба давалась ему тяжело, и единственная причина, почему его не задирали в открытую заключалась в том, что Юнги очень хорошо играл в баскетбол и был довольно крут на площадке, а еще - действительно не боялся ввязаться в случае чего в драку, что было не особо по душе богатеньким и избалованным детишкам, не привыкшим получать по носу. Юнги был тихим в школе и старался особо не контактировать с другими учениками, но быстро взрывался, если его начинали провоцировать, что происходило довольно часто на самом деле. Вероятно, потому что иногда Юнги хотелось, чтобы его спровоцировали. Иногда это был единственный доступный ему способ выплеснуть всю ту ярость, все то недовольство, гнев и разочарование в самом себе, обстоятельствах и в родителях, ради которых он вынужден был проходить через все это и делать то, чего он не хотел делать, что накапливались в его груди и отравляли изнутри. Юнги ненавидел делать то, чего не хотел, однако… какой-то его части всегда необходимо было, чтобы родители гордились им, и тогда ему казалось, что только став тем, кого они желали в нем видеть, он сможет их осчастливить. После нескольких довольно крупных и пугающе тихих скандалов, Юнги четко уяснил, что только так может отплатить им за все, что они делали ради него до сих пор. Если он, как и брат, хорошо сдаст экзамены, поступит в престижный университет и найдет стабильную работу – только тогда он сможет сделать их счастливыми. Ему было шестнадцать, когда его мать впервые вызвали в школу. Он ударил своего одноклассника книгой по лицу и рассек ему губу. Парнишка был в шоке, а его родительница в бешенстве, она требовала исключения Юнги и денежной компенсации. У любого родителя, увидевшего своего ребенка всего в крови, скорее всего, была бы такая же реакция. Мать Юнги заставила его извиниться, что он неохотно, сжимая руки в кулаки до побелевших костяшек и кусая губы, но все же сделал, несмотря на то, что знал – он не совершил ничего такого, чего его одноклассник не заслужил бы целиком и полностью. Но его мать была расстроена и разочарована, он видел все это в ее уставших и тусклых из-за постоянного стресса и недосыпа глазах, так что просто сделал то, чего она от него хотела. Он извинился, хотя ничуть не раскаивался. Все же со временем ему пришлось научиться науке притворства, которая в детстве казалась ему такой сложной, и когда он осознал это, Юнги почувствовал что-то среднее между горьким разочарованием и печальным смирением. Он никогда до этого момента не думал, что взросление может ощущаться подобным образом. Что на вкус оно может оказаться на удивление кислым и неприятным. Но тогда Юнги и представить не мог, что это будет далеко не самое неприятное ощущение, которое ему еще придется прочувствовать в процессе взросления. В тот день он сделал все, что от него требовалось, но из чистого упрямства не стал говорить, почему вообще ударил того мальчика и из-за того же упрямства не перевелся после этого инцидента в другую школу, хоть его отношения с одноклассниками произошедшее ухудшило только сильнее. Его не стали травить, но и общаться с ним, даже ради соблюдения наносных приличий, окончательно перестали. Это было больше похоже на демонстративное игнорирование, что-то вроде бойкота. Это была пропитанная отчуждением и сдержанной враждебностью тишина, которая сдавливала Юнги виски, вызывая головные боли, и отягощала легкие, наполняя их холодом и слишком хорошо знакомым одиночеством. И, вероятно, именно оно превращало школьные будни Юнги в ад. Не равнодушие и неприятие одноклассников, а то леденящее душу одиночество, что он ощущал, сидя посреди класса, полного людей. Из-за своего врожденного упрямства, изрядно приправленного подростковым максимализмом, Юнги был убежден, что обязан справиться с этим, что должен выдержать все это. Перевод в другую школу был бы расценен как проявление слабости, как откровенное бегство, в первую очередь им самим, и Юнги многое на самом деле готов был снести, но только не собственную слабость. Тогда это отчего-то казалось таким важным. Доказать и себе и окружающим, что его очень тяжело сломить, доказать, что он сильный и может все перенести. Доказать, что у него все под контролем. Вероятно, потому что в глубине души Юнги знал, что это не так. Большую часть старшей школы Юнги упрямо пытался доказать, что справляется со всем. Что ему не страшно, что ему не кажется, будто вся его жизнь разваливается на части, и он никак не может это остановить. Что он не любит музыку и сможет прожить без нее, когда на самом деле она была единственным, что хоть как-то поддерживало в нем смутное и неясное желание жить, которое постепенно начало метаться и затухать в нем, словно слабое пламя свечи на сквозняке. Что он вовсе не ненавидит себя, что он не боится собственных слишком гнетущих и словно чужих, не принадлежащих ему мыслей. Что ему помогает психотерапевт, к которому его однажды буквально за шкирку приволокла мать, и помогают те таблетки, что ему прописали, и которые Юнги уже спустя несколько недель после начала лечения начал смывать в унитаз. Они делали его вялым, апатичным и заглушали в его голове не только неприятные и нежелательные мысли, но и вообще все. Любые мысли и желания, что хоть как-то могли бы поддерживать его. Они делали его никем, какой-то оболочкой самого себя. И пусть Юнги не нравился тот, кем он был в то время, но это все еще был он, Мин Юнги, и даже такой – слабый, подавленный, с разваливающимся на части разумом, потерянный и отчаявшийся, он все еще был лучше того безликого, не имевшего ни желаний, ни чувств равнодушного существа, в которое превращали его таблетки. Юнги понимал, что из-за всех этих удушающих и режущих его изнутри эмоций ему тяжело дышать, думать и просто существовать, и он хотел бы, чтобы они вот так мгновенно взяли и исчезли, оставили его, испарились, будто их никогда и не было. Развеялись так же, как развеивались в детстве те теплые ощущения, что привели его в свое время к пианино. Он не мог понять, почему одни чувства были легкими и невесомыми, словно дым, в то время как другие тяжелыми глыбами оседали в грудной клетке, давя своим весом на легкие и сердце. Почему вторых в Юнги становилось все больше и больше, почему ему казалось, что его грудь превращается в кладбище для тяжких, негативных мыслей и чувств, где они гниют, отравляя его изнутри трупными парами. Его тяготили и страшили все эти ощущения, но когда таблетки заставили исчезнуть вообще все его чувства, смешали все мысли в его голове, превратив их в кашу, почему-то смысла жить дальше стало еще меньше, чем было до них и до появления этих слишком громоздких, слишком подавляющих и острых ощущений. Так что Юнги решил, что лучше будет превозмогать всю эту боль, чем вместе с ней лишится и того, что делало его Мин Юнги. Ведь если для того, чтобы выжить ему нужно было убить и стереть то, что делало его самим собой… какой вообще смысл во всем этом? Юнги пытался очень многое доказать в тот период времени, но только самому себе доказать что-либо оказалось нереально. У него получалось с переменным успехом доказать родителям, что он снова стал нормальным и ему лучше. Даже если это была только отчасти правда. Но они сами слишком сильно хотели в это верить, так что, притвориться и убедить их было совсем не сложно. Он пытался доказать всем вокруг, что не такой слабый, каким казался на первый взгляд, даже если в этот период он чувствовал себя как никогда бессильным и беспомощным. Он пытался доказать всем вокруг, что может контролировать собственную жизнь, когда она в стеклянное крошево рассыпалась в его руках, разрезая кожу и застревая битыми осколками в ранах так глубоко, что любые попытки достать их, загоняли бы стекла только глубже, так что он даже и не пытался извлечь их. По правде говоря, Юнги вообще многое что пытался доказать, вероятно, даже слишком многое. Вещи, которые он не мог и не должен был, если честно, доказывать никому. И, кажется, это был первый раз, когда у Юнги действительно не получилось выплыть на одном лишь упрямстве. Кажется, единственным противником, которого он никогда не смог бы победить в упорстве, оказался он сам. Потому что в тот конкретный период, именно он сам был худшим врагом для себя. Независимо от того, что он делал, себя он ни в чем не мог убедить, сам он не верил ни единому своему слову, потому что точно знал, что лжет. Именно тогда Юнги впервые осознал, что одного упрямства может быть недостаточно, что порой ничего не может быть достаточно и есть вещи, с которыми ничто не поможет справиться. Что есть вещи, с которыми даже время не способно заставить в полной мере примириться. Вещи, которые, разбившись однажды, уже никогда не будут прежними, как бы ты ни пытался собрать осколки и склеить их воедино. Юнги понял это еще тогда, однако это его чертово упрямство не позволило ему смириться с этим осознанием в то время. Это идиотское упрямство погнало его в шумный и многолюдный Сеул, где Юнги мог затеряться и спрятаться от этого понимания, а также от самого себя и всего того, с чем он не мог и не готов был справляться. С чем он должен был справляться, по мнению других, и, в первую очередь, по его собственному мнению, но все равно не справлялся. Просто не мог справиться, как бы сильно ни старался. Так что да, возможно, если бы ему с детства не внушали, что упрямство – самая выдающаяся его черта, он не руководствовался бы именно ею, принимая судьбоносные решения в своей жизни, и не выбирал бы наиболее трудные и непроходимые тропы, только потому что никто не верил, что он сумеет выдержать путешествие по ним. Если бы не его упрямство Юнги не старался бы изо всех сил убедиться самого себя, что может справиться со всем, что преподносит ему судьба. Что он должен быть в состоянии справиться со всем. Может быть, если бы Юнги не был так упрям, он не вышел бы на работу в этот дождливый день, не сел бы за руль потрепанного временем скутера и ничего из этого никогда с ним не произошло бы. Может, все было бы совершенно иначе, если бы хотя бы раз он не пошел на поводу у собственного упрямства и прислушался к своей интуиции или, на худой конец, к здравому смыслу. Но Юнги ничего из этого не сделал, и, возможно, именно за это он, в конце концов, и оказался наказан.
