it's a good day for crash

Вещи, о которых я никогда не просил.

Вещи, которые я не мог контролировать.

Давай избавимся от них.

Друг за другом.

      Этот день начинается, как самый обычный, средней паршивости день, ничем не выделяющийся в череде таких же однотонных, серых и переполненных набившей оскомину рутиной дней.       Юнги с трудом разлепляет глаза, просыпаясь под противную трель будильника, едва слышимую сквозь звучный храп Намджуна, что спит на полу, около его кровати. В той коморке, которую Юнги снимает за настоящие гроши, по меркам Сеула, едва вмещается скрипучая и разваливающаяся на глазах кровать, Намджун с его длиннющими ногами, даже распластавшись на полу, занимает полкомнаты, так что места для ночлега получше у Юнги для младшего просто-напросто не было. Но, конечно же, один тот факт, что у него нет второй кровати или даже простого дивана, не дает Намджуну права мучить своего хена, по доброте душевной приютившего его, подобными серенадами с самого утра. Юнги вообще не может придумать преступления, которому такая кара была бы эквивалентна.       Юнги устало стонет куда-то в потолок, не боясь показаться слишком драматичным, хотя бы потому что храп Джуна все равно скрадывает все звуки и никто, даже он сам, не смог бы его услышать. Или же просто уши Юнги, вынужденные слушать эти адские завывания все те три часа, что он проспал, уже утратили свою способность нормально функционировать, и он не может различить даже собственный голос, сложно сказать точно. Юнги надеется, что это не так, и урон, нанесенный его органам слуха, не был таким уж катастрофическим, потому что он вовсе не Бетховен и не сможет писать музыку, будучи глухим.       Юнги потирает протестующе ноющие глаза, в которые будто бы насыпали песка, и недовольно морщится, когда ощущает, как медленно, но неотвратимо начинает подступать к его вискам головная боль из-за уже давно ставшего привычным недосыпа. Ему с трудом, но все же удается отмахнуться от настойчивого желания вновь опустить веки и поспать еще хотя бы десять минут, которых, Юнги отлично знает это, у него просто-напросто нет. Победа в этой битве дается ему дорогой ценой, и он ей совершенно не рад, но Юнги делает то, что привык делать каждое утро – отбрасывает свои желания в сторону и начинает очередной день, даже если единственное, чего он хочет – завернуться в одеяло и проспать пару десятков лет. Может быть, тогда он хоть немного выспится.       Последние месяцы Юнги действительно живет в не самом простом режиме, мотаясь между подработками, занятиями в университете и попытками выделить себе немного времени на написание музыки. Юнги мог бы сказать, что это не так уж и тяжело, что это не выматывает и не душит его, но это было бы ложью, а он уже давным-давно зарекся не врать хотя бы самому себе. Или же, по крайней мере, ограничиваться в этом плане вполне разумными пределами, не забегая на территорию полномасштабного самообмана. В последний раз, когда он заврался настолько, что не заметил, как потерял контроль, все закончилось не очень хорошо.       Так что, когда Юнги спрашивают о его самочувствии, он обычно отвечает, что независимо от того тяжело ему или нет, он справляется. А о том, скольким ему приходится жертвовать просто для того, чтобы продолжать справляться, он предпочитает не распространяться. Потому что с этим ему все равно никто не сможет помочь, а терпеть жалостливые взгляды – такое себе удовольствие.       Вчера Юнги до позднего вечера занимался доставкой, заказов для семейного ресторанчика, где он подрабатывает, оказалось слишком много, и он припозднился, пока развозил их. Зато жена хозяина ресторана почти насильно всучила ему целых два контейнера с остатками их фирменного жареного риса, и Юнги не пришлось заморачиваться и думать, чем накормить себя и неожиданно нашедшегося у него под дверью Намджуна. У парня прорвало трубу в общежитии и ему пришлось искать пристанища у своего хена. Очевидно, потому что из всех его многочисленных знакомых и друзей Юнги единственный, к кому можно завалиться посреди ночи, не боясь побеспокоить или разбудить его.       Юнги, конечно, подозрительно прищурился в ответ на объяснения младшего, но Намджун поклялся своей драгоценной тетрадью со стихами и лирикой к песням, что не имеет отношения к этой поломке. Тексты для Намджуна – святое, поэтому Юнги, и без того слишком уставший, не стал тратить время на пререкания, молча достал из шкафа футон для младшего, небрежно бросил его на пол и кивнул на контейнеры, чтобы Намджун разогрел им в микроволновке ужин, пока он принимает быстрый душ.       Почти всю ночь Юнги провел в обнимку со своим ноутбуком, низко надвинув наушники на уши, сгорбившись в три погибели и напряженно глядя в экран слезящимися от усталости и хронического недосыпа глазами. Он занимался сведением битов, пока не почувствовал, что веки его начинают опускаться сами собой, а мысли настолько путаются, что звуки смешиваются у него в голове, из-за чего он уже прослушивает один и тот же музыкальный отрывок в десятый раз, не воспринимая ни ноты из него. Из чистого упрямства Юнги боролся с собой целых пятнадцать минут, пока не впечатался лбом в клавиатуру ноутбука, на секунду отключившись. После такого красноречивого протеста собственного тела Юнги все-таки пришлось признать, что ему действительно пора в постель.        Сейчас он ненавидит вчерашнего себя за то, что тот такой неисправимый трудоголик, но Юнги не умеет возвращаться назад во времени, так что ему остается только мириться теперь с последствиями жуткого недосыпа и собственных нездоровых решений, которые он принимает каждый вечер с тех самых пор, как оказался в Сеуле. Так что, несмотря на все свое недовольство и отчаянные мольбы организма сжалиться над ним и позволить поспать еще хотя бы немного, Юнги заставляет себя сесть на кровати и откинуть одеяло в сторону.       Он зябко ежится и недовольно морщится, когда разбуженные холодом мурашки пробегают по его предплечьям. О том, что в некоторых домах вообще может существовать отопление Юнги забыл в первые же дни своего обитания в этой квартире, но вот его тело, кажется, все никак не желало мириться с этим обидным фактом и не уставало демонстрировать ему свое явное возмущение каждое утро. Юнги чуть покачивается взад-вперед, борясь с сонливостью и с настойчивым желанием вновь закрыть глаза и упасть лицом в подушку, но Намджун очень вовремя громогласно всхрапывает, заставляя своего хена испуганно вздрогнуть и широко распахнуть глаза от неожиданности. Кажется, Намджун может быть поэффективнее любых будильников.       Юнги встает на ноги и осторожно, насколько только может в своем непроснувшемся и все еще наполовину спящем состоянии, перешагивает через распластавшегося на полу Намджуна, который умудрился во сне отпихнуть свое одеяло в противоположный конец комнаты. В голове Юнги мелькает мысль о том, что младшего следует накрыть, чтобы он не замерз, но она почти сразу же умирает, погребенная под новой волной усталости, что наваливается на него. Юнги искренне ненавидит эти первые полчаса после пробуждения, потому что он буквально не может нормально функционировать, пока его организм пытается смириться с тем ужасающе несправедливым фактом, что ему все же придется начинать новый день.       Чтобы ускорить этот процесс принятия, Юнги протискивается в крохотную ванную, где споласкивает ледяной водой лицо и растирает его до красноты, а затем на ходу принимается чистить зубы. У него не так уж и много времени на сборы, а он еще хочет выпить хотя бы полчашки своего дрянного быстрорастворимого кофе, так что ему приходится делать несколько дел одновременно. Выбираясь из ванной, Юнги едва не падает, споткнувшись об ноги Джуна, шипит ругательства себе под нос, которые получаются совсем невнятными из-за зубной щетки у него во рту, и ставит греться чайник, что сразу же недовольно сипит и бурчит, словно внутри него разражается ругательствами древний джин, очень возмущенный таким обращением со своим домом.       К тому моменту, как Юнги заканчивает с нехитрыми водными процедурами, забрасывает щетку обратно в ванную и натягивает первую попавшуюся и более-менее чистую и не потертую толстовку, что валяется на стуле у его рабочего стола, чайник начинает противно свистеть, а Намджун, разбуженный этим звуком, резко обрывает свой храп и отрывает от подушки взлохмаченную голову. Юнги находит забавным тот факт, что Намджун просыпается именно от этого, не от собственного храпа, не от истеричного трезвона будильника и даже не от того, что Юнги пару минут назад едва не навернулся, зацепившись за его ноги.       Парень подслеповато щурится, сонно глядя на Юнги, который невозмутимо разливает кипяток по двум черным кружкам. Как хороший и гостеприимный хозяин, он оставляет ту, что со сколотым краем, себе, а Намджуну назначает самую чистую и презентабельную из своей немногочисленной коллекции. И пусть только еще кто-нибудь из его тонсэнов скажет, что он не заботливый хен.       - Хен… который час? – хрипит спросонья Намджун и спешно потирает глаза, явно стараясь поскорее проснуться и сориентироваться в пространстве. Юнги неторопливо поворачивает свой телефон, который только что снял с зарядки, экраном вверх, чтобы посмотреть на время. Что ж, у него еще минут двадцать в запасе. Это больше, чем у него бывает обычно. – Ты уже уходишь?       - Да, сейчас без десяти семь. Можешь поспать еще, Джун-а, - бросает Юнги, хмурясь и прикидывая, действительно ли он успевает.       Сегодня первую половину дня он работает в студии звукозаписи, а после обеда должен быть уже у ресторана, чтобы принять смену у другого доставщика. Если заказов будет не так уж и много, может быть, он даже вернется домой раньше полуночи и сможет еще поработать над той песней, которую так и не закончил вчера. Его тело не скажет ему за это спасибо, но они с Юнги уже давным-давно находятся в состоянии холодной войны, так что Юнги нет особого дела до его мнения.       Возможно, если бы его взяли в студию на полный рабочий день, Юнги было бы гораздо легче, но студентам редко выпадает шанс устроиться на нормальную работу, так что он не особо надеется на осуществление подобного чуда. К тому же, любому работодателю легче нанять временного работника, согласного впахивать за минимальную зарплату, которого к тому же можно спокойно и без проблем уволить в любое время. Так что Юнги даже и не думает о том, что у него есть шанс стать полноценной частью штата и позволить себе в ближайшее время такую роскошь, как полноценный сон, длиной дольше четырех часов.       Юнги знает, что его жизнь не станет легче. Не в ближайшее время точно. Он отлично понимает это и не питает никаких иллюзий на этот счет.       Когда он приехал в Сеул с одним единственным рюкзаком за спиной и пустотой в карманах и душе, Юнги и не ожидал, что будет легко. Он и не ожидал, что будет так тяжело, на самом деле, но жизнь – не компьютерная игра, где можно по своему вкусу настроить уровень сложности, так что у Юнги не было иного выбора, кроме как стиснуть зубы и терпеть. Если он хотел выжить и дойти до конца собственной сюжетной арки, ему необходимо было продолжать бороться. Продолжать пытаться справиться.       В конце концов, Юнги ведь не мог взять и вернуться обратно в родной Тэгу только потому что жизнь в Сеуле оказалась слишком сложной.       Не то чтобы он мог вернуться в любом другом случае…       - Нее, хен, ты ведь уже налил мне кофе. Я позавтракаю с тобой, - качает головой Намджун, глаза его все еще наполовину закрыты, а слова получаются не очень четкими.       Юнги вздрагивает, отвлекаясь от своих мыслей, и лишь равнодушно пожимает на это плечами, пусть младший делает, что хочет. Все же Юнги явно не тот человек, который имеет право критиковать чужой режим сна, учитывая, как наплевательски он относится к своему собственному.        Желудок Юнги принципиально не принимает с утра ничего, кроме прогорклого и противного на вкус растворимого кофе, но не все же такие гурманы, как он. Так что, пока Намджун умывается, Юнги греет ему остатки их вчерашнего ужина в микроволновке - настоящем сокровище, которое приволок ему Хосок из дома своих родителей, после того, как увидел, в каких условиях живет его хен. Будь Юнги один, он бы еще два-три дня питался вчерашней жалостливой подачкой госпожи Ким, но ему становится некомфортно от мысли, что Намджун может сегодня остаться голодным, потому он без раздумий накладывает парню полную тарелку жареного риса с овощами. Может, Юнги и не самый внимательный и отзывчивый человек в мире, но раз уж у него в доме гость, он не позволит ему уйти без завтрака.       Юнги знает, что у них с Намджуном совсем разные ситуации. Пусть Намджун тоже студент, но достаточно умен, чтобы получать стипендию, и ему не нужно работать на двух-трех паршивых подработках, просто чтобы оставаться на плаву и не умереть с голоду. И, может, родители Намджуна, и не такие уж и обеспеченные люди, но они поддерживают и морально и финансово своего сына и его желание писать музыку, даже несмотря на то, что уверены – Намджун мог добиться куда большего, выбери он другой путь. В отличие от того же Юнги, перед ним было открыто много, очень много, на самом деле, возможностей. Все-таки один из умнейших выпускников страны своего года. Так что Юнги отлично понимает – Намджун не умрет, если не поест сейчас, и положение младшего не настолько плачевно, чтобы Юнги отдавал ему все съедобное, что имеет в своей квартире на данный момент.       Но Юнги корежит от одной только мысли, что его тонсэн останется голодным, так что он даже не задается вопросом, так уж необходимы его действия или нет. Он сам слишком хорошо знает, каково это – быть действительно голодным, ему приходилось проживать по три-четыре дня с пустым желудком в особенно тяжелые времена, и Юнги невыносима мысль, что кто-либо из его друзей получит хотя бы примерное представление о том, на что это может быть похоже.       Какими на вкус могут быть настоящие отчаяние и бессилие.       Юнги вообще не хочет, чтобы кто-либо проходил через что-то из того, с чем ему приходится иметь дело на постоянной основе.       Юнги встряхивает тяжелой головой, отгоняя эти неприятные мысли, привычным движением достает из кухонного ящика уже потрепанную коробочку с таблетками и закидывается сразу двумя кругляшами обезболивающего, надеясь, что хотя бы сегодня это поможет ему справиться с головной болью или хоть немного облегчит ее. Эти надежды оправдываются, если повезет, через раз, но Юнги все равно не перестает надеяться и пытаться. Иногда, в особенно удачные дни, его упрямства хватает, чтобы убедить себя, будто его голова раскалывается чуть меньше, чем обычно. Такие дни Юнги даже почти мог назвать хорошими.       Несколько мгновений он тупо пялится на ярко-оранжевый тюбик с таблетками, который валяется на дне кухонного ящика вместе со всеми остальными его немногочисленными лекарствами. Юнги знает, что в нем осталось еще ровно пять таблеток, и почти что ненавидит себя за то, что знает точное количество. Секунду или две он раздумывает, теряется в собственных мыслях и в привычно мимолетно мелькающем в его полусонном мозгу искушении, пока бессознательно сверлит тюбик мутным взглядом, но затем из ванной раздается какой-то подозрительный, чуть приглушенный грохот и отрывистый вскрик, заставивший Юнги вздрогнуть от неожиданности. Юнги быстро поднимает голову, часто моргает и резко, с шумом задвигает ящик, не в силах побороть противного и липкого, разливающего где-то в районе пустого желудка ощущения, будто его поймали за чем-то постыдным.       Но прогорклый, злорадно жалящий стыд отступает куда-то на задворки сознания, стоит только Юнги увидеть спешно вывалившегося из ванной Намджуна, лицо которого тут же кривится в виноватой и несчастной гримасе натворившего делов щеночка. Юнги доводилось видеть это выражение настолько часто, что его тело уже рефлекторно реагирует на него, тяжелый и очень усталый выдох сам собой срывается с его губ, а пальцы тянутся к переносице в бессмысленной попытке хоть немного облегчить с новой силой разгорающуюся головную боль. Он мысленно считает до пяти и только после этого тщательно осматривает младшего с головы до ног на предмет каких-либо видимых повреждений. Однажды Намджун во сне настолько сильно ударил себя по лицу, что с неделю потом ходил в маске, пряча огромный синяк. Так что, когда Джун вновь что-то ломает в его квартире, сохранность его убогой собственности  - последнее, о чем Юнги переживает.       Юнги хмурится, когда видит на футболке младшего мокрые пятна и замечает, как с кончиков светлой челки Джуна прямо ему на шею стекает вода, но заметно расслабляется, не заметив ничего более серьезного. Намджун определенно немного перестарался с водными процедурами, и, судя по его виноватой моське и тому шуму, что предшествовал эпичному появлению парня, именно Юнги придется разбираться с последствиями его катастрофической неуклюжести, но на этот раз он хотя бы не покалечился.       Честно говоря, Юнги даже почти не удивлен. И он не знает, то ли у него с утра просто нет сил на слишком энергозатратные реакции, то ли дружба с этим долговязым бедствием настолько сильно его закалила, что он уже не способен удивляться ничему из того, что способен был вытворить порой Намджун по неосторожности или невнимательности. Иногда Юнги всерьез задавался вопросом, как Джун вообще сумел дожить до своего совершеннолетия и почему его родители, зная, какую опасность для окружающих и самого себя представляет их сыночек, вообще отпустили его одного в столицу.       - Хен, я там… случайно включил слишком сильный напор и… мне вроде как нужна тряпка, потому что там теперь все в воде, - виновато взлохмачивает наполовину мокрые волосы парень. Очевидно, основной удар пришелся ему в лицо.       В ответ Юнги лишь обреченно вздыхает, мысленно обещает себе очень хорошо подумать в следующий раз, прежде чем пускать на ночлег личностей, склонных к разрушению любой техники вокруг себя, и молча идет устранять очередную бытовую катастрофу, которую устроил его младший. Оценив масштабы трагедии и поспешно перекрыв кран, Юнги утешает себя мыслью, что залитые полы и мокрый потолок - это далеко не самое худшее, что мог в теории сотворить Намджун с его ванной, так что даже и не думает тратить силы на какие-либо возмущения и негодования. К тому же, у Юнги не так уж и много времени, чтобы он мог тратить его на разглагольствования.       - Ты сбежал от потопа в своей общаге, чтобы устроить его у меня? – ограничивается усталым риторическим вопросом Юнги, после чего поспешно хватает половую тряпку и, усевшись на корточки, принимается собирать воду с залитой плитки.       Юнги, конечно, слышал, что все гении со своими странностями, которые вроде как должны немного уравновешивать их природную одаренность, но ему действительно очень хотелось бы, чтобы странностью Намджуна было что-то другое, а не его сверхъестественная неуклюжесть. Хотя бы во имя безопасности самого Намджуна. И сантехники Юнги, если уж на то пошло. Она и без помощи Намджуна буквально на ладан дышит, а в его непосредственной близости и вовсе едва ли не разваливается на куски.       Все действительно оказывается не настолько плохо, как можно было предположить по полному раскаяния лицу Намджуна, но Юнги все равно не может сдержать раздраженных вздохов и обойтись без ворчливого кряхтения, пока занимается незапланированной уборкой. Он все еще не проснулся как следует и не заправился своей привычной нормой кофеина, чтобы быть в состоянии в полной мере проявлять терпение и понимание. Намджун неловко переминается с ноги на ногу на пороге за его спиной, смущенно лопочет извинения и порывается помочь, но Юнги небрежно отмахивается от него и посылает завтракать. С этого парня еще станется навернуться на мокром полу, а у Юнги нет времени на то, чтобы вести его в больницу или, на крайний случай, прятать труп. Он должен выйти из дома меньше чем через десять минут.       С утра Юнги не особо разговорчив, даже больше чем во все остальное время дня, но Намджун, стоит только Юнги присоединиться к нему за маленьким нечто, которое в этой квартирке используется вместо обеденного стола, привычно принимается говорить за двоих, заполняя тишину своими слишком заумными философскими рассуждениями, которые непроснувшийся и уставший мозг Юнги просто не в силах пока в полной мере осмыслить и обработать. Юнги действительно нравится это в Намджуне – то, что младшему порой достаточно минимального участия второй стороны в разговоре, чтобы вести продуктивную и очень даже содержательную беседу. Благодаря этому Юнги может спокойно хлебать свой противный, похожий на тягучую жижу, безвкусный кофе и просто кивать в нужных местах, не беспокоясь, что обидит своим невниманием друга.       И сегодня младший, как обычно, неспешно болтает о чем-то глубокомысленном (кажется, это был пересказ научно-документального фильма, просмотренного Джуном на днях, Юнги не вслушивался), однако одна фраза из многословного потока рассуждений Намджуна все же привлекает внимание Юнги и заставляет его невольно сосредоточиться на разговоре, вырывая из объятий дремоты, в которую его привычно погружает спокойный и размеренный голос парня. Намджуну бы зачитывать аудиокниги, Юнги, определенно, отлично засыпал бы под них. Хотя ему в последнее время вполне достаточно просто закрыть глаза на три-четыре секунды, чтобы заснуть, настолько он постоянно вымотан.       - Хен, помнишь, я говорил про то прослушивание, что проводится в моей компании? Ты точно уверен, что не хочешь попробовать? – спрашивает Намджун, словно бы между делом, но при этом внимательно и явно выжидающе поглядывая на Юнги из-под челки.       Юнги медленно вздыхает, отставляет кружку в сторону и вновь смотрит на экран телефона, проверяя время. Три минуты. Он точно не успеет на автобус. Если только не будет бежать. Юнги раздраженно поджимает губы. Он ненавидит бегать.       - Им же нужен рэпер, а не музыкальный продюсер, - качает головой Юнги, засовывая телефон в карман и допивая остатки кофейной жижи залпом. Он настолько привык к ее вкусу, что даже не морщится, ощущая на языке горечь с каким-то ненатуральным, химическим привкусом. Наверное, то, что она больше не ощущается такой уж противной – не самый хороший знак и ему стоит начать беспокоиться за свои рецепторы, но на это у него тоже нет времени сейчас.       - Но ты рэпер, хен, - возражает Намджун, хмурясь и переставая делать вид, будто вовсе не это хотел обсудить с ним с самого начала. Очевидно, как раз ради этого момента и затевался весь этот утренний разговор. – К тому же, одно другому не мешает. Они могут взять тебя как рэпера и исполнителя, но ты все еще можешь писать музыку. Директор Бан очень демократичен в этом вопросе.       - Хмм, не думаю, что у меня найдется на это время, Джун-а, - произносит Юнги, вставая из-за стола и торопливо запихивая ключи от квартиры в задний карман джинсов. – Убери потом со стола. И закрой дверь, когда будешь уходить, ты знаешь, где запасной ключ, - бросает он, натягивая кроссовки и быстро зашнуровываясь.       Хорошо, что ему достаточно сделать буквально два шага, чтобы оказаться в импровизированной прихожей, отделенной от всей остальной комнаты лишь потертым ковриком и невысоким порогом, и Юнги не приходится повышать голоса, чтобы Джун услышал его. Возможное опоздание – очень удачный повод сбежать от этого разговора, который Юнги сейчас совершенно не хочет вести. Потому что он заранее знает, что его ответ расстроит Намджуна, а расстраивать Намджуна – последнее, что Юнги хотелось бы делать в этой жизни. Он привык расстраивать и разочаровывать других, но они дружат с Намджуном и Хосоком всего несколько лет, так что разочаровывать их все еще для него непривычно и неловко.        - Хен, но ты все же подумай над этим. Это действительно хорошая возможность, - в голосе Джуна явно слышатся просительные нотки, которые он даже не пытается замаскировать, и Юнги ненавидит себя за то, насколько он слаб перед чем-то подобным. Он действительно слишком мягок со своими тонсэнами.       Он знает, что это хорошая возможность. Лэйбл, в который взяли Намджуна, не такой уж и известный, но у Юнги и нет никаких шансов попасть в компанию побольше и повлиятельнее, так что за одно то, что ему дают возможность пройти прослушивание хоть где-то, он уже должен быть благодарен.       И он благодарен, в особенности Намджуну, который, очевидно, все уши про него прожужжал своему директору и буквально вымолил эту возможность для него, но… У Юнги две подработки и учеба в университете, из которого его с такой низкой посещаемостью вполне могут со дня на день отчислить. У него буквально нет времени на то, чтобы просто поесть или поспать, на нем висит долг за обучение, а еще вчера ему позвонил арендодатель и сообщил, что решил повысить арендную плату за эту конуру, в которой он живет сейчас. У Юнги действительно нет времени на возможности, какими бы хорошими они ни были. Ему вроде как нужно как-то выживать.       Ему нужно продолжать пытаться.       Его жизнь в последние пару лет, с самого его приезда в Сеул, напоминает бесконечный бег в чертовом колесе, без остановок и позволения перевести дыхание. И Юнги привык к этому в достаточной степени, чтобы перестать, в конце концов, считать это несправедливым. Или вообще верить, что жизнь может быть справедливой. Возможно, к кому-то другому, но не к Юнги точно. Так что он не жалуется и, стиснув зубы, выживает как может, забыв о том, ради чего приехал в столицу изначально, забыв о своих надеждах, мечтах и амбициях, которыми он изначально оправдывал свой порывистый и непродуманный побег. Забыв обо всем, что никак не могло помочь ему выжить.       Еще пару месяцев назад он говорил себе, что все это может подождать, что он обязательно вернется к своей цели, когда станет немного полегче, когда он твердо встанет на ноги и сможет позволить себе перевести дух. В последние дни Юнги не говорит себе даже этого. Кажется, у него больше нет сил даже на это.          Он знает, что Намджун искренне хочет помочь, знает, что друг переживает за него, и именно поэтому Юнги не может не быть мягким по отношению к младшему, поэтому не озвучивает свои мысли и не отвечает на его просьбу категоричным отказом, как должен и хотел бы. Вместо этого он неопределенно и отрывисто кивает, не отказываясь, но и ничего не обещая, затягивает покрепче шнурки и переступает порог квартиры, кинув довольно безликие слова прощания младшему.       Юнги ненавидит так делать, он ненавидит сбегать, но почему-то именно в этом он вроде как является экспертом. Поэтому и в этот раз ему так просто удается ускользнуть не только из квартиры, но и от этого разговора. У него большой опыт по части побегов.       Весь путь до остановки ему приходится преодолевать бегом, но это окупается, ему все же везет, и он запрыгивает в салон автобуса за мгновение до того, как створчатые двери закрываются. У него колит в боку, немного кружится голова, и он едва ли не сгибается пополам, пытаясь отдышаться, но Юнги хотя бы знает, что теперь точно не опоздает на работу. Это было бы уже шестое его опоздание за месяц, а начальник обещал уволить его, если это число дойдет до семи. Потому что семерка – счастливое число. Правда, для кого именно Юнги так и не понял.

***

       Работа в студии звукозаписи, на самом деле, непыльная и не то, чтобы очень сложная. Для Юнги, который неплохо разбирается в музыкальной технике и вроде как является ее фанатом, если верить поддразниваниям Хосока, она не такая уж и сложная. К тому же, здесь он получает хоть какой-то, но реальный опыт в области, представляющей для него профессиональный интерес, так что Юнги может, почти даже не покривив душой, сказать, что ему нравится работать в этом месте.       Если бы еще его начальник не был таким придирчивым мудаком, он, возможно, даже находил бы какую-то отдушину в этой работе. Но Юнги, как никто, знает, что нельзя иметь все и сразу, поэтому не жалуется и наслаждается теми редкими днями, когда его все же подпускают к оборудованию. Чаще всего ему приходится просто выполнять работу мальчика на побегушках и технического работника, поэтому дни, когда его самого пускают за пульт действительно на вес золота.       Сегодня не один из таких дней.       Сегодня один из тех раздражающих дней, когда Юнги приходится бегать по поручениям музыкального продюсера средней величины, который записывает заглавную песню новоиспеченной девичьей айдол-группы, что должна вот-вот дебютировать под началом лэйбла, название которого Юнги слышит впервые. Одно то, что у компании нет собственной студии звукозаписи уже о многом говорит, но Юнги понимает, что у девушек нет ни единого шанса стать популярными вовсе не из-за скудного бюджета их лэйбла.       Выстрелить и зацепиться в музыкальной индустрии можно и не имея миллионов в карманах. Это в сотни раз тяжелее сделать, ведь деньги открывают огромное количество дверей и заметно упрощают очень многие вещи, но это все еще возможно. Если можешь предоставить что-то, что действительно заинтересует публику и заставит людей полюбить тебя. Как и в любой сфере, если у тебя нет денег, тебе необходимо дать людям что-то компенсирующее отсутствие красивой и глянцевой картинки, на которую все так падки. И в этих девушках просто нет ничего, что могло бы задержать на них внимание аудитории.       Юнги приходит к такому выводу, когда слышит отрывки песни, которую они записывают, и пока наблюдает за ними в студии. Совершенно очевидно, что их компания не верит в успех своих подопечных и не собирается вкладывать в девушек больше строго необходимого минимума. Поэтому для группы наняли посредственного продюсера, который за посредственную плату написал им посредственный альбом с типичным для девичьих групп посылом и концептом, который настолько приелся аудитории, что вряд ли сумеет хоть как-то зацепить слушателей.       Юнги все утро мечется по зданию, выполняя поручения этого самого посредственного продюсера, и наблюдает за тем, как он обращается с девушками. Будто делает им большое одолжение, позволяя петь песни, за написание которых ему заплатили. Девушки явно записываются впервые, поэтому волнуются и ошибаются, что выводит продюсера из себя и значительно затормаживает процесс записи.       Это все не то чтобы приятное зрелище, но Юнги часто становится свидетелем подобных мелких закулисных разборок, поэтому оно довольно привычно для него и заставляет разочаровываться в некоторых аспектах музыкальной индустрии уже чуть меньше, чем несколько месяцев назад, когда он только начинал работать в этой студии. Он привык уже ко всему этому, но сегодня просто очередной паршивый день, и иногда бывает, что в один из таких дней, Юнги невольно ловит себя на мысли, что у него не хватает ни физических, ни ментальных ресурсов, чтобы терпеть всю эту чушь.       Не тогда, когда за последние четыре дня он суммарно проспал не больше пятнадцати часов. И точно не тогда, когда единственный в этом здании автомат с кофе, способный на пару часов воскресить в Юнги веру в человечество и даже заставить не так уж и сильно презирать некоторые блага капитализма, сломался.       Юнги, честно, привык к паршивым дням, но когда они, не прерываясь, следуют друг за другом, медленно складываясь в недели и месяцы, это немного, но выматывает. И в какие-то дни это выматывает самую малость чуть сильнее, чем во все остальные.        Юнги выходит на улицу покурить, когда одна из девушек не выдерживает потока недовольной брани продюсера и начинает плакать, что, конечно же, вызывает еще больше недовольства со стороны мужчины и менеджера группы, который и без того нервничает из-за вынужденной задержки их расписания и отпускает на этот счет еще одну, только усугубляющую положение тираду. Юнги рад, что сегодня работает здесь только до обеда и ему не придется наблюдать за этим весь день.       Он спускается в зажатый между высокими домами, что сдаются под разные студии и рестораны, переулок, в который его приводит черных выход, и, прислонившись к стене здания, вытягивает из кармана толстовки пачку сигарет, что стащил у того самого мудака-продюсера. Все-таки Юнги не мог игнорировать потребность хотя бы в таком мелком виде, но напакостить мужчине. Большая часть его придирок к девушкам была необоснованной, хотя бы потому что композиция явно не очень хорошо подходила их голосам. Неудивительно, что у них возникли проблемы с пением в процессе попыток ее записать, любой профессиональный продюсер сразу же понял бы, в чем проблема, и либо перераспределил партии, либо же переработал саму песню, подстроив ее под исполнительниц. Так что Юнги совсем не чувствует себя виноватым за подобную вольность, в конце концов, он заработал себе самую настоящую мигрень, став свидетелем многочасового глумления над пусть и средненькой, но все же не совсем плохой песней, он заслужил эту пачку сигарет.       Юнги удовлетворенно хмыкает, находя в коробке заодно и зажигалку, свою он потерял пару недель назад, вытягивает одну сигарету, прикуривает ее и медленно, смакуя, затягивается. Он не так уж и часто курит, потому что у него нет лишних денег на это недешевое удовольствие, но раньше, всего пару лет назад, он и дня не мог прожить без никотина. Раньше он вообще много без чего не мог прожить, потому что порой, как бы иронично это ни звучало, вредные привычки могут стать частью тех мелких ритуалов, выполнение которых хоть и ненадолго, но удерживает тебя на месте, не давая разуму заплыть в слишком темные, туманные и гнетущие воды.       Юнги не любит погружаться в воспоминания, тем более в такие, но дым, наполняющий его легкие, сам собой переносит его в прошлое, которое ему не хочется вспоминать, о котором ему не хочется думать, но которое все равно время от времени проникает в его мысли, не давая до конца забыть себя, напоминая, что оно все же существовало и Юнги никуда от него не скрыться. Эти воспоминания похожи на полуразложившийся труп, то и дело встающий из своей могилы и не желающий упокоиться с миром. Юнги, честно говоря, уже надоело постоянно метафорически закапывать его в глубины своей памяти, поэтому он раздраженно морщится, когда никотин слишком уж знакомо обжигает ему губы, заставляя немертвое прошлое вновь шевелиться в том, что должно было служить ему могилой.       Для того, кто так сильно не любит терять контроль, Юнги слишком часто поддается собственным слабостям и слишком многое в своей жизни делает, не осознавая или поддавшись эмоциям. Юнги смутно помнил, что на одном из первых их сеансов психотерапевт, к которому его привела мать, пытался поговорить с ним об этом, но Юнги не очень-то внимательно его слушал. Он был не в том состоянии и не в том возрасте, чтобы действительно слушать.       В кармане его толстовки требовательно вибрирует телефон, но Юнги даже не пытается сделать вид, будто не игнорирует звонок. Он знает, кто ему названивает последние полчаса, и знает, что это знание – на самом деле, еще одна причина, по которой он спустился в этот переулок и впервые за несколько месяцев закурил. На самом деле, это основная и единственная причина, но Юнги не хочет этого признавать, потому что тогда ему придется также признать, что он сознательно избегает этого разговора, а он не собирается этого делать. Даже мысленно, наедине с самим собой. Если уж и игнорировать какие-то вещи, то игнорировать их полностью и безоговорочно, иначе, какой смысл во всем этом притворстве?       Юнги устало запрокидывает голову, упираясь затылком в холодную бетонную стену, смотрит в серое, затянутое сизыми, пасмурными тучами небо, кусок которого виднеется через щель между плотно стоящими зданиями, и медленно выдыхает в него весь смешанный с дымом воздух из легких. Кажется, будет дождь. Что не очень хорошо. В такую погоду ездить по городу на скутере – то еще удовольствие. Но он уже твердо уяснил для себя, что сегодня паршивый день, а парадокс по-настоящему паршивых дней в том, что они имеют тенденцию становиться все паршивее и паршивее с каждым часом.        Юнги вновь затягивается сигаретой, стараясь не обращать внимания на то, как предательски подрагивают его пальцы, словно вторя настойчивым вибрациям в его кармане. Юнги выдыхает, закрывает глаза и ждет. Ждет, когда его телефон замолчит, ждет, когда непрошенная головная боль пройдет, когда ощущение, будто он задыхается, немного отступит, когда сигарета в его руках прогорит до фильтра. Почему-то ему кажется, что, лишь когда одно из этих событий произойдет, он сможет сделать полноценный вдох и продолжить делать то, что он делает с переменным успехом последние пару лет.       Он сможет продолжить пытаться.       Пытаться жить эту жизнь, даже если не уверен, что у него действительно получается. Ведь… это единственное, что ему остается, верно? Пытаться изо всех сил и надеяться, что рано или поздно он выберется из этой ямы.       Но не сейчас. Не в этот момент. Не пока звонит этот гребанный телефон, который он не разбивает о стену напротив, только потому что понимает, что не сможет позволить себе потом новый, и его минутное расстройство, его слабость и вызванная ими злость не стоят того. Пока его мобильный продолжает звонить, Юнги буквально не может нормально, без боли в груди дышать, не может думать, потому что тогда все его мысли возвращаются к тому, о чем он не хочет размышлять.       Он чувствует это слишком хорошо знакомое ощущение удушья, обвивающее и сжимающее его горло колючей проволокой, чувствует, как оно сдавливает его легкие и наполняет их тяжелым, слишком горячим, чтобы им дышать, воздухом. Юнги казалось, что он успел забыть это ощущение за годы, что он прожил в Сеуле, но очевидно, он в очередной раз лишь обманывал самого себя.       Он обещал больше этого не делать.       Обещал больше не врать себе, но Юнги довольно часто нарушает данные самому себе обещания, так что его не должно удивлять то, как спокойно и просто его сознание и тело встречает это ощущение. Словно старого знакомого. Словно они, в отличие от Юнги, знали, что рано или поздно оно вернется. И все эти размышления приводят Юнги к одной простой, но заставляющей его недовольно поморщиться мысли.         Он так чертовски сильно устал.                    Юнги не хочет это признавать, потому что упрямая часть его естества отказывается мириться с собственной слабостью, но это правда. Та ее разновидность, от которой сколько ни отмахивайся, она все равно рано или поздно обрушится всем своим весом на твою голову и погребет под собой. Юнги чувствует себя выпитым до дна и чувствует, что этот вполне очевидный факт придавливает его к земле, чувствует, как под его тяжестью он невольно сгибается и горбится.       Юнги чувствует, что просто устал быть усталым.       Словно услышав его молитвы, мобильный замолкает, наконец, сдаваясь. Юнги замирает и ждет несколько долгих, напряженных секунд, но, когда вибрация так и не возобновляется, с облегчением выдыхает и опускает голову, позволяя своей челке упасть на лоб и закрыть глаза. Он видит, что его руки дрожат, когда он делает последнюю затяжку, после которой давится дымом и еще долго надрывно кашляет, до выступивших на глазах слез.       Он знает, отлично знает, что человек на том конце линии, что настойчиво звонил ему последние полчаса, сейчас очень разочарован, и Юнги сам разочарован не меньше, но… он действительно очень сильно устал. Так сильно, что у него просто нет сил на этот разговор. Может, завтра они у него появятся. Скорее всего, нет, но сегодня их точно недостаточно. Сегодня он точно не готов, сегодня просто…       - Юнги-хен? Ты чего здесь?       Юнги вздрагивает, когда слышит знакомый голос, и резко поднимает голову, чтобы посмотреть на удивленно и немного обеспокоенно и настороженно разглядывающего его с расстояния в несколько шагов Хосока. Юнги… не слышал его шагов или звука открывающейся двери. Слишком сильно был занят попытками восстановить дыхание и собственными чересчур громкими мыслями.       Как давно Хосок стоит здесь? Юнги надеется, что не слишком долго. В некоторые моменты Юнги не хочет, чтобы его кто-то видел, даже если ничего такого особенного по ним и нельзя сказать. Порой ничего и не нужно делать, не нужно вести себя как-то странно, чтобы было очевидно, что ты не в порядке. А Юнги не хочет быть не в порядке. Для своих друзей он не хочет быть таким.       Даже если для него самого это более чем нормальное и естественное состояние, им не обязательно видеть его таким. Можно ли считать ненорму таковой, если она уже давно стала привычнее нормы? Юнги не знает, но его друзья точно не станут задаваться подобными философскими вопросами, и, определенно, просто начнут волноваться за него, если он даст им для этого еще один весомый повод плюсом к тому десятку, что у них уже имеется. Его тонсэны действительно слишком заботливы и отзывчивы, и Юнги не хочет активизировать эти стороны их личностей и испытывать на себе всю силу их беспокойства. Он не уверен, что сможет выдержать подобное, потому что их беспокойство порой может быть поистине сокрушительно.       Хосок явно только после тренировки или же с занятия, на нем свободные, несковывающие движений штаны и объемная, мятая футболка, будто бы на два-три размера больше нужного, его каштановые волосы взъерошены, челка взмокла от пота, а в руках пакет с мусором. Видимо, ради того, чтобы выкинуть его, парень и спустился в переулок.       Танцевальная студия, где в качестве подработки иногда преподает Хосок, расположена в соседнем здании с тем, в котором работает Юнги, так что увидеть младшего здесь – не так уж и удивительно, они с Хосоком даже иногда обедают вместе, когда график Юнги позволяет ему подобные вольности. Встретить Хоби здесь неудивительно, но Юнги все равно удивляется, просто потому что не ожидал увидеть Хосока именно сейчас. Именно тогда, когда он вообще никого, если честно, не хотел бы видеть.       Юнги быстро моргает, спешно пытаясь успокоиться и взять себя в руки, попутно придавая своему лицу привычное для него немного скучающе-отстраненное выражение. Судя по озабоченно сведенным бровям Хосока, получается у него не особо успешно. Юнги выразительно поднимает в воздух сигарету, зажатую между указательным и средним пальцами, показывая ее Хосоку.       - Вышел покурить, - проговаривает Юнги, с трудом сдерживаясь и не морщась от собственного слишком сиплого голоса, который, он точно знает это, стал таким вовсе не из-за пары затяжек. Все-таки этот звонок выбил его из колеи сильнее, чем он предполагал изначально. Сильнее, чем он хотел бы признавать.       Хосок озадаченно хмурится, что выглядит немного странно на его обычно открытом и постоянно улыбающемся лице. Это выглядит странно, потому что Хосоку не идет беспокойство от слова совсем, но Юнги уже привык видеть это выражение на лице друга, потому что это что-то вроде его специализации – вызывать у Чон Хосока время от времени беспокойство своим видом и состоянием.       Хосок хороший друг, и, вероятно, именно в этом-то и заключается его главная проблема. Ведь, будучи хорошим другом, он не может не беспокоиться за своего хена, а Юнги не хочет, чтобы за него беспокоились, но и не может убедить Хосока, что делать этого не стоит. В итоге они с Хосоком то и дело курсируют по этому замкнутому кругу из взаимного беспокойства, который Юнги сможет разорвать, пожалуй, только в том случае, если начнет спать больше трех-четырех часов и есть чаще раза в день.       И Юнги, может, и не в силах сделать этого, но он старается, очень старается делать все возможное, чтобы как можно меньше волновать других. Не потому что он такой благородный или чересчур гордый. Юнги знает, что горд, но не настолько, чтобы отказываться от помощи. По крайней мере, не тогда, когда она, по его мнению, объективно ему необходима. Просто он понимает, что в его ситуации ему мало чем можно помочь, и этот простой, но жестокий факт причинит боль его друзьям. Хуже незнания и беспокойства только понимание, что ничего не можешь сделать для дорогого человека. Юнги знает, насколько это отвратительное чувство, и, как и весь негативный опыт, через который ему пришлось пройти самостоятельно, он не желает передавать его своим младшим.       Хосок нерешительно поджимает губы, но все же подходит к Юнги, по дороге закидывая пакет в ближайший мусорный контейнер. Он останавливается в двух шагах от старшего, едва заметно, а в случае Хосока это значит, что очень даже заметно, морщится от запаха сигареты, поспешно засовывает руки в карманы штанов и внимательно осматривает Юнги с ног до головы с тем видом, с каким обычно сердобольные матери осматривают своих детей после долгих прогулок. Мама Юнги никогда так не делала. Обычно она все еще была на работе, когда он возвращался домой, но Юнги видел, как это делали матери других детей, так что вроде как имеет представление.       - Хен, все в порядке? Выглядишь бледным, - участливо и мягко спрашивает парень, старательно пытаясь поймать его взгляд.       - Насколько мне известно, я родился таким, Хоба, - ровно проговаривает Юнги, опираясь спиной на стену чуть сильнее. Хосок явно против воли усмехается, но беспокойство все еще никуда не пропадает из его взгляда, так что Юнги решает дать ему хоть что-то в качестве приемлемого объяснения, чтобы успокоить. Ему не нравится беспокойный Хосок. Беспокойный Хосок – это настойчивый и несчастный Хосок, обманывать которого Юнги всегда было особенно тяжко. – Я поздно вчера лег, - он показательно недовольно морщится, когда друг на это возмущенно надувается.       - Хен, ты опять до утра писал музыку? У меня такое ощущение, что ты не биты сводишь, а себя в могилу таким режимом, - недовольно отчитывает парень, экспрессивно всплескивая руками.       Юнги невольно криво усмехается себе под нос. Хосок действительно слишком много времени проводит с теми детишками, которым преподает танцы, даже со своим хеном ведет себя совсем как строгий воспитатель.       Но выразительное лицо Хосока каждой своей черточкой показывает, насколько он волнуется за него, так что Юнги находит в себе силы на мягкую и успокаивающую улыбку, которая, насколько он знает, может, и не обманет друга, но точно хотя бы немного расслабит. Хосоку нельзя переживать слишком долго, потому что тогда он становится грустным, а грустный Хосок – странное и противоестественное явление, глядя на которое невольно становится тяжело на душе. Юнги не хочет быть ответственным за распространение в этом мире еще большего объема несчастий и печали. Он и без того порядочно страданий принес и до сих пор приносит другим, он не желает, чтобы Хосок стал одним из этих несчастных.       Ни Хосок, ни Намджун не заслужили этого, и Юнги старается, честно, старается не разрушать их жизни так уж сильно.       - Иногда за эти биты кто-то даже платит, так что, можно сказать, я на них выживаю, - пожимает плечами Юнги, а затем нагло, даже не скрывая того факта, что делает именно это, переводит тему: – Кстати, Намджун поживет у меня пару дней, в его общежитии лопнула труба.       Хосок хмурится, явно не упустив из виду нежелание Юнги говорить о своем состоянии, но эта новая информация, видимо, заинтересовывает его достаточно сильно, чтобы отвлечь.       - Кто подпустил Намджуна к трубам? – с ужасом в голосе выдыхает Хосок, широко распахивая глаза.       Юнги ничего не может с собой поделать, реакция Хоби такая забавная, что он невольно тихо, почти беззвучно смеется, запрокидывая голову, и чувствует, как тугой узел, в который скрутилось множество невыразимых чувств и эмоций в его груди, начинает медленно развязываться, позволяя ему, наконец, сделать полноценный вдох.       Такова суперсила Хосока, магия, которой из всех знакомых Юнги людей обладает только он один. Хосок умеет заставлять окружающих смеяться, умеет делать других счастливыми и делиться тем неисчерпаемым потоком тепла, что хранится в его душе. Хосок – солнце, временами настолько яркое, что на него невозможно смотреть, настолько счастливое, что это режет глаза, временами просто спокойно согревающее, а порой, когда он устает слишком сильно, чтобы светить и делиться своей энергией, блеклое и пасмурное. Но в любом своем состоянии Хосок – олицетворение света и надежды, и Юнги не имеет представления, почему подобный человек вообще тратит на него свое время.       Он не знает, но это не значит, что он не хочет, чтобы Хосок был в его жизни. Юнги просто человек, и ему тоже хочется тепла, которое позволило бы ему, как сейчас, просто вдохнуть полной грудью и забыть обо всех тех мрачных и слишком тяжелых мыслях и эмоциях, что наводняли его сознание еще несколько минут назад. И, пусть он и не понимает ни Хосока, ни Намджуна, которые по каким-то странным причинам настойчиво считают его близким другом, Юнги ни за что не вычеркнул бы этих парней из своей жизни. У Юнги не так уж много дорогих людей, чтобы он мог позволить себе не ценить каждого из них.       - Он говорит, что в этот раз невиновен, - качает Юнги головой, все еще немного посмеиваясь себе под нос.       Он откидывает дотлевшую сигарету на землю и растирает ее подошвой кроссовка тщательнее необходимого. Хосок недоверчиво поднимает брови, сложно поверить в непричастность Намджуна после всех тех учиненных им катастроф, свидетелями которых они стали, но уже через мгновение парень встряхивает головой и перескакивает на другую мысль.       - Хен, только попробуй заразить Джун-и этой своей ненормальной любовью сочинять музыку по ночам. У него только нормализовался режим сна. Вы каждый раз, когда остаетесь вместе, так синхронизируетесь, что это даже пугает. Ты со своим трудоголизмом, определенно, плохо на него влияешь, - отчитывает его Хосок, и Юнги равнодушно кивает через равные промежутки времени в ответ, отлично зная, что когда Хоби переключается в режим курочки-наседки проще просто молча слушать и не перебивать его.       Бесполезно говорить Хосоку, что Намджун достаточно взрослый, чтобы самостоятельно отвечать за свой режим сна, по мнению Хоби, не лишенному вполне резонных обоснований, Намджун вообще не способен нести ответственность за какие-либо бытовые аспекты своей жизни.        Какое-то время они просто болтают, Хосок рассказывает про то, как только что прошло его занятие и про очень и очень серьезную ссору двух пятилетних детишек из-за мячика. И в этих рассказах нет ничего особенного, но сопровождающая их теплая улыбка сердечком, что освещает лицо Хосока, красноречивее любых слов говорит о том, как сильно парню нравится работать с детьми. Хосок сам как ожившая мультяшка, так что Юнги уверен - детям тоже с ним интересно.       Он понимает - Хосок специально говорит на отвлеченные и максимально позитивные и светлые темы: дети и их милые ужимки и повадки, его песик Мики и новый дешевый ресторанчик, который они нашли недавно с Намджуном – и Юнги действительно благодарен за то, что он делает это. За то, что Хосок больше не мучает его расспросами и не пытается узнать, что именно происходит с Юнги, хотя по его тревожно поблескивающим глазам видно, что он очень хочет докопаться до истины. Ведь, что бы там Юнги ни говорил, он далеко не каждый день берется за сигарету, и Хосок отлично это знает. Так что Юнги благодарен ему за то, что понимая все это, Хоби также отлично осознает, что Юнги не хочет об этом говорить, и вместо того, чтобы настаивать, тактично молчит и просто пытается поднять ему настроение и отвлечь от негативных мыслей.       Хосок действительно слишком хорош для той хреновой жизни, которой живет его хен. Поэтому на фоне серой монотонности одинаковых дней Юнги, он выглядит как инородное, слишком яркое пятно, неподходящее всему тому безнадежному настроению, которым они насыщены. Словно мажорный аккорд в насквозь минорной мелодии.       - Похоже, будет дождь, - глядя на затянутое сизыми тучами, хмурое небо, проговаривает Хосок. – Ты сегодня на доставке, хен? - дождавшись неторопливого кивка от старшего, он немного обеспокоенно поводит плечами, словно ему неожиданно становится либо очень холодно, либо немного не по себе. – Надеюсь, будет не сильно лить. Это опасно – ездить в дождь.       - У меня нет денег на больницу, так что я буду осторожен, Хосок-а, - успокаивает его Юнги, и удивленно поднимает брови, когда в ответ друг недовольно цыкает и бросает на него почти даже суровый взгляд.       - В такие моменты я рад, что у тебя нет денег, хен. Иногда кажется, что будь они у тебя, ты бы вообще не следил за своим здоровьем.       - Сегодня я поспал три часа, разве это не показывает, как сильно я забочусь о своем здоровье? - невозмутимо произносит Юнги и с непрошенной улыбкой закатывает глаза, когда Хосок предсказуемо разражается поучительной тирадой на неисчерпаемую тему наплевательского отношения Юнги к своему здоровью. Обычно Хосок легкий и отходчивый во всех отношениях человек, однако есть вещи, относительно которых он всегда очень серьезен.        И Хосок прав. Конечно, он прав, причем, скорее всего, он сам даже не понимает, насколько сильно. Возможно, отсутствие средств к существованию и необходимость буквально вырывать себе право на жизнь – единственное, что в данный момент заставляет Юнги продолжать пытаться? Возможно, это за него опять говорят его хваленые упрямство и потребность противоречить? Юнги не хочет знать ответы на эти вопросы, потому что они все равно ничего не изменят, а у него не так уж и много свободного времени, чтобы тратить его на бесполезные вещи.

***

      К тому времени как он подходит к ресторану, противный, мелко накрапывающий дождик уже разрастается до умеренного, но грозящего обратиться в любой момент ливнем потока воды. Юнги вновь приходится преодолевать дорогу от автобусной остановки бегом, что само по себе раздражает, но из-за затекающих за шиворот ледяных капель и воды, залившей изнутри его прохудившиеся кроссовки, это мероприятие превращается в настоящее испытание, во время которого Юнги проклинает всех существующих и несуществующих богов, погоду и небо, решившее разразиться дождем именно сегодня. Не то чтобы процеженные сквозь зубы  ругательства как-то повлияли бы на капризы природы, но это помогает Юнги хоть немного отвести душу и почувствовать себя не столько несчастным, сколько просто чертовски раздраженным. Злость в представлении Юнги всегда лучше печали, потому что побуждает хоть к какому-то, но действию, в то время как грусть погружает в апатию, а Юнги не нравится подобное состояние.       Поэтому он буквально врывается в ресторан злой, как черт, и первым делом поспешно и недовольно отфыркивается от затекшей в нос воды и встряхивает головой, откидывая промокшую челку, что облепила ему лоб. Колокольчик над его головой противно трезвонит, и его звон отдается в ушах отчего-то громче и возмущеннее обычного, словно вторя раздражению Юнги и демонстрируя, что ему здесь не рады в той же степени, в какой он сам не желает находиться в этом месте.       Этот звук и ощущение неприятно облепляющей плечи мокрой одежды и холода, расползающегося по всему его телу, заставляет Юнги поморщиться и раздраженно прошипеть еще пару крепких проклятий себе под нос. Замечательно, просто потрясающе. Он уже может представить, как в такую погоду будет развозить заказы, стуча зубами от холода и останавливаясь каждый две минуты, чтобы протереть забрызганный дождем визор на шлеме.       Он испуганно вздрагивает, когда слышит сдавленный, но все равно немного визгливый, будто вырывающийся против воли своего владельца смех рядом с собой, который быстро обрывается, словно его обладатель поспешно зажимает себе рот рукой. Юнги поджимает губы и уже заранее закатывает глаза, по одному только этому отрывистому хихиканью понимая, кому именно оно принадлежит. Юнги знает буквально только одного единственного человека с таким странным и глупым смехом, похожим на визги задыхающейся чайки, который к тому же нашел бы забавным наблюдение за чужими несчастьями. Ну, или только его несчастьями.       Юнги поворачивает голову на звук, чтобы впериться хмурым и очень невпечатленным взглядом в Ким Сокджина, что, оказывается, стоит все в паре шагов от него с большим подносом в руках, заставленным тарелками и плошками, над которыми едва заметно поднимаются тонкие струйки пара. Кажется, парень как раз нес чей-то заказ, но остановился на полпути, когда Юнги ворвался в ресторан.       Конечно же, Сокджин не мог пропустить подобное зрелище и не прокомментировать смехом внешний вид Юнги. Потому что по какой-то неведомой причине этот парень просто не способен спокойно заниматься своими делами и хотя бы одну смену не доставать Юнги. Будто бы в какой-то момент своей жизни он твердо решил, что цепляться к Юнги по поводу и без - это его прямая обязанность, наравне с обслуживанием клиентов в ресторане.       - Ох, ты, конечно, мастер эффектных появлений, Юнги-чи. Буквально с порога фонтанируешь позитивной энергией!       До нелепого пухлые губы Сокджина подрагивают в очевидных попытках сдержать улыбку, которые оказываются не особо успешны, потому что этот парень вообще не из тех, кто привык сдерживать свое веселье, всегда оказывающееся таким громким и ярким, что это даже сбивает с толку с непривычки. Порой Юнги не может не задаваться вопросом, где Сокджин находит столько энергии на такое бурное выражение веселья. Юнги устает, даже просто глядя на него в такие моменты.       Светло-карие глаза парня, как и всегда, когда он извергает одну из своих странных и совершенно дурацких шуток, начинают поблескивать озорными и очень выжидающими огнями. Как у маленького ребенка, ждущего, что его вот-вот похвалят за рисунок, которые он малевал полчаса. Юнги отлично знает это выражение лица. Сокджин, наверняка, невероятно гордится только что придуманным каламбуром и рассчитывает на соответствующую реакцию, поэтому Юнги делает то единственное, что обязан сделать в такой ситуации.       Смеряет парня своим самым пустым и равнодушным взглядом.       Обычно это помогает донести до человека, что Юнги не в настроении для разговора или любого иного вида социального взаимодействия, но Ким Сокджин, конечно же, особый случай. По какой-то совершенно непонятной Юнги причине, Сокджин будто бы воспринимает все его вежливые и красноречивые намеки, такие как выразительное молчание и совершенно отсутствующее выражение лица, как вызов для своих юмористических способностей, и продолжает заваливать Юнги самыми нелепыми в истории каламбурами. Иногда Юнги на полном серьезе думает, что Сокджин таким изощренным способом мстит ему за нежелание признавать его сомнительный комедийный гений.       Вот и в этот раз, увидев его реакцию, глаза Сокджина отчего-то на мгновение радостно загораются, прежде чем он поспешно напускает на себя недовольный вид и с наносным возмущением покачивает головой. Юнги знает, что последует далее, поэтому заранее морщит нос, готовясь к следующей атаке.       – Как же хорошо, что ты не стесняешься изливать в мир свое солнечное настроение! Ты буквально разбрызгиваешь свое веселье прямо на пол, который я всего десять минут назад протер!       Юнги против воли опускает голову под ноги, куда, широко взмахнув рукой, указывает Сокджин, входящий в раж и уже перешедший к своей излюбленной громкой, драматичной и очень преувеличенной декламации, к которой он прибегает, когда хочет привлечь к себе внимание. Юнги раздраженно морщится, в самом деле, увидев небольшую лужицу под своими кроссовками.       - О, мне так жаль, что я попал под чертов дождь, промок насквозь и накапал на пол, который ты только что помыл, Сокджин-ши. Уверен, твой день теперь безвозвратно испорчен, какая досада, - без всякого выражения, максимально монотонно протягивает Юнги, всем видом показывая, насколько он невпечатлен всем этим взаимодействием.       И, конечно же, вместо того, чтобы отреагировать, как нормальный человек – сказать что-нибудь резкое или просто оставить Юнги в покое, Сокджин поспешно поджимает губы в очень явной и неудачной попытке сдержать улыбку, а его глаза, по совершенно непонятной Юнги причине, загораются еще ярче. Будто бы Юнги сказал или сделал что-то невероятно забавное.       То, что Ким Сокджин странный и возможно немного даже чудаковатый (не такой чудаковатый, как Тэхен, но почти близко к этому), Юнги понял еще во время их первой встречи, однако почему-то все равно продолжает удивляться, находя этому очередное подтверждение. Юнги уверен, что во всем виновата внешность старшего. Его раздражающе идеальное лицо постоянно заставляет Юнги забыть, насколько спонтанным и нелогичным может быть этот парень. Наверняка, оно не раз помогало Сокджину избежать неприятностей и заставляло людей верить в любую чушь, что этот человек мог наплести шутки ради.             - Рад, что ты, хоть и самую капельку, но понимаешь, какие страдания мне причинил, Юнги-чи, - теперь уголки губ Сокджина уже не просто дрожат, а откровенно подпрыгивают вверх. Он выглядит настолько довольным собой, что Юнги приходится прикусить изнутри щеку и поспешно моргнуть несколько раз, чтобы удержать невозмутимое выражение на лице и восстановить потерянный было ход мыслей.       Такое случается, когда разговариваешь с по-настоящему красивыми людьми. Иногда волей-неволей, но выпадаешь посреди разговора, засмотревшись на смену эмоций на их лицах. Иногда это сложно – не улыбаться им в ответ. И в этом нет ничего особенного или странного, это вполне естественная реакция на кого-то объективно привлекательного, однако Юнги все чаще ловит себя на мысли, что при общении с Ким Сокджином с ним подобное происходит настораживающе часто.       - Этим ты ведь день занимался? Придумывал каламбуры про дождь и воду? – неодобрительно качает головой Юнги, демонстративно встряхивая рукой и орошая пол под своими ногами еще несколькими брызгами. Сокджину все равно придется теперь снова протирать пол, так что Юнги просто не может отказать себе в малюсенькой пакости.       - Йа, какого ты мнения о своем, хене, Юнги-чи? - укоризненно протягивает Сокджин, перехватывая поднос с посудой поудобнее, очевидно, он довольно тяжелый и парню не просто удерживать такую ношу, однако почему-то вместо того, чтобы заняться своей непосредственной работой, старший продолжает стоять на месте и вести этот странный и бессмысленный разговор. Юнги временами совсем не понимает этого человека. – Мне не нужен целый день, чтобы придумать пару гениальных шуток. Я очень хорош в импровизации.       - О, так это была импровизация… Это многое объясняет, - невозмутимо кивает Юнги и невольно усмехается себе под нос, когда слышит с каким искренним негодованием позвякивает посуда на подносе, который вздрагивает в руках надувшегося Сокджина.       - Йа! Мин Юнги, даже не пытайся сделать вид, будто мои потрясающие шутки не умопомрачительны, это же чистой воды ложь!          Сокджин произносит всю эту чушь с таким гордым и нарочито самодовольным видом, что Юнги все же не сдерживается и против воли улыбается самым уголком губ. И как бы нелепо это ни было, он обнаруживает, что мокрая одежда, отвратительная погода, заставшая его врасплох, и головная боль, преследующая его с самого утра, раздражают уже не так сильно, как несколько минут назад. Все же, как бы рьяно Юнги ни отрицал этот факт, но это действительно почти невозможно – оставаться серьезным, когда Сокджин начинает вести себя подобным образом. Потому что в такие моменты глаза старшего обычно начинают особенно красиво поблескивать, что делает его и без того слишком идеальное лицо, еще привлекательнее. Настолько, что Юнги считает это поистине несправедливым.       Как Сокджин даже в этом нелепом фартуке, что носят все два работника этого ресторанчика, может выглядеть, словно сошедшая с подиума модель? Как так выходит, что каждый раз, когда Юнги видит его, на Сокджине даже не оказывается ни единого пятнышка, а его прическа всегда выглядит идеально уложенной, что в начале, что в конце рабочего дня? Если бы не нелепые ужимки старшего, не его громкий смех, дурацкие шутки и напыщенные дифирамбы в собственную честь, Юнги было бы сложно поверить, что перед ним действительно живой человек, а не персонаж из какого-нибудь симулятора свиданий, по ошибке оказавшийся в самом простом и дешевом семейном ресторанчике в этом районе.       Это ведь действительно больше похоже на заезженный сюжетный ход из дорамы, когда неправдоподобно красивый главный герой работает в обслуживающем персонале в какой-нибудь маленькой и неизвестной забегаловке. Юнги знает, что в жизни так не бывает. У красивых людей изначально слишком много привилегий и возможностей, им вовсе не обязательно торчать в подобном месте. Такие нереально красивые люди, как Ким Сокджин, спокойно могут стать актерами, айдолами, ведущими новостей или просто светить своим личиком на камеру и получать за это неплохие деньги. Поэтому, когда Юнги узнал (не то чтобы он интересовался, просто Тэхен иногда бывает чересчур болтливым), что Сокджин лишь на какое-то время согласился помочь за небольшую плату родителям Тэхена, которые и владеют этим рестораном, все в его голове как-то само собой встало на свои места.       Это временная подработка для Сокджина, он не задержится надолго на месте официанта и вообще занимается всем этим в свободное от учебы время и когда сам Тэхен не может помогать родителям. И почему-то это знание в какой-то мере, но почти что успокоило Юнги. Не то чтобы он волновался за Сокджина, просто… это вроде как логично. Ким Сокджин не создан для этой работы.       Нет, что бы Юнги ни говорил, он не может не признать, что парень замечательно справляется со своими обязанностями. Он невероятно приветливый и приятный в общении с посетителями, может найти подход почти к каждому человеку и проявлять чудеса терпения в стрессовых ситуациях, он никогда не жалуется всерьез и всегда награждает каждого своей широкой улыбкой и нелепой шуткой, независимо от того, как сильно вымотался за день. Посетители от него в восторге. Родители Тэхена нарадоваться на него не могут. Сам Тэхен обожает его, хотя заслужить любовь Тэхена вообще не так уж и сложно, Юнги достаточно было просто отдать ему как-то раз свою половину кимпаба, чтобы тут же стать для него «хеном». Так что даже Юнги не может отрицать, что Сокджин хороший работник, просто…       Это как-то неправильно. Видеть его в качестве простого официанта. Юнги не хотелось бы, чтобы Сокджин, имея реальные перспективы, задерживался на этой работе слишком долго. Те, у кого есть возможности добиться большего, должны этими возможностями пользоваться.             Юнги с запозданием хмурится, когда осознает, что за время этой короткой и привычной перебранки Сокджин уже несколько раз назвал его «Юнги-чи», прозвищем, которым почему-то продолжает называть время от времени, хотя они даже не настолько близки, чтобы зваться хорошими знакомыми. Не то чтобы Юнги был очень уж против. Ему нет особого дела до того, как именно Ким Сокджин его называет, просто… Это довольно неловкое прозвище, да и Юнги на самом деле не понимает, почему оно кажется старшему таким забавным.       Пусть они и видятся минимум три-четыре раза в неделю, но не то чтобы очень уж активно взаимодействуют. Сокджин всегда первый здоровается с ним, сообщает о заказах и передает еду, которую Юнги должен развести, иногда они даже перекидываются двумя-тремя фразами или тратят пару лишних минут на подколы и пререкания, как сейчас, но этим, в общем-то, и ограничивается все их повседневное общение.       Иногда в конце дня, когда Юнги возвращает на место скутер, сообщает отцу Тэхена о завершении всех заказов и передает ему чеки и терминал, Сокджин атакует его своими дурацкими шутками и нелепыми каламбурами, называя это «проверкой материала», что бы это ни значило. Иногда, в дни, когда в ресторане совсем не остается посетителей, а заказов на доставку не поступает, из-за чего они оба вынуждены сидеть без дела, он заводит с Юнги ничего не значащий разговор, в котором по большей части участвует в одиночку. Ничего большего.       Это нельзя назвать полноценным общением. Никаких дружеских посиделок или разговоров по душам, после которых можно было бы утверждать, что они хоть немного близки. И Юнги понимает, что изначально Сокджин начал его так называть, чтобы просто поддразнить, однако совершенно непонятно, почему спустя столько времени он продолжает это делать, несмотря на то, что Юнги уже давно перестал как-либо реагировать на это прозвище.       На самом деле… Юнги многого не понимает в Ким Сокджине. Сокджин выглядит как человек, который любит болтать, он выглядит как экстраверт, которому просто необходимо общение и постоянная активность, он невероятно громкий и привлекающий внимание, и дело не только в его внешности, хотя она тоже очень даже привлекает. Сокджин сам по себе шумный и драматичный. Так что, первое время этот парень откровенно раздражал Юнги своим странным смехом, который звучит иногда так, будто парень вот-вот задохнется, своей привычкой громко возмущаться и чрезмерной, почти хвастливой самоуверенностью.       Он раздражал Юнги до тех пор, пока Юнги не довелось поговорить с Сокджином наедине. Не обменяться парой фраз в общем зале, а действительно поговорить. Этот опыт заставил Юнги понять, что Ким Сокджин на людях, перед работодателями и клиентами и Ким Сокджин в приватной обстановке - не то чтобы совсем разные люди, но определенно имеющие гораздо меньше общего, чем кажется на первый взгляд. Ким Сокджин оказывается на удивление тихим и немногословным, когда ситуация и окружение не требуют от него противоположного. Когда ему не нужно быть тем ослепительным и всегда веселым красавчиком, каким его видят окружающие. Когда Сокджин позволяет себе на время стянуть эту маску идеального сотрудника, хена и друга, Юнги он даже кажется… вполне себе неплохим парнем.       По крайней мере, тот Ким Сокджин, с которым ему доводится переброситься несколькими негромкими фразами в самом конце рабочего дня, тот Сокджин, который иногда специально оставляет дверь черного входа открытой, когда Юнги заканчивает доставку слишком поздно, и понимающе не лезет с вопросами и разговорами в особенно тяжелые и утомительные дни, нравится Юнги больше, чем Ким Сокджин, которого ему приходится видеть обычно в начале вечера. Тихий и откровенно уставший Сокджин, который иногда молча ставит в конце дня перед ним кружку с кофе, который неловко краснеет ушами, когда его застают врасплох, кажется гораздо человечнее и реальнее, его драматичной и «общедоступной» версии.       И возможно, но только возможно, иногда у Юнги создается впечатление, что Сокджин вроде как не против с ним по-настоящему подружиться.       Юнги не понимает, с чего бы у старшего могло возникнуть такое желание, но его наличие подтверждается хотя бы тем, что пару раз Сокджин даже звал его поужинать или выпить вместе после работы. Юнги ни разу не соглашался, а сам Сокджин никогда не настаивал и спокойно, будто и не ожидал иного ответа, принимал эти отказы, однако сами порывы уже о чем-то да сигнализируют. Ведь, если верить словам того же Тэхена, Сокджина на самом деле почти невозможно вытащить из дома в его выходной или заставить пойти куда-нибудь развлечься после работы, и он сам довольно редко проявляет инициативу в организации подобных мероприятий.       Возможно, Юнги этот человек кажется таким странным и непонятным, потому что он ничего не знает о Ким Сокджине. Помимо того, что он сонбэ Тэхена в университете, учится на последних курсах, а еще довольно популярен, из-за чего скромный прежде ресторанчик Кимов время от времени наводняется студентами, которые приходят только ради того, чтобы поглазеть на звезду кампуса в форменном фартуке.       Юнги знает, что этот странный парень ненавидит, когда его демонстративно игнорируют, поэтому делает это постоянно. Он знает, что Сокджину нравится роль хена, нравится поучать и давать советы, поэтому Юнги делает вид, что не слушает их. Он знает, что старшему нравится придумывать невероятно глупые каламбуры, поэтому притворяется, что они совсем не смешат его. И не то чтобы Юнги был настолько вредным, на самом деле он делает все это по той простой причине, что лицо Сокджина становится невероятно забавным, когда он понимает, что Юнги намеренно его дразнит.       И потому что тот Сокджин, которого он видит «на людях», тот Сокджин, что всегда окружен людьми и светит одинаково широкой и идеальной, но безликой улыбкой всем и каждому, все еще немного раздражает его. Самую малость. Потому что кажется слишком ненастоящим, слишком далеким, слишком… просто во всех отношениях слишком.       И пусть в ответ на его показное равнодушие Сокджин, будучи в хорошем настроении, обычно начинает приставать к Юнги только настойчивее и придумывать ему в отместку новые слащавые прозвища и клички, Юнги все равно не сдается и продолжает тяжко вздыхать и устало закатывать глаза на очередную шутку старшего. Потому что Юнги очень упрям, и ему кажется, что Сокджину полезно иметь в своем окружении хотя бы одного человека, который не падает ничком под воздействием его убийственных обаяния и харизмы. Порой… Юнги даже кажется, что и сам Сокджин разделяет его мнение на этот счет.       - Вау, Юнги-хен, ты попал под дождь? – неожиданно привлекает его внимание мягкий, щебечущий голосок, без сомнений, принадлежащий Чимину, другу Тэхена, с которым тот просто неразлучен.       За время работы в этом месте Юнги уже успел привыкнуть к мысли, что если Чимин здесь, значит где-то рядом, приблизительно в шаговой доступности, обязательно должен находиться Тэхен. И наоборот, если ему на глаза попадается вихрастая макушка Ким Тэхена, значит, где-то у него под боком точно можно будет отыскать Пак Чимина. Так что Юнги уже заранее ожидает увидеть за столиком у окна, который является у этой парочки любимым, не одного младшего, а сразу двоих.       И он оказывается прав – когда Юнги поворачивает голову в сторону голоса, он замечает обоих: и Чимина и Тэхена на их привычном месте. Столик, за которым они расположились, заставлен плошками с едой, один взгляд на которые заставляет пустой желудок Юнги жалобно и обреченно сжаться. Судя по сгруженным на единственный свободный за столиком стул рюкзакам, парни пришли в ресторан прямиком с занятий.        Насколько Юнги известно (опять же, Тэхен слишком болтлив, особенно с теми, кому он по каким-то причинам симпатизирует), эти двое дружат еще со средней школы, и Чимин негласно считается едва ли не полноценным членом семьи Ким. В особенно загруженные дни, он помогает Тэхену и Сокджину обслуживать клиентов, но чаще всего он просто крутится около Тэхена и отвлекает его разговорами или нелепыми выходками, пока тот работает.       Не то чтобы Тэхен был против, судя по тому, что видел Юнги, парень готов вписаться в любую авантюру и поддержать любую идею друга, какой бы бредовой она ни была. Юнги подозревает, что это связано с тем, что бредовая для обычного человека идея, кажется Тэхену более чем разумной, настолько этот парнишка не от мира сего. Чимин ласково называет своего друга инопланетянином и «чистой душой», и отчасти Юнги согласен с этими званиями. Порой Тэхен действительно ведет себя так, будто прибыл с другой планеты.        До прихода Юнги парни явно были увлечены своей едой, но, очевидно, он выглядит настолько печально, что они просто не могли это проигнорировать и не уставиться на него с любопытством и сочувствием на лицах. Чимин хмурится, из-за чего его симпатичное личико принимает действительно жалостливое выражение, а Тэхен даже отвлекается от своих попыток стащить из тарелки друга немного курочки и смотрит на Юнги широко раскрытыми глазами, что заставляет Юнги в полной мере осознать, насколько плохи его дела. Позабытое было раздражение вновь короткой вспышкой прокатывается по его венам, из-за чего он отчетливо чувствует неприятное и холодное прикосновение мокрой толстовки к своей коже.       - Нет, Чимин-ши, я просто вылил на себя ведро воды, перед тем как зайти сюда, чтобы выглядеть эффектнее. Конечно, я попал под дождь, - ворчит Юнги, вытирая тыльной стороной ладони подборок, с которого сбегают холодные капли воды.       Мокрые пряди отросших волос тут же начинают лезть в глаза, стоит ему покачать головой, и Юнги, раздраженно фыркнув, отбрасывает их пятерней назад. Ему давно стоило сходить к парикмахеру, но не было ни времени, ни денег, сейчас Юнги жалеет об этом.       - Ну, случайно или нет, но ты, определенно, выглядишь эффектно, хен, - медленно и многозначительно кивает Чимин, на губах его появляется едва заметная лукавая усмешка. – Теперь, когда мы можем увидеть, что под твоей толстовкой, не снимая ее с тебя.       Юнги непонимающе сводит брови вместе, а затем опускает голову и смотрит на собственную грудь, на которую выразительно указывает Чимин все еще зажатыми в его маленькой ручке палочками.       О, так вот почему ему настолько холодно. Ткань его толстовки насквозь пропиталась в некоторых местах водой и теперь весьма выразительно облепляет его плечи и грудь. Юнги раздраженно выдыхает через нос и недовольно оттягивает ткань, пытаясь минимализировать площадь ее соприкосновения с кожей, что, конечно же, ничуть не помогает. Ему стоило накинуть какую-нибудь куртку перед выходом из дома. Где-то на задворках его сознания мелькает одинокая и печальная мысль о том, как именно он будет в таком виде заниматься доставкой, но она тут же убегает, испуганная резким и слишком громким звуком, который заставляет Юнги вздрогнуть.       Поднос в руках Сокджина как-то странно покачивается, а посуда на нем встревожено звенит, ее содержимое едва не расплескивается, что заставляет Юнги немного обеспокоенно нахмуриться. Еще немного и Сокджин ошпарил бы себе пальцы горячим кимчи-чиге. Юнги вопросительно смотрит на старшего, вцепившегося в поднос так крепко, будто от этого зависит его жизнь. Судя по тому, как потрясенно расширяются его глава и как стремительно наливаются алым его уши, Сокджин и сам не на шутку испугался.       Он неловко откашливается, явно смущенный тем, что только что чуть не уронил целый поднос полный еды, часто моргает и поспешно отводит глаза в сторону, избегая пристального взгляда Юнги. Кажется, только в это мгновение он очень своевременно вспоминает, что вообще-то нес заказ, наверняка, за один из тех трех столиков, что сейчас заняты. Юнги не удивлен, что в дождь, да еще и в середине дня ресторан оказывается полупустым.       Сокджин как-то взволнованно переминается с ноги на ногу, румянец медленно стекает ему на шею и прячется за воротником его свитера, после чего он спешно, с каким-то странным и натянутым смешком бросает Юнги:       - Подожди меня здесь, Юнги-я, я сейчас вернусь. И постарайся больше не капать на пол, ты же не хочешь подмочить репутацию нашего заведения.       Юнги выразительно закатывает глаза, потому что вроде как ожидал этой шутки, после того потока водных каламбуров, что Сокджин уже на него обрушил. Старший же гордо задирает голову, видя его реакцию и слыша смешки Чимина, и быстро убегает, чтобы отнести, наконец, заказ заждавшимся посетителям, что уже не раз и не два неодобрительно поглядывали в их сторону.       Юнги задумчиво склоняет голову к плечу, не особо понимая смысла этой просьбы и той спешки и нервозности, что он наблюдает в движениях Сокджина, буквально рванувшего в сторону одного из столиков. Юнги не понимает, какой ему смысл стоять здесь и ждать, когда ему нужно поскорее заступить на смену, но, честно говоря, он совсем не горит желанием выходить вновь на улицу, поэтому не против возможности немного оттянуть начало своего рабочего дня.        Может, ему стоит попросить у отца Тэхена или у него самого какую-нибудь сменную одежду или куртку на худой конец? Его толстовка уже промокла насквозь, он в самом деле может заболеть, если проездит в ней по городу под дождем и холодным ветром несколько часов, а Юнги не может позволить себе такую роскошь, как болезнь. Да и… Хосок точно прожужжит ему все уши о том, как это важно - внимательно относиться к своему здоровью, и наверняка настолько расчувствуется, что повадится таскать ему разные супы или растворимые порошки, пока он болеет. От одной только мысли об этом Юнги передергивает.       - Хен, вот возьми салфетки, хотя бы лицо вытрешь, - протягивая целую охапку бумажных салфеток, предлагает Чимин, все еще рассматривая его с искренним сочувствием в глазах. Его симпатичное личико жалостливо кривится, что заставляет Юнги невольно усмехнуться. Он всего лишь попал под дождь, что, конечно, раздражает, но точно не заслуживает такой яркой реакции и беспокойства.       Однако от салфеток он не отказывается и берет несколько, чтобы вытереть ими лицо, шею и руки. Это, конечно же, нисколько не помогает в его плачевном положении, но теперь он чувствует себя хотя бы на одну сотую менее мокрым и замершим, чем ощущал мгновение назад, и так как Юнги давно приучился ценить те крохи хорошего, что подкидывает ему время от времени жизнь, он радуется даже этому.       - В прогнозе не говорили, что будет дождь, - задумчиво произносит Тэхен, почти что обвиняюще глядя в окно позади Чимина, будто его претензии к некомпетентности метеорологических служб могли как-то повлиять на погоду. Из-за дождя и пасмурного неба мир за окнами ресторанчика кажется серым и монохромным, и Юнги с трудом удается различить силуэты редких прохожих и машин. Желания заниматься сегодня своей работой у Юнги становится все меньше с каждой секундой. – Может, сказать отцу, чтобы не принимал сегодня больше заказов на доставку? – озабоченно поглядывая на Юнги, вопрошает парень, в его низком и бархатном голосе действительно слышится искреннее беспокойство.       - Успокойся, Тэхен-а. Это всего лишь дождь. Дай мне честно отработать мою зарплату. Мне нужны эти несколько тысяч вон, - фыркает Юнги, в глубине души даже немного тронутый заботой Тэхена, которую он и не обязан ему оказывать.       Однако Юнги не кривит душой так уж сильно, как, судя по их недоверчивым мордашкам, кажется Чимину с Тэхеном. Последнее, чего Юнги хотел бы сейчас – разъезжать по улицам города, но это действительно всего лишь небольшой дождь, даже не ливень, Юнги доводилось работать и в более тяжелых условиях, к тому же, вряд ли господин Ким откажется от прибыли только из-за того, что его доставщик может промокнуть. Обычно в такую погоду заказов бывает даже больше, чем в другие дни, потому что люди не хотят выходить из дома в дождь, но все еще очень хотят есть.       - К тому же, Чонгук ведь нормально откатал свою смену, нельзя ударить в грязь лицом перед младшим. Кстати, где он? - невозмутимо пожимает Юнги плечами и поспешно оглядывается по сторонам, разыскивая взглядом Чонгука, молодого парнишку, которого он должен сейчас сменить.       По его расчетам, младший уже должен был вернуться и сидеть уплетать еду Чимина и Тэхена, за которую, конечно же, не заплатил бы ни воны. Чонгук никогда не платит. Чимин с Тэхеном в этом плане очень сильно разбаловали мальчишку.       - Он еще не вернулся, хен. Скорее всего, из-за дождя едет дольше, - явно угадав ход его мыслей, объясняет Тэхен, недовольно покачивая головой и непривычно серьезно хмуря густые брови. Очевидно ответ Юнги ему совсем не нравится, но он и сам понимает, что его семья не может отказываться от доставки в самые прибыльные часы дня. Даже несмотря на то, что широкая улыбка Сокджина, его обходительные манеры и притягательная внешность стабильно приводят им клиентов, дела у ресторанчика в последние дни идут не очень. По большей части именно доставка помогает Кимам не уйти в минус. – Когда он заступил на смену, было еще ясно, так что ты не ударишь в грязь лицом, хен, если возьмешь сегодня меньше заказов. Вы в любом случае будете в разных условиях.       Юнги делает вид, что не слышит его слов, потому что это действительно просто нелепо – останавливать работу ресторана из-за чего-то подобного и очевидно, что семья Тэхена уже давно разорилась бы, если бы делала так всякий раз, стоило только погоде немного раскапризничаться. Вместо бессмысленных пререканий, он обращает все свое внимание на Сокджина, который как раз возвращается к ним уже с пустым подносом в руках, что невозмутимо сгружает на столик Тэхена и Чимина, игнорируя протестующее ворчание последнего.       Юнги вопрошающе поднимает бровь, когда Сокджин, скрестив руки на груди, демонстративно окидывает его критическим взглядом с ног до головы и с самым драматичным видом, на который только способен, глубоко и протяжно вздыхает. Юнги даже и не думает как-то реагировать на эту короткую пантомиму, потому что слишком хорошо осознает, что именно этого от него Сокджин и ждет. Реакции. Юнги слишком мокрый, раздраженный и уставший, чтобы принимать участие в очередном спектакле одного актера, который разыгрывает «публичный» Ким Сокджин, поэтому просто смотрит на него своим самым пустым и невпечатленным взглядом, молча ожидая продолжения.       - Дааа, Юнги-я, раньше из тебя галлонами можно было выжимать только недовольство и ворчание, а теперь к ним прибавилась еще и вода. Это все из-за того, что ты вечно такой хмурый. Дождь просто принял тебя за одну из туч, - с притворно-снисходительным сочувствием в голосе покачивает головой Сокджин, Юнги уверен – старший утешающее похлопал бы его по плечу для пущей театральности, если бы Юнги не стоял перед ним мокрый насквозь.       Уголки губ Сокджина отчаянно подрагивают, и Юнги закатывает глаза, когда старший поджимает губы, слишком явно сдерживая смех. Юнги честно не понимает, почему Сокджин находит все это таким забавным или почему вообще тратит свое время на бессмысленные разговоры. Определенно родителям Тэхена нужно больше внимания уделять дисциплине своих работников.       - Хен, вряд ли в том, что Юнги-хен попал под дождь, виноват его вечно хмурый вид, - вступается за него Чимин, который, судя по весело поблескивающим глазам, также находит внешний вид Юнги занимательным, но в то же время и очень жалким. Поэтому выражение его лица представляет собой довольно забавную картину – смесь жалости, веселья, беспокойства и сочувствия.       - Конечно, нет, - фыркает Сокджин, и Юнги невольно вскидывает брови, когда ему чудится в голосе старшего искренние и оттого совершенно инородные для него недовольные нотки.       Обычно Сокджин выражает свое недовольство так же, как он выражает все свои чувства – шумно, громко, в чересчур драматичной и преувеличенной форме, чтобы никому ненароком не пришло в голову, что он может быть серьезен. Порой у Юнги складывается ощущение, что Сокджин будто бы намеренно избегает всего серьезного, и ему кажется малоправдоподобным мелькнувшее в его голове предположение, будто этот парень может сейчас ощущать что-то похожее на… раздражение. Хотя бы потому что у Сокджина нет никаких объективных причин чувствовать реальное раздражение в данный момент. Так что Юнги списывает услышанное, на разыгравшееся воображение, усталость и все настойчивее разгорающуюся в районе висков головную боль.       - Если бы Юнги был хотя бы немного рассудительнее и взял бы с собой зонт или, хотя бы иногда, одевался по погоде, возможно, но только возможно, конечно же, он сумел бы избежать таких обильных водных процедур, - скомканной скороговоркой выдыхает Сокджин, а затем как-то странно морщится, словно ему самому не нравится собственный тон, и поспешно отводит глаза в сторону, избегая внимательного взгляда Юнги.       На самом деле, Сокджин часто это делает. Избегает зрительного контакта. Не то чтобы Юнги сам очень уж его искал, но, когда кто-то настолько очевидно сторонится смотреть тебе в глаза, сложно не обратить на подобное внимание.             - Вау, какое полезное и своевременное замечание. Я-то думал, что у меня просто очень хреновый день, но ты открыл мне глаза, Сокджин-ши. Теперь, когда я знаю, что сам виноват в том, что попал под дождь и промок, мне гораздо лучше, - максимально равнодушно и незаинтересованно протягивает Юнги, откладывая ворох смятых в комки и мокрых салфеток в сторону, то есть на столик Чимина и Тэхена, который оказывается ближайшей горизонтальной поверхностью, до которой он смог дотянуться. Прямо на поднос, оставленный Сокджином. Толстовка все еще липнет к его телу и неприятно холодит кожу, но хотя бы ледяные капли перестали стекать за шиворот, вызывая табун мурашек, спускающихся морозной дрожью по позвоночнику, что уже приносит Юнги минимальное, но облегчение. – У тебя остались еще каламбуры или нотации, которыми ты хотел бы со мной поделиться? Просто мне, в отличие от некоторых, нужно работать.       Сокджин неодобрительно цыкает себе под нос, чуть хмурится и осматривает Юнги долгим и изучающим взглядом, будто в этот раз, в самом деле, серьезно оценивая его состояние. Увиденное явно не оставляет его довольным, Сокджин поджимает губы и немного неловко переминается с ноги на ногу. На мгновение он задумывается о чем-то, что заставляет его озабоченно насупиться, но вскоре он уже распрямляет свои широкие плечи и как ни в чем не бывало говорит своим беспечным и намеренно драматичным тоном, который всегда стабильно вызывает у Юнги желание закатить глаза:           - Эх, что ж поделать, Юнги-я, я слишком добрый и, какой бы букой ты ни был, не могу позволить тебе выйти на улицу в таком виде. Так уж и быть, я помогу тебе. И что бы ты делал без своего отзывчивого и сердобольного хена? – качает головой Сокджин с притворным сожалением и надломом в голосе.       Юнги успевает только непонимающе нахмуриться, прежде чем Сокджин порывисто подхватывает его под локоть и на удивление настойчиво тянет за собой в подсобку, оборудованную в комнату для немногочисленного персонала ресторана, где они обычно оставляют свои вещи или переодеваются. Туда также иногда переносят ящики с продуктами, если тем не находится места в кладовой.       - Серьезно, Юнги-я, ты должен ценить мою невероятную доброту! Где еще можно найти настолько заботливого хена? – тараторит Сокджин на ходу, почти выкрикивая эти слова, что уже само по себе странно и непохоже на него.       Сокджин, конечно, очень экспрессивный и драматичный, но обычно он начинает вести себя вот так, лишь когда возмущен, сильно смущен или хочет придать своему перфомансу или рассказу больше красок и эмоциональности. Поэтому чаще всего он такой громкий и яркий только на публику, но сейчас, когда он утягивает Юнги подальше от всех, у него нет причин так себя вести.       Юнги, удивленно пялящийся на его спину, замечает, что уши парня стремительно наливаются алым, и это… надо признать, выглядит довольно очаровательно. Юнги поспешно моргает и отгоняет от себя эту мысль, запихивая ее в тот далекий уголок своего сознания, в который он прячет все размышления подобного рода, стоит только их зачаткам промелькнуть в его сознании. Было бы очень глупо и непродуктивно давать им возможность пустить корни и разрастись. Юнги ведь не хочет, чтобы они, как сорняки, заполонили все его мысли своими бесполезными и вездесущими побегами, от которых все равно нет и не будет никакого толка.       На мгновение Юнги настолько сильно дезориентирован и удивлен таким близким и неожиданным взаимодействием между ними, настолько сбит с толку тем, что пальцы Сокджина мягко, но довольно крепко обвивают его локоть, словно делали так прежде множество раз, хотя это и не так, что окончательно забывает возмутиться или вообще как-то отреагировать на эту странную выходку старшего. Он лишь покорно идет за Сокджином, шаги которого оказываются таким широкими и поспешными, что их можно приравнять к бегу, и пытается заставить себя не цепляться мысленно за то тепло, что дарит ему прикосновение парня. В конце концов, в этом ощущении нет ничего необычного, Юнги изрядно продрог под дождем, а Сокджин весь день провел в теплом помещении, так что все дело лишь в разнице температур их тел, и ни в чем другом.       - И что мы тут делаем? – все же обретает дар речи Юнги, когда его поспешно впихивают в темную комнатушку и закрывают за ним дверь, а его локоть освобождается от хватки Сокджина, который тут же деловито принимается копаться в своем шкафчике, повернувшись к Юнги спиной. Будто вовсе не он сам силой приволок младшего за собой сюда.       Юнги как-то неловко потирает собственный локоть, все еще ощущая фантомное прикосновение чужих пальцев и их тепло, согревающее даже через ткань толстовки, отстраненно отмечает, что с такого ракурса плечи Сокджина кажутся еще шире, чем обычно, и поспешно поджимает губы, отводя взгляд в сторону. Все же, Сокджин действительно невероятно красивый парень и порой игнорировать этот простой в своей очевидности факт не так уж и просто, как хотелось бы Юнги. Порой, как например в такие вот короткие моменты, когда они оказываются наедине, это становится настолько тяжело, что приносит Юнги определенные трудности. Ненужные трудности, с которыми ему хотелось бы, очень хотелось бы и вовсе никогда не сталкиваться. Жизнь Юнги и без того достаточно трудна, ему нет нужды усложнять ее себе еще сильнее подобными мыслями, в которых все равно нет никакого смысла.       Юнги нравится думать, что он реалист и объективно смотрит на мир и свое положение в нем, поэтому он старается, действительно очень сильно старается не тратить свое время и силы на то, что даже в теории не имеет никакого будущего. Ментальные ресурсы Юнги не настолько обширны, чтобы он расходовал их на то, чему все равно не суждено быть.              Поэтому он заталкивает мысли о Сокджине и его невероятно широкой спине настолько далеко, настолько это только возможно, в тот отдел своего сознания, куда он сгружает все слишком темные воспоминания и бессмысленные рассуждения и чувства. Почему-то делать это оказывается гораздо проще, когда Сокджин болтает свои глупости и достает его поддразниваниями и каламбурами, и в разы сложнее, когда старший замолкает, успокаивается и просто выглядит, как гребанное произведение искусства прямиком из какого-нибудь Лувра. В такие моменты Юнги, вопреки собственному здравомыслию, сложнее всего отмахнуться от Ким Сокджина и мыслей о нем.       В такие вот моменты этот парень действительно по-настоящему раздражает Юнги.       Сокджин вместо ответа на его вопрос достает из недр своего шкафчика простую белую футболку, на вид даже вроде как почти новую, довольно объемную кожаную куртку и полотенце, которое тут же протягивает Юнги. Пару секунд Юнги недоуменно смотрит на полотенце, медленно моргает, но без вопросов берет его в руки, после того, как старший нетерпеливо принимается размахивать им в воздухе, молча требуя, чтобы Юнги уже взял его.       Парень удовлетворенно кивает головой, когда Юнги принимается резкими и торопливыми движениями вытирать мокрые волосы, затем встряхивает головой, поджимает пухлые губы и как-то нерешительно переминается с ноги на ногу, краем глаза наблюдая за младшим, словно не зная, что ему делать дальше и стоит ли ему тут вообще находиться. Юнги всего этого тоже не знает и, до тех пор пока он не замечает неуверенность в жестах и поведении старшего, он и не задавался этими вопросами. Теперь же ему, по какой-то неизвестной причине, и самому становится до ужаса неловко.       Это странно и очень непривычно – видеть неловкого Сокджина, который не знает, куда себя деть, обычно, в окружении других людей, этот парень не показывает ничего похожего на смущение или дискомфорт. Однако Юнги уже не раз замечал, что стоит им остаться наедине, как Сокджин словно теряет все свои социальные навыки, скатываясь до уровня Юнги в этом плане. Что иногда Юнги находит даже почти забавным и обнадеживающим. Если даже у такого человека как Ким Сокджин возникают проблемы при общении с кем-то один на один, возможно Юнги не стоит ставить клеймо непригодности на своих коммуникационных способностях?         - Ты же понимаешь, что, когда Чонгук вернется, я снова выйду на улицу и промокну? – спрашивает Юнги, по большей части просто для того, чтобы хоть что-то сказать.       Нервозность Сокджина, определенно, не самым лучших образом на него влияет, словно старший заражает его своей неловкостью воздушно-капельным путем. Прежде ему, кажется, не доводилось оставаться наедине с Сокджином в такой малом пространстве, и сейчас, когда он с такого близкого расстояния видит, как ярко горят красным уши старшего, он осознает этот факт даже слишком отчетливо, что также не особо помогает Юнги сосредоточиться.       Сокджин как-то странно кривится и фыркает в ответ, принимая такой вид, словно замечание Юнги, в самом деле, вызывает у него недовольство и его действительно раздражает то, что Юнги придется работать в дождь. Юнги искренне не понимает, почему это так волнует всех вокруг. Для него самого это лишь означает, что ему придется сегодня быть внимательнее и осторожнее на дороге, чем обычно, не более того. И что ему будет холодно, и он, определенно, промокнет с ног до головы и к концу вечера будет зол, как черт. Может, он даже заработает себе легкую простуду, но это же вовсе не конец света, Юнги не первый и не последний человек в этом равнодушном городе, которому приходится работать независимо от того, есть у него жар и насморк или нет.       Сокджин потирает ладонью покрасневшую шею и протягивает Юнги футболку, которую младший окидывает полным подозрений взглядом.       - Это не значит, что до тех пор, пока он не вернется, ты должен стоять с мокрыми волосами и капать повсюду водой, как какой-то ходячий водопад, - проговаривает Сокджин мягким и негромким тоном, так сильно отличающимся от того, каким он говорит обычно, когда вокруг него много людей, что у Юнги на короткое мгновение происходит в голове что-то вроде замыкания.       Это всегда происходит с ним, когда этот парень огорошивает его своими спонтанными переключениями от «публичного» Сокджина к Сокджину «приватному». Юнги просто не может привыкнуть к этим его метаморфозам. И, вероятно, поэтому он все никак не может заставить себя не относиться к Ким Сокджину так насторожено.       Потому что Сокджин, кажется, чисто физически не в состоянии перестать запутывать других. Иногда Юнги кажется, что Сокджин делает это осознанно, но чаще всего он уверен, что это не так. Чаще всего он убежден, что Сокджин сам понятия не имеет, что творит. И эта мысль порой приносит Юнги облегчение. И она же время от времени раздражает его сильнее всех прочих мыслей, вызванных поведением этого человека.       Будь это кто-либо другой, Юнги подумал бы, что под него просто намеренно подстраиваются. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что Юнги быстро утомляет долгое взаимодействие с шумными людьми (Хосок не в счет, Хосок – солнце, которое знает, когда светить во всю силу, а когда стоит просто осторожно согревать своим присутствием), так что вывод, будто Сокджин иногда именно поэтому специально меняет свое поведение рядом с ним, вполне логичен. Однако это Ким Сокджин, а к Ким Сокджину, как Юнги быстро уяснил для себя, не применимы всеобщие правила. Негромкий и неловкий Сокджин, без той привычной уверенности, что обычно будто приклеена к его красивому лицу, кажется Юнги гораздо естественней того шумного парня, которого тот показывает всем остальным, и, когда Юнги видит такого Сокджина, у него не возникает мыслей, что это все притворство.        У Юнги нет никаких оснований предполагать, будто бы ему Сокджин показывают больше, чем другим, что парень как-то выделяет его среди остальных, но Юнги все равно не может не думать так время от времени. Не думать, что иногда, не всегда, конечно, что иногда Сокджин достаточно откровенен с ним в своем молчании, негромких фразах и тихих жестах. Во всем остальном, может, и нет, но в этом вполне возможно.       Юнги не понимает, чем вызвана такая молчаливая честность, если они не друзья и даже просто коллегами их очень сложно назвать, но назойливая мысль, что он знает эту сторону Ким Сокджина, вероятно, мало кому еще известную, невольно греет его самолюбие.       А, может, Юнги просто хочется верить, что это что-то да значит. Может, он действительно слишком большое значение придает мелочам, и сам Сокджин вовсе и не скрывает этой своей стороны ни от кого, и как раз поэтому дает увидеть ее Юнги? Потому что для него самого она не является каким-то секретом. Откуда Юнги знать, если из личного об этом человеке ему известно только полное имя, возраст и специальность, на которой Сокджин учится?       И именно это так сильно сбивает его в Сокджине с толку. Потому что этот парень только и делает, что пускает пыль в глаза своими преувеличенными и шумными реакциями, а затем окончательно сбивает с толку неловким молчанием. Юнги действительно не понимает этого парня.        Юнги моргает и отвлекается от своих мыслей, когда Сокджин начинает настойчиво размахивать футболкой и курткой у него перед глазами, явно привлекая его внимание. Однако стоит только Юнги сосредоточиться и пристально посмотреть ему в глаза, старший тут же замирает, словно застигнутый врасплох, затем тушуется и поспешно отводит взгляд в сторону.       - Твоя толстовка промокла насквозь, надень мою футболку. Она не новая, но чистая и сухая, я держу ее здесь на всякий случай, потому что часто пачкаюсь на кухне, - неловко откашлявшись, произносит Сокджин, очень явно избегая зрительного контакта. Алый румянец с его ушей медленно переползает ниже на шею, теряясь под воротником светлого, очень мягкого на вид свитера, рукава которого Сокджин высоко закатал, чтобы они не мешали во время работы. Сегодня он действительно как никогда сильно похож на персонажа из романтической игры, который работает в какой-нибудь кофейне. Слишком идеальный, чтобы быть правдой. – И куртка… Ты замерзнешь до смерти, Юнги-я, если поедешь в дождь без нее.        - Ты же понимаешь, что когда… - тем же тоном, что и минутой ранее, начинает Юнги ту же самую фразу, но Сокджин красноречиво закатывает глаза, драматично стонет и прерывает его:       - Ты снова выйдешь под дождь и промокнешь, я знаю, да. Господи, да просто надень чертову одежду, Юнги-я! Я тут пытаюсь совершить благородный поступок, как ты можешь отвергать мою доброту, это вообще-то невежливо и просто невоспитанно… - начинает возмущенно тараторить он, распаляясь в процессе все сильнее и сильнее, одновременно с этим все отчетливее и отчетливее краснея, под внимательным взглядом Юнги.       На самом деле, Юнги сам не может долго удерживать зрительный контакт с другими людьми, но видя, насколько в этом плох Сокджин, он продолжает специально смотреть ему в глаза, просто чтобы смутить еще больше. Это забавно. Действительно забавно. Сокджин сам по себе забавный, на самом деле, особенно в моменты, когда совершенно не пытается быть таковым, но Юнги, конечно же, никогда ему об этом не скажет.       Невольно улыбаясь самыми уголками губ, Юнги молча берет в руки несчастную футболку и сворачивает вдвое куртку, просто чтобы заставить Сокджина замолчать и перевести, наконец, дух. Сегодня голова Юнги и без того весь день раскалывается, и ему не хочется усугублять ее состояние, слушая очередные тирады, больше похожие на рэп-партии. Если уж Сокджин хочет дать ему свою одежду, Юнги не станет отказываться, потому что ему легче согласиться, даже несмотря на всю неловкость и странность этой ситуации, чем слушать причитания этого парня.       В конце концов… хоть Юнги и не любит принимать чужую помощь и все еще в глубине своей упрямой души считает это проявлением слабости, позволительным всем остальным, но только не ему, он приходит к вполне себе философскому выводу, что сейчас он не в том положении, чтобы отказываться от одолжений, если кто-то так настойчиво желает ему их оказать.       И его безмолвное согласие действительно оказывает просто чудотворный эффект. Стоит ему только забрать вещи, как Сокджин, словно по волшебству, замолкает и зачем-то неловко кивает. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга, явно не зная, что дальше сказать и сделать, Сокджин нервно перекатывается с пятки на носок и обратно, быстро облизывает губы и часто моргает. Его шея почти полностью заливается красным.       - Пожалуйста, Юнги-чи. Не переживай, мне было совсем не сложно. Как твой хен, я всегда рад помочь тебе, так что не стоит так активно благодарить меня. Мне неловко, когда ты так часто говоришь «спасибо», - преувеличенно снисходительным голосом проговаривает он, напуская на себя очень важный и чинный вид, но при этом совершенно по-детски дуя губы.       Юнги знает, что он просто пытается немного развеять повисшую неловкость, и, без сомнений, это работает. Юнги не сдерживается и фыркает себе под нос, все же позабавленный этой короткой сценкой. Он не знает, почему Сокджин так добр к нему, почему вообще заботится о нем, не знает, может, этот парень просто сам по себе настолько отзывчивый и жалостливый и в действительности является добрым самаритянином, которому нравится помогать всем и вся. Но, может быть, ему и не нужно знать. Может, ему просто стоит принять доброту этого человека, не пытаясь понять, что за ней может стоять? В конце концов, это ведь ничего ему не стоит.       - Хорошо, тогда я не буду заваливать тебя благодарностями, хен, - пожимает плечами Юнги, сам не замечая, как его губы растягивает легкая улыбка.       Он быстро осматривает футболку в своих руках и невольно удивляется про себя ее размерам. Конечно, он видел плечи Сокджина, но представляя эту футболку на себе, Юнги понимает, что будет выглядеть как пятилетка, натянувший одежду старшего брата. Это вроде немного, но все же бьет по самолюбию Юнги.       Он поднимает голову и вопросительно смотрит на Сокджина, когда уже больше тридцати секунд не слышит от него ответа. Для этого парня это слишком много. Юнги непонимающе хмурится, видя, что старший смотрит на него, широко раскрыв глаза и комично приоткрыв в удивлении рот. Заметив его взгляд, Сокджин поспешно прикрывает губы рукой и делает такое лицо, будто вот-вот заплачет. Юнги вот совершенно не удивлен, что этот парень учится на актера. Потому что Сокджин из всего при желании может сделать драму.       - Господи, я не ослышался? Юнги-я, ты только что назвал меня «хеном»? В самом деле? – Сокджин принимается обмахивать лицо руками, словно с трудом сдерживая слезы. Юнги старается, очень сильно старается наградить его максимально пустым взором, но Сокджин настолько поглощен демонстрацией того, как сильно он тронут, что просто не замечает его стараний. – Если бы я знал, что для того, чтобы, наконец, услышать это, тебе нужно хорошенько промокнуть, я бы уже давно вылил на тебя пару ведер воды, Юнги.       - Ох, не преувеличивай, я и раньше тебя так называл, - устало вздыхает Юнги, он так сильно закатывает глаза, что сам невольно морщится. Юнги немного пугает мысль, что он постепенно сам становится драматичен в своих попытках показать, насколько драматичен Сокджин.       Сокджин выразительно фыркает и красноречиво скрещивает руки на груди в ответ на это заявление.       - Йа, за все пять месяцев, что я тебя знаю, Юнги-я, ты всего два раза назвал меня хеном, и то, только когда благодарил за еду, которой я тебя угощал, - возмущает он, теперь звуча уже куда искреннее, чем мгновения назад. Юнги удивленно приподнимает бровь, застигнутый врасплох мыслью, что Сокджина действительно могла задевать подобная мелочь. Он что на самом деле так сильно хочет, чтобы Юнги называл его так? Зачем ему это? И что, он реально считал, сколько раз Юнги назвал его хеном? – Первое время ты вообще называл меня только по фамилии, хотя я сразу же сказал тебе этого не делать! Что ты можешь обращаться ко мне как к своему старшему, но ты никогда этого не делаешь. И ты говоришь мне, Юнги-я, что я преувеличиваю? – Сокджин вновь переходит в свой режим возмущенной рэп-читки, заставляя Юнги поморщиться и вспомнить о донимающей его головной боли.       - Кажется, я начинаю подумывать о том, чтобы вернуться к тем временам, когда называл тебя только по фамилии, - задумчиво бормочет Юнги себе под нос, что вызывает вполне предсказуемую реакцию.       - Йа! Мин Юнги… - начинает Сокджин с негодованием, но Юнги поспешно прерывает его, не желая растягивать эту совершенно бессмысленную перепалку:       - Ладно. Я буду называть тебя хеном, если ты этого хочешь, - произносит он настолько неохотно, насколько только может, попутно стараясь не обращать внимания на то, как предательски подпрыгивает в груди его сердце, когда он видит, что эти слова заставляют Сокджина буквально застыть на месте на несколько секунд.       Сокджин действительно смотрит на него с ненаигранным и самым настоящим удивлением несколько долгих мгновений, а затем как-то спешно моргает и медленно, будто все еще неуверенный, что не ослышался, нерешительно улыбается. Это странная улыбка, несвойственная тому Сокджину, которого Юнги видит чаще всего, но эта та улыбка, что очень подходит тихому и немногословному Сокджину, который показывается Юнги только время от времени. Она неуверенно касается самых уголков его губ и глаз, что начинают светиться как-то особенно ярко и интенсивно, когда Сокджин понимает, что Юнги вовсе не шутит. Эта улыбка придает всему его лицу какое-то непривычно смущенное, недоверчиво-изумленное и… польщенное выражение, которое прежде Юнги никогда не доводилось наблюдать.       И Юнги неожиданно обнаруживает, что это невероятно сложно – оторвать взгляд от этой улыбки и этих глаз. Ему действительно приходится приложить реальные усилия, чтобы сделать это.       - Я… Серьезно? – как-то полузадушено выдыхает Сокджин, на что Юнги невозмутимо кивает и поспешно отводит взор в сторону, старательно делая вид, будто ничего такого особенного и не происходит в это мгновение. Будто его сердце не убыстряет своего бега, а нервные мурашки не прокатываются по его позвоночнику, воскрешая все те подавленные мысли о Ким Сокджине, которые Юнги сам запретил себе культивировать и поощрять. Но это действительно сложно. Не думать о том, о чем ему не нужно думать, когда Сокджин смотрит на него вот так. Словно Юнги только что сделал для него что-то по-настоящему особенное. – Ты… ты же серьезно, Юнги? Вау… я… да… хорошо. Я рад. Да, точно, - Сокджин как-то отрывисто и неверяще выдыхает все это, будто все еще глубоко изумлен заявлением младшего, и Юнги, слыша искреннее удивление в его голосе, не сдерживает нервного смешка, что сам собой срывается с его губ.       Это же просто абсурд какой-то. И вся эта ситуация почти болезненно неловкая. Они оба просто нелепы, и Юнги не имеет ни малейшего представления, почему они так себя ведут из-за такого пустяка. Сокджин, определенно, очень странный человек и рядом с ним Юнги тоже становится очень и очень странным. И Юнги не знает, честно, не знает и не хочет, на самом деле, знать, хорошо это или плохо.

***

      Это неловко – надевать чужую одежду, которая к тому же тебе велика. Не намного, все же Юнги не очень уж сильно меньше Сокджина по комплекции, но разница в плечах, оказывается действительно довольно ощутима. С футболкой нет никаких проблем, Юнги привык носить одежду оверсайз, но вот куртка сидит не особо комфортно. Юнги неловко поводит плечами и подворачивает немного чересчур длинные рукава, открывая тонкие и бледные запястья, увитые синими лентами вен. Они всегда были такими худыми? Юнги хмурится, пару секунд рассматривая собственные руки и невольно задаваясь этим вопросом, пока не отметает его в сторону, как несущественный. Даже если и не были, то какая разница? Что он сейчас может с этим поделать?       Основная проблема заключается даже не в размере, а, как бы странно это ни звучало, в запахе. Одежда пахнет Сокджином, его одеколоном, и до этого момента Юнги и понятия не имел, что знает, как он пахнет, но натянув куртку старшего и услышав его, он мгновенно узнает морские, солоноватые нотки и что-то сладкое, похожее на ваниль или что-то вроде того. Юнги закусывает губу и медленно, осторожно выдыхает, стараясь ненароком не вдохнуть больше и снова, уже в который раз за этот день, заставляя себя запихнуть неуместные мысли о Ким Сокджине подальше в отдаленные уголки своего сознания.       Ему не стоит размышлять над тем, почему его так сильно волнует тот факт, что Сокджин одолжил ему свою одежду и Юнги теперь придется проездить в ней до конца смены, или почему он вообще настолько сильно сторонится подобных мыслей. Если уж и игнорировать какие-то вещи, то игнорировать их целиком и полностью. Иначе не получится убедить себя, что их нет. Юнги давно усвоил эту простую истину.       Когда он выходит обратно в основной зал, то видит, что Чонгук наконец вернулся и теперь со шлемом в руках стоит у столика Чимина и Тэхена и болтает с ними. С куртки парнишки стекают на пол капли дождя, кончики его волос влажные, но Чонгуку, кажется, нет до этого никакого дела. Он руками, облаченными в кожаные перчатки со срезанными пальцами, достает из своей поясной сумки переносной терминал и небольшую стопочку чеков, которые он внимательно принимается пересчитывать, попутно кивая на взволнованное щебетание Чимина, которое, Юнги уверен в этом, даже на самом деле не слушает.       Юнги поспешно оглядывает помещение, склоняет голову в приветственном жесте, когда замечает своего начальника, господина Кима, коротко машущего ему с открытой кухни, и на мгновение или два замирает, когда все же находит взглядом в противоположном конце зала Сокджина. Парень принимает заказ у новоприбывших посетителей и светит своей дежурной, но от этого не менее очаровательной улыбкой. Юнги спешно облизывает губы, отчего-то, увидев  старшего, он почувствовал новый прилив неловкости, и отворачивается, прежде чем его взгляд успевает превратиться в слишком долгое разглядывание.       Он подходит к Чонгуку и похлопывает его по плечу, что заставляет парнишку испуганно подпрыгнуть на месте и быстро развернуться к нему лицом. Поняв, что это всего лишь Юнги, Чонгук с облегчением выдыхает и улыбается ему своей немного детской и смущенной улыбкой, из-за которой Чимин с Тэхеном так часто сравнивают его с крольчонком. То, что этот крольчонок при желании может поднять их обоих и даже не поморщиться, их, конечно же, не волнует. Для них он все еще ребенок, и Юнги, на самом деле, понимает, почему они настолько захвачены этим заблуждением. Чонгук действительно кажется очень невинным и наивным порой, а его неподдельный энтузиазм и желание попробовать все и вся на этом свете всегда невольно располагают и подкупают. Трудно устоять перед подобным очарованием и почти непробиваемым бесстрашием, свойственным чаще всего именно детям.       - Ох, это ты, Юнги-хен, - проговаривает парень, возвращаясь к подсчету чеков, от которого Юнги его оторвал. – Я сейчас закончу. На улице отвратная погода, видимость ужасная, так что не гони сильно, - советует он, протягивая Юнги шлем и сумку, куда закидывает терминал.       Юнги с некоторой завистью окидывает плотную черную кожаную куртку парня с высоким воротом и такие же штаны в тон. Благодаря такому обмундированию Чонгук почти не пострадал от непогоды.       - О, это куртка Джин-хена? – с любопытством спрашивает Чимин, с прищуром разглядывая Юнги с ног до головы.        Юнги недовольно поджимает губы, вновь чувствуя, как его накрывает волной неловкости, но все равно кивает, не поворачивая в сторону парня головы и делая вид, будто слишком занят закрепление сумки и не замечает, как многозначительно Чимин с Тэхеном переглядываются в этот момент.       - В самом деле? Тебе идет, хен. Будешь смотреться очень круто на скутере, - совершенно без задней мысли делает ему комплимент Чонгук, заканчивая с чеками и ища глазами господина Кима, которому он должен их все передать.       Юнги сжимает губы сильнее и делает вид, будто румянец вовсе не обжигает ему щеки, и он вовсе не ощущает совершенно нерационального и ничем немотивированного удовольствия от этого простого замечания. Каким образом именно невинный комментарий Чонгука сумел сделать всю эту ситуацию еще более неловкой, Юнги не знает, но он, определенно, сделал ее таковой.       Желая поскорее сбежать от всей этой неловкости, Юнги поспешно натягивает на голову шлем, получает сообщение со списком адресов, на которые он должен развести свои первые на сегодня заказы, перебрасывается парой слов с отцом Тэхена, своим непосредственным начальником, и загружает в термосумку несколько тщательно запакованных пакетов с едой, которые сортирует и старается расположить как можно устойчивее и надежнее. Покончив со всеми приготовлениями, он уже собирается выйти на улицу, невозмутимо игнорируя красноречивые перешептывания Чимина и Тэхена, что провожают его странными взглядами, когда слышит собственное имя.       Он сжимает лямку сумки чуть крепче и неохотно поворачивается к Сокджину, который спешно подбегает к нему, на удивление ловко лавируя между столиками и каким-то чудом не задевая ни один из них. Его длинные, чересчур сильно изогнутые пальцы сжимают ручку и небольшой блокнот, куда он обычно записывает заказы, а сам он останавливается в двух шагах от Юнги с каким-то странным, взволнованным блеском в глазах и улыбается ему.       Улыбка получается нервной и неровной, совершенно не свойственной «публичному» Сокджину и оттого она вновь кажется Юнги почти незнакомой. Вероятно, именно из-за нее Юнги не находит в себе сил проигнорировать этого парня, даже несмотря на то, что теперь ему приходится посмотреть старшему в глаза и увидеть, как взгляд Сокджина скользит по его собственной куртке, относительно свободно висящей на Юнги. Он не может даже предположить, о чем этот парень думает в этот момент, однако он мог бы поклясться, что видит, как довольно подпрыгивают уголки губ старшего, прежде чем он сосредоточивается на лице младшего.       Сокджин неловко встряхивает руками и в целом выглядит так, будто его так и подмывает сказать что-то важное, но он сам не до конца уверен, хочет ли что-либо говорить. Юнги догадывается об этом, видя, как взволнованно парень поджимает пухлые губы и как нервно перекатывается с пятки на носок. Он делал также около десяти минут назад, в подсобке, когда пытался придумать способ разрядить повисшее между ними напряжение.       Видя такие слишком явные признаки нервозности, Юнги невольно ощущает себя чуть увереннее и даже вся эта неловкость, из-за которой ему было настолько некомфортно мгновение назад, что он готов был буквально сбежать под дождь, теперь отодвигается на задний план любопытством. Ему нужно ехать и он отлично это знает, однако все равно сосредотачивает на старшем все свое внимание и терпеливо ждет, когда тот наберется сил сказать то, что хочет сказать. Потому что обычно этот человек не ведет себя подобным образом, и Юнги не может подавить иррационального желания узнать, в чем причина всей этой внутренней борьбы.       А еще потому что из-за этого парня, чья куртка нелепо висит сейчас на его плечах, Юнги чувствует себя каким-то непривычно маленьким и уязвимым. Ему никогда не нравилось ощущать себя подобным образом. Он вообще отвык от того, что в принципе может чувствовать себя так, и ему до стыдного неловко. Ему действительно хочется сбежать и поскорее отвлечься на работу, нырнуть в привычное серое болото своей рутины, в котором гораздо легче выбросить из головы мысли об одном до абсурда красивом и добром парне, которым совершенно не место в жизни Юнги.       Юнги очень хочет сбежать, но… Ким Сокджин был достаточно добр к нему, чтобы поделиться своей одеждой и обеспокоиться из-за того, что Юнги может промокнуть под дождем, так что он просто обязан быть хотя бы вежливым в ответ.       Сокджин как-то неловко откашливается, быстро моргает, смотрит Юнги в глаза несколько долгих секунд, а затем со странной, немного грустной и самоуничижительной улыбкой встряхивает головой. Словно в последний момент, отбрасывая какие-то мысли в сторону. Словно передумывая в самую последнюю секунду. Юнги не знает, почему, но какая-то часть его существа, кажется, в самом деле, немного разочарована.       Не то чтобы он ожидал чего-то. Чего он вообще мог ожидать? Что такого особенного Сокджин мог бы ему сейчас сказать, и что сам Юнги мог хотеть от него услышать?       Юнги не знает. И не хочет знать. Он мгновенно понимает, что ему и не нужно это знать. Совсем не нужно.       - Вот, возьми, Юнги-я. Чонгуку придется работать в две смены, если ты заболеешь. Как хороший хен, я не могу этого допустить. Так что вот, - с напускной веселостью и небрежностью в голосе проговаривает Сокджин и достает из кармана своего форменного фартука небольшую карманную грелку, которую он протягивает Юнги, старательно глядя куда-то поверх его плеча.       Юнги опускает глаза и рассматривает простой одноразовый согревающий пакетик с нарисованным на нем розовым фломастером улыбающимся смайликом. И это… так глупо на самом деле. Что нечто подобное отдается теплом в груди Юнги. Таким мягким и обволакивающим теплом, что разгоняет все плохие и неприятные мысли, сковывающие и не покидающие Юнги с самого обеда. Мысли, из-за которых у него уже несколько часов раскалывается голова, из-за которых его вновь одолевают призраки неупокоенных воспоминаний и эмоций.       Это тепло похоже на то, что он почувствовал, немного поговорив с Хосоком несколько часов назад, но в то же время оно совершенно иное по своей природе и влиянию. Оно мягче, не такое интенсивное и ощутимое, как подаренное Хосоком, оно спокойно и почти что… ласково греет что-то внутри Юнги и немного плавит те ледники, что еще давным-давно (Юнги не смог бы сказать в какой именно момент) образовались на самом дне его души. Этого тепла, конечно же, недостаточно, чтобы действительно согреть Юнги, чтобы развеять этот отравляющий его изнутри холод, но просто ощущать его уже само по себе приятно и это… так странно.       Это ощущение такое странное.       Юнги кажется, что он не имеет права его ощущать, потому что он ничего не сделал, чтобы заслужить его, и все равно... он цепляется за это ощущение и позволяет ему затопить свою грудь на те недолгие несколько мгновений, на которые оно задерживается в его легких.        Юнги не говорит этого вслух, конечно же, нет, потому что это слишком неловко, да он и не умеет облачать такие вещи в слова, но ему нравится. Кажется, ему действительно очень нравится, когда о нем заботятся.        Всем подобное нравится, он знает это, но, в отличие от большинства, Юнги на самом деле не так уж и часто ощущал на себе чужую заботу, чтобы не ценить каждый маленький и неловкий жест и знак внимания, что были оказаны ему. Может, он и не умеет принимать чужую заботу или показывать, что она приятна ему, но он действительно слаб перед теми, кто проявляет ее по отношению к нему. Что-то в Юнги просто не может не смягчаться всякий раз, когда он чувствует… что кому-то в самом деле не все равно.       Поэтому и сейчас он отрывисто и как-то дергано кивает и принимает грелку из рук старшего, не поднимая глаз и не глядя на него, но отчетливо ощущая, как предательски потрагивают в смущенной улыбке уголки его губ и как в груди его разливается что-то очень теплое, похожее на растроганное смущение.       - Да, нельзя нагружать Чонгука. Ребенку нужно учиться, - Юнги кивает, он вертит согревающий пакет в руке и внимательно осматривает его, но, в конце концов, все же добавляет, сам толком не зная, зачем именно: – Спасибо, хен.       И когда он видит, как расширяются глаза Сокджина, как на несколько долгих секунд парень натурально замирает от вполне себе искреннего потрясения и как затем его губы трогает несмелая, но очень польщенная и радостная улыбка, которую он явно не в силах контролировать, Юнги убеждается, что все же не зря это сказал. Кажется, Сокджину по-настоящему нравится, когда его называют хеном. И пусть Юнги понятия не имеет, почему для этого парня что-то подобное настолько важно, время от времени Юнги может называть его так. Не постоянно, но иногда… Если уж этому странному человеку такая мелочь доставляет столько удовольствия, если это заставляет глаза Сокджина так довольно сиять... почему бы и нет?       Юнги засовывает грелку в карман и, неловко кивнув Сокджину на прощание, поспешно выходит на улицу навстречу холодному и противному дождю, который мгновенно в крошево разбивается об его шлем, позволяя отдельным каплям и брызгам затекать ему за шиворот. Юнги зябко и недовольно ежится, поводит плечами и как можно быстрее подбегает к скутеру, который Чонгук оставил под навесом. Он устанавливает термосумку на багажное отделение, закрепляет ее привычными, почти автоматическими движениями, после чего усаживается на сидение и вбивает в навигатор на своем телефоне адреса, на которые ему нужно доставить еду. После чего недовольно цыкает себе под нос, когда понимает, что должен был выехать еще пять минут назад и из-за непогоды, наверняка, опоздает к первому клиенту.       Юнги поспешно устанавливает мобильный на специальный держатель, чтобы видеть маршрут, игнорирует уведомление о семи пропущенных звонках, которое висит непрочитанным с самого обеда, и поворотом ключа заводит мотор. Юнги отбрасывает в сторону все отвлекающие, слишком громкие и неуместные мысли и заставляет себя сосредоточиться на дороге.       Работа помогает не думать, а Юнги не хочет, очень сильно не хочет сейчас думать. Когда Юнги слишком усиленно думает, обычно происходят не самые хорошие вещи. Мысли Юнги всегда были для него самыми страшными врагами, поэтому сейчас он не желает иметь с ними дело, он слишком вымотан, слишком выпит этой жизнью, у него нет сейчас ни сил, ни времени, чтобы дать им достойный отпор. Не сейчас. Сейчас он просто хочет, чтобы этот день поскорее закончился.       Это самый обычный, средней паршивости день, и эта его часть протекает также обыденно и привычно, как она протекает в любой другой не самый лучший день его жизни. Дождь, настырно забирается Юнги под воротник, ледяными иглами впиваясь в и без того быстро продрогшее тело, но благодаря куртке Сокджина он хотя бы не промокает до нитки. Капли дождя постоянно забрызгивают визор шлема, мешая ему четко видеть, поэтому Юнги приходит протирать его рукавом на каждой очередной остановке на светофоре, однако во всем остальном все проходит без происшествий.       Он отвозит первые два свои заказа и уже подумывает о том, чтобы заехать обратно в ресторан и забрать по дороге еду для других заказов, когда решает для начала остановиться под козырьком одного круглосуточного магазина, чтобы проверить сообщения и узнать, может ли он позволить себе потратить пять минут и купить какой-нибудь кимпаб или у нет времени даже на это. Юнги привык питаться как попало, но помимо отвратительного растворимого кофе, что он залил в себя сегодня с утра, в его животе так ничего и не было, так что нет ничего удивительного в том, что бедный орган оказывается очень возмущен этим обстоятельством.       Юнги сжимает в кармане маленькую грелку, которая действительно очень эффективно отогревает окоченевшие пальцы, что заставляет его в очередной за сегодня раз с теплотой и благодарностью вспомнить Сокджина, и медленно разочарованно выдыхает, прочитав пришедшие ему сообщения. В ресторан уже поступило больше трех заказов. Как Юнги и думал, в дождь люди всегда активнее заказывают доставку. Так что он вновь садится на скутер и обреченно заводит его, мысленно прощаясь с кимпабом и своими надеждами на быстрый перекус.       И, кажется, это происходит именно в тот момент, когда он выезжает на дорогу. Юнги, честно, не успевает зафиксировать ни точное время, ни собственное местоположение. Из-за дождя ориентироваться в пространстве действительно довольно сложно.       Он осознает, что должно случиться буквально за секунду до неминуемого, поэтому даже не успевает толком испугаться, не успевает среагировать или даже просто подумать о чем-либо. На самом деле, Юнги ничего не успевает сделать.       Просто в какой-то момент он видит, как из-за угла на скорости на него выезжает машина и буквально за мгновение до, понимает, что не успеет развернуться. Юнги понимает это какой-то отдаленной частью сознания, которая успевает донести это наблюдение до его тела, но не до мозга. Вся неминуемость того, что должно произойти, так же как и тот факт, что это вообще вот-вот случится, так и не сформировывается в его голове в полноценную мысль, не приобретает осмысленной формы, которая заставила бы Юнги испугаться или как-то среагировать, настолько быстро все происходит. Все занимает не больше нескольких секунд, на самом деле.       Юнги просто чувствует в одно мгновение резкий и выбивающий из его груди воздух толчок, чувствует, как что-то врезается в бок его скутера и он неожиданно теряет равновесие, как его выбрасывает из сидения и он впечатывается плечом в холодный металл. Кажется, затем он падает, но Юнги не уверен, что именно происходит. Он так сильно прикладывается об капот автомобиля, что из его легких ударом вышибает остатки воздуха и ему резко становится нечем дышать, и это настолько дезориентирует, что он даже не замечает острой вспышки боли, что разливается в его руке, которую он автоматически успевает выставить вперед. Боли, которую его потрясенное тело не в силах пока идентифицировать.       В следующее мгновение Юнги обнаруживает, что лежит, но он осознает это, только потому что в его голове начинает раздаваться какой-то странный и надрывный звон, который немного проясняет его помутившееся сознание. Поначалу Юнги уверен, что это визг тормозов, однако с каждой секундой, что он проводит, лежа на чем-то твердом и холодном, очень, очень холодном и мокром, звук стремительно и неумолимо начинает нарастать и звучать все громче и громче, грозясь разорвать его барабанные перепонки, и какая-то часть Юнги понимает, что так быть не должно. Он не должен чувствовать себя так из-за простого удара.       Юнги морщится, потому что звон не становится менее терпимым, капли дождя ледяными иглами впиваются в его щеки, стекают со лба и заливают глаза, туманя зрение и не давая как следует разглядеть асфальт, на котором он валяется. Он пытается сосредоточиться хоть на чем-то, пытается оценить ситуацию, но единственное, что он осознает болезненно отчетливо – его плечо. Его плечо немеет пугающе быстро. Вообще все это происходит пугающе быстро, не давая Юнги возможности до конца сориентироваться и понять, что, собственно, это «все». Не давая понять… вообще ничего.       Он моргает, кажется, целую вечность или секунду, сложно сказать. В ушах все еще протяжно звенит и голова наливается тяжестью, но он все равно пытается поднять ее, пытается ухватиться за отчаянно ускользающее сознание, но вовсе не для того, чтобы собраться с мыслями, ему не с чем собираться, он настолько дезориентирован, что у него просто нет никаких мыслей. Он делает это, потому что все перед его глазами начинает темнеть, и какая-то его разумная и все еще полная инстинкта самосохранения часть уверена, что так быть не должно, что это неправильно и ему нельзя проваливаться в небытие, как бы сильно ему того ни хотелось. Веки кажутся свинцовыми, и на то, чтобы просто вновь поднять их, уходит очень много сил, но Юнги почему-то уверен, что должен держать глаза открытыми, что это очень важно – продолжать пытаться, не терять контроль, не отключаться, не...       Мокрый асфальт впивается мелкими камешками в его ободранные ладони, но Юнги не в том состоянии, чтобы зафиксировать и осознать это ощущение. Ледяные капли дождя обжигают ему щеки, с грохотом разбиваются о поверхность его шлема, но помимо их холодного прикосновения он также чувствует нечто теплое и вязкое стекающее по его скуле. Почему-то это одна из немногих вещей, которую в это мгновение он чувствует как никогда отчетливо.       С губ Юнги срывается какой-то странный полузадушенный всхлип, который он сам не может услышать, звон в ушах перекрывает все звуки, а вместе с ним постепенно, по нарастающей начинает прибывать боль. И одно очень короткое мгновение Юнги ей благодарен, потому что боль действует отрезвляюще на его потрясенный мозг. Боль, что взрывает его голову и стремительно растекается в онемевшем плече, придает его зрению немного четкости, она заставляет его хоть и частично, но осознать, наконец, ситуацию, в которой он оказался. Боль ненадолго придает ему сил, вбрасывая в его кровь немного адреналина и позволяя уже, наконец, двинуться. Хотя это и сложно назвать полноценным движением.       Юнги предпринимает попытку приподняться или хотя бы отползти от колеса машины, рядом с которым, как ему удается разглядеть, оказывается его лицо, но у него не получается сдвинуться с места. Стоит ему только испуганно дернуться, как плечо пронзает такая острая и настолько оглушительная, настолько ошеломляющая боль, что, будь Юнги в состоянии это сделать, он бы точно закричал. Но он не может, потому что все перед его глазами белеет, взрывается яркими разноцветными пятнами, а затем стремительно темнеет. И в этот раз это давящая и властная темнота оказывается сильнее Юнги и его упрямства, и Юнги ничего не может ей противопоставить.       Его действительно, в самом деле, сбила машина.       Может быть, это вовсе не такой уж и обычный день, как думалось Юнги ранее. Может быть, это не просто обычный паршивый день, а самый наипаршивейший из всех, что были у него за последние месяцы. Ведь теперь ему придется до скончания дней слушать ворчание Сокджина о том, что он испортил его куртку.       Кажется, это последняя оформленная мысль, что посещает Юнги, прежде чем он отключается.