it's a good day for crash

В детстве меня мало любили, поэтому сейчас я такой осторожный человек.

Я хочу этого – искренней и глубокой связи с людьми,

Но знаешь, «вечность» это что-то вроде песчаного замка –

Рушится даже от прикосновения спокойной волны.

      Юнги не хочет себе признаваться в этом, но, на самом деле, даже несмотря на то, что он старательно на протяжении всего дня игнорировал это странное и раздражающе тревожное онемение в левом плече, которое ощущает с самого своего пробуждения, оно все равно его беспокоит. Именно оно не дает ему поддаться утешающим мыслям, что вчерашний день был не более чем кошмаром, дурным сном, очень яркой и пугающей галлюцинацией или, возможно, вещим сновидением, да чем угодно, но только не реальностью.       Юнги готов поверить в то, что его сознание может воспроизвести боль, что даже внутри сна оно способно заставить его чувствовать самую настоящую агонию (его сознание порой бывает очень даже жестоко и немилосердно к нему), но это ощущение онемения – Юнги сомневается, что его разум в силах был бы сымитировать подобное. Его сознание любит мучить его больше, чем пугать, а это ощущение пугает, хотя бы тем, что с каждым часом становится все привычнее и привычнее.       Поэтому стянув с себя толстовку и пропитавшуюся под ней влагой футболку, Юнги задумчиво опускает взгляд на собственное плечо и невольно удивляется тому, что не находит ни увечий, ни даже синяков на собственной коже. Утром он был настолько растерян и напуган собственными ощущениями и воспоминаниями о прошедшем дне, что даже как следует не осмотрел его, теперь же, когда ему предоставляется такая возможность, Юнги ловит себя на мысли, насколько все, что происходит с ним сейчас странно и ненормально. Возможно, ему было бы спокойнее, если бы он обнаружил хоть что-нибудь, что объясняло бы, почему он чувствует себя так, будто каким-то образом сумел отлежать себе плечо, из-за чего кровообращение в нем нарушилось и все никак не может восстановиться. Отсутствие физических повреждений лишь еще больше ломает Юнги мозг и сбивает с толку.       На самом деле, у Юнги есть четкое ощущение, что не только его мозг, но и вся привычная ему картина мира ломается с каждым часом все больше и больше. Мысли о не так уж и тщательно запрятанном в его кухонном ящике оранжевом тюбике с таблетками возникают у Юнги все чаще и чаще, что уже само по себе плохой знак и, пожалуй, наиболее ярко сигнализирует о том, насколько он на самом деле близок к нервному срыву.       Юнги резко встряхивает головой, пытаясь вытряхнуть из нее все эти ненужные и нездоровые мысли. Самое главное сейчас – прожить этот день без всяких происшествий и спокойно вернуться домой. В целости и сохранности. Не попав на капот и под колеса чертовой машины. До тех пор, все может подождать. Юнги хмурится и кивает самому себе, он бессознательно растирает плечо, каким-то беспокойным и нервным движением, а когда ловит себя за этим занятием, поспешно отдергивает руку.       Футболка Сокджина, как и вчера, оказывается слишком широкой ему в плечах, и Юнги в очередной раз почему-то удивляется тому, насколько различаются их пропорции, хотя всегда отлично знал это, и даже уже имел возможность убедиться в этом наверняка. И так же, как и вчера, Юнги чувствует себя странно, когда натягивает ее на себя, даже несмотря на то, что у него нет никаких причин чувствовать себя так. Это странно и немного неловко, но Юнги был готов к этим ощущениям, поэтому почти горд тем, что уже без особого смущения и почти что привычным движением накидывает на плечи кожаную куртку, рукава которой тут же принимается подворачивать. Словно он уже много раз одалживал эту вещь и точно знает, как подогнать ее под себя.       Вчера забота Сокджина застала его врасплох, он не был к ней готов, потому что не думал, что этот парень вообще может беспокоиться о нем настолько, чтобы выкинуть что-то подобное, но сегодня Юнги вроде как ожидал ее, поэтому ему уже проще совладать с тем теплом, которое разливается в его груди из-за всей этой процедуры обмена одеждой. Хотя, когда он по неосторожности делает глубокий вдох и его легкие наполняются запахом чужого парфюма, на секунду у него перехватывает дыхание и ему приходиться потратить несколько мгновений на то, чтобы взять себя в руки, но в этом нет ничего удивительного. Юнги не привык пахнуть кем-то другим.       Не то чтобы Юнги считал, что проявление доброты со стороны Сокджина – нечто странное и противоестественное, он знал, что Сокджин добр к своим друзьям и в целом любит помогать другим. Он видел, каким снисходительным и заботливым он бывает по отношению к Тэхену, Чимину или в особенности к Чонгуку. Этот ребенок вообще порой может едва ли не вить из Сокджина веревки, насколько тот слаб перед его большими оленьими глазками. Юнги не раз наблюдал, каким предупредительным и учтивым Сокджин может быть с гостями, видел, как часто старший задерживался в ресторане после окончания своих смен, просто чтобы помочь родителям Тэхена с уборкой, как без вопросов выходил на работу в свои выходные, только потому что Тэ нужно было готовиться к экзаменам, как самозабвенно помогал Чимину с написанием шпаргалок и настойчиво тормошил и веселил своими шутками Чонгука, когда замечал, что у младшего выдался плохой день.       Юнги, пожалуй, всегда знал, что Сокджин любит и умеет заботиться о других. Но до вчерашнего дня он, честно говоря, не особо задумывался над тем, может ли быть Сокджин по-настоящему добрым по отношению к нему. Входит ли он сам в число тех людей, о которых Джин считает необходимым заботиться.       Какая-то его часть, даже после вчерашнего, все еще сомневалась в этом и хотела получить лишнее доказательство того, что доброта Сокджина вовсе не была случайностью или одноразовой акцией. Какая-то его часть действительно хотела еще раз убедиться в том, что Сокджину не все равно, потому что поверить в это до конца было не так-то просто, учитывая, что Юнги… ну, всегда был с Сокджином типичным Мин Юнги. А обычным людям Мин Юнги не то чтобы приходится по душе.       И теперь, когда он получил подтверждение, Юнги почти раздражен тем, что это понимание делает с ним. Тем, что оно наполняет его сердце этим назойливым и слишком воодушевленным жаром, который, Юнги знает это, может и, определенно, будет стоить ему потом очень дорого. Его почти раздражает, что именно из-за этого понимания, всего лишь из-за того, что Сокджину просто не наплевать на него, уголки его губ сами собой приподнимаются в какой-то слишком мягкой, слишком растроганной улыбке, которую Юнги не может никак подавить.       Юнги почти раздражен тем, что даже не в силах заставить себя почувствовать реального раздражения или недовольства.       И вот это, пожалуй, одно их самых тревожных наблюдений, что он делает за весь этот долгий день.       Когда он выходит из подсобки, на ходу поправляя рукава и ворот куртки, Юнги почти сразу же натыкается взглядом на Чонгука, который, небрежно прислонившись бедром к столику Тэхена и Чимина, как и вчера, деловито пересчитывает свои чеки. Парнишка сосредоточенно хмурит брови и недовольно отмахивается от попыток Чимина отвлечь его, что тот наверняка делает, просто чтобы лишний раз поддразнить ребенка. И его можно понять, Чонгук выглядит до нелепого умилительно, когда строит серьезную моську.       Юнги быстро осматривает зал и коротко выдыхает, когда находит глазами широкую спину Сокджина, принимающего заказ у одного из столиков. Он поспешно отворачивается и направляется в сторону младших, когда до его ушей доносятся обрывки слов Сокджина, своим медовым и вкрадчивым голосом, который он использует при общении с гостями, расхваливающего одно из блюд меню. У Юнги невольно мелькает мысль, что с таким актерским талантом и умением на ходу сочинять дифирамбы самым обыденным вещам Сокджину нужно было идти продавать машины или работать каким-нибудь риелтором.       Когда Юнги подходит к столику младших, он невозмутимо игнорирует вопросительно склонившего голову Тэхена и оценивающе-удивленный взгляд Чимина, которым парень осматривает его с ног до головы, и просто похлопывает Чонгука по плечу. На этот раз помягче и осторожнее, чтобы не напугать парнишку. Чонгук все равно вздрагивает и спешно поворачивает голову, чтобы посмотреть на него широко раскрытыми глазами, но сегодня он хотя бы не подпрыгивает испуганным кроликом, так что Юнги считает, что сделал все, что мог.       Он немного виновато покачивает головой и засовывает руки в карманы куртки Сокджина. Это должно быть странно – то, насколько комфортно он чувствует себя в чужой вещи, которая к тому же больше ему на пару размеров. Это должно быть неудобно и смущающе, но Юнги не чувствует ничего подобного, и он не уверен, как именно должен себя чувствовать по этому поводу.       - Ох, это ты, Юнги-хен, - с облегчением выдыхает Чонгук, он чуть кривовато улыбается в знак приветствия и вновь принимается считать свои чеки. – Я сейчас закончу. На улице отвратная погода, видимость ужасная, так что не гони сильно, - он протягивает Юнги шлем, который до этого поставил на столик Чимина и Тэхена, и сумку с переносным терминалом. Юнги благодарно кивает ему и привычным движением закрепляет сумку на поясе.       Он хмурится, когда видит, как хитро сощурились глаза внимательно наблюдающего за ним Чимина. Из-за этого они напоминают очаровательные полумесяцы, но Юнги ощущает, как сразу же бессознательно напрягается под этим взглядом. Как бы очаровательно Чимин ни выглядел, каким бы отзывчивым и заботливым ни был по отношению ко всем вокруг, иногда этот парень ничего не мог поделать со своей демонической искоркой, так любившей смущать других.       - О, это куртка Джин-хена? – елейным и максимально невинным тоном интересуется Чимин. И Юнги делает то, что, по его мнению, является единственно верным способом охладить интерес Чимина и свести уровень неловкости всей этой ситуации до минимума. Способ, до которого он вчера не додумался, потому что его голова была занята немного другими мыслями.       Юнги спокойно кивает с таким видом, словно они с Сокджином обмениваются одеждой каждый день, и принимается как бы между делом поправлять сумку. Он чуть недовольно хмурится и поводит плечами, когда ощущает болезненное покалывание в «больном» плече, вызывающее короткую вспышку тупой и тянущей боли, что ощущается им словно далекое, но все равно не очень приятное эхо. Оно проходит очень быстро и оставляет Юнги в легкой растерянности, потому что он не может понять, что могло бы его вызвать. Однако, это далеко не самое странное, что произошло с ним за весь этот день, так что он решает подумать об этом как-нибудь позже.       - Он решил, что одна кожаная куртка может спасти меня от дождя, - поняв, что молчал слишком долго, проговаривает Юнги. Он неопределенно покачивает головой, будто очень сомневаясь в этом утверждении, что правда, на самом деле. Он знает, что куртка Сокджина не защитит его от непогоды. Проверенно вчерашним днем. – Но, думаю, это лучше, чем ничего. Надеюсь, она реально волшебная и завтра я не свалюсь с простудой и, как последний мудак, не заставлю Чонгука работать в одиночку, - заключает он.       Тэхен с Чимином многозначительно переглядываются, но Юнги не может уловить, о чем эти двое переговариваются по своей телепатической связи. Он почти уверен, что никто не может в такие моменты это понять.        - Ты не станешь мудаком только из-за того, что разок заболеешь, хен. И я совсем не против пару раз выйти за тебя, не понимаю, почему ты думаешь, что мне вообще нельзя перенапрягаться. К тому же, ты много раз выходил за меня, я тоже могу взять парочку твоих смен, - хмурит брови Чонгук, на его лице появляется странное выражение, нечто среднее между искренним недоумением и непониманием и почти что обидой. Ребенок, в самом деле, едва ли не дует губы, глядя на Юнги такими глазами, будто старший только что пнул его щенка. Юнги беспомощно закусывает губу и косится на Чимина с Тэхеном, безмолвно прося о помощи. Он действительно очень плох в утешении, особенно когда дело касается детей. Конечно же, эти предатели лишь спокойно разводят руками, предоставляя Юнги самому выпутываться из этой ситуации. – Я же вроде неплохо справляюсь. Или… ты думаешь иначе, хен? Ты… считаешь, что мне нельзя доверить твою работу?       Юнги нервно стискивает лямку сумки и еще сильнее прикусывает губу, потому что теперь Чонгук выглядит растерянным и грустным и, господи боже, он точно попадает в ад за то, что заставил ребенка сомневаться в собственных способностях. И хотя он процентов на девяносто уверен, что этот хитрый крольчонок просто манипулирует его эмоциями, строя печальную моську, Юнги все равно не может не почувствовать себя виноватым. Он тяжко вздыхает и недовольно взлохмачивает все еще немного влажные на кончиках волосы.       - Я знаю, что ты без труда можешь меня подменить, Чонгук, но я не хочу, чтобы ты это делал. Тебе нужно учиться, нужно немного свободного времени на встречи с друзьями, увлечения, хобби. В конце концов, это твой первый год в универе, не стоит тратить всю молодость на подработки, - стараясь не смотреть на кого-либо, проговаривает Юнги. Он не хочет звучать так устало и так печально, не хочет, чтобы в его голосе было столько сожаления, но, вероятно, он просто ничего не может поделать с этими эмоциями.       Он не может не чувствовать легкой горечи, потому что Чонгук вроде как напоминает ему того Мин Юнги, что несколько лет назад сбежал в Сеул всего с несколькими тысячами вон в кармане, полным бардаков в голове, отчаянием в сердце и пожирающей его изнутри тьмой в душе. И, конечно же, Чонгук на самом деле совсем не похож на него тогдашнего. Чонгук не сломан и не разбит, он не в отчаянии и не кидается из стороны в сторону в оголтелых попытках выжить и остаться на плаву, но одно то, что Чонгуку тоже приходится много работать, чтобы самостоятельно оплачивать счета, заставляет сердце Юнги протестующе сжиматься.       Юнги действительно очень сильно не хочет, чтобы хоть кто-нибудь из его знакомых проходил через то, через что в свое время пришлось пройти ему самому. Особенно если этот кто-то такой светлый и талантливый как этот упрямый ребенок, который в ответ на его слова недоуменно поднимает бровь, а затем уверенно и с явным облегчением расправляет плечи (слишком широкие для ребенка, по мнению Юнги) и несогласно качает головой.       - Пару раз подменив тебя, я не растрачу свою молодость, хен. Я в целом не то чтобы очень уж люблю тусоваться, да и лишние деньги мне не помешали бы. И не надо говорить, как повидавший жизнь дедуля, хен. Ты не такой старый, как Джин-хен, так что тебе еще рано учить меня мудрости, - фыркает Чонгук с вполне характерным для этого ребенка выражением, будто он не понимает, почему Юнги усложняет нечто простое и совершенно для него очевидное, но тут же испуганно вздрагивает, когда с другого конца комнаты до них доносится яростное:       - Йа! Чон Чонгук, ты кого там назвал старым? И это после всего того, что я сделал для тебя! И вообще, Юнги младше меня всего на три месяца, что вообще смешная разница, почему это только я тут старый?       Юнги не особо сильно удивляется, когда уже мгновение спустя Сокджин оказывается рядом с ними и принимается с искренним негодованием отчитывать Чонгука, глаза которого мгновенно пустеют и стекленеют, словно его мозг тут же переключается в режим автопилота. Очевидно, парнишка привык к подобным сценам, и у него уже выработалась рефлекторная реакция на возмущенного Сокджина, как и у Чимина с Тэхеном. Тэхен спокойно усмехается и принимается за свой позабытый суп, а Чимин очень выразительно закатывает глаза и едва не наворачивается со стула, настолько драматично он запрокидывает голову. Сокджин игнорирует их всех и продолжает активно жестикулировать, у Юнги же начинает рябить в глазах от всего этого мельтешения, что совсем не помогает облегчить его перманентную головную боль.              - Если эта разница ничего не значит, тогда мне не стоит называть тебя хеном? – неожиданно даже для самого себя спрашивает Юнги.       Только спустя мгновение, когда он видит, как удивленно замолкает Сокджин и как медленно поджимаются его губы, а глаза устремляются куда-то поверх плеча Юнги в явной попытке избежать зрительного контакта, стоит только их взглядам встретиться, он понимает, что произнес это вслух. Юнги часто-часто моргает, руки, которые он держит в карманах, сжимаются в кулаки, и он чувствует себя невероятно глупо, но огромным усилием воли ему все же удается сохранить невозмутимое лицо. Если он покажет, насколько сам сбит с толку своими словами, ситуация из просто забавной превратится в по-настоящему неловкую.       - Я не говорил, что она ничего не значит. Я сказал, что она смешна, а не то, что ее можно игнорировать, - Юнги видит, как поспешно Сокджин облизывает губы, как нервно бегают его глаза, и, честно говоря, он не совсем понимает, почему старший волнуется в этот момент, но Сокджин похоже обладает довольно неудобной особенностью. Его волнение может быть заразительно. – Не смешивай разговор о возрасте с разговором о старшинстве. И ты уже согласился называть меня своим хеном, даже не думай, что так просто сможешь дать заднюю!       Во время произнесения всей этой речи Сокджин настолько приходит в себя, что под ее конец уже принимается в свойственной ему манере возмущенно тараторить и даже обвиняюще тыкает пальцем в Юнги, награждая его притворно-сердитым взглядом, который заставляет Юнги невольно улыбнуться.       - Ох, какая жалость, а я-то уже понадеялся, - проговаривает Юнги, с сожалением покачивая головой.       Он ждет пару секунд, но, когда Сокджин никак не реагирует, вопросительно склоняет голову к плечу и смотрит на парня. Сокджин почему-то пялится на него, широко раскрыв глаза, у Юнги даже мелькает мысль, не сделал ли он чего-то странного, что могло бы вызвать такую реакцию, но она тут же растворяется, потому что Чимин так громко фыркает, что, кажется, привлекает внимание всех, кто находится в этот момент в зале.       - Господи, хены, ну не перед моим кимчи-чигэ, пожалуйста, - со страдальческой миной стонет он, но тут же глухо ойкает и морщится. Судя по обиженному взгляду, каким он награждает Тэхена, который даже не поднимает головы от своей плошки и невозмутимо продолжает хлебать свой суп, он только что получил очень красноречивый сигнал заткнуться.       Юнги вопросительно поднимает бровь, но не успевает ничего спросить.       - Йа! Чон Чонгук не думай, что можешь так просто взять и сбежать! Мы еще с тобой не закончили! – кричит вслед убежавшему под шумок парнишке Сокджин, но тут же смущенно втягивает голову в плечи и зажимает рот рукой, когда понимает, что был слишком громким и привлек к себе внимание посетителей.       Он с немного нервной и извиняющейся улыбкой принимается раскланиваться перед гостями и поспешно пятиться в сторону кухни, где скрылся Чонгук. Юнги провожает его спину задумчивым взглядом и невольно усмехается  себе под нос. Уши этого парня, кажется, вот-вот воспламенятся, настолько они красные.            Сегодня, собираясь перед выездом, он не особо торопится. С одной стороны, чем быстрее он разберется с работой, тем быстрее закончится этот день, с другой же… чем больше времени он проведет в ресторане, тем меньше его шансы пересечься с той злополучной машиной и вновь ощутить ту боль, одно воспоминание о которой заставляет его кожу покрыться неприятными мурашками. Юнги хорошо помнит место аварии, но вот время… разве что только приблизительно. И хотя Юнги вообще не планирует сегодня соваться в тот район, где она произошла (или только должна произойти), каждый раз, когда он мыслями возвращается к тем коротким обрывкам произошедшего, что остались в его сознании, его внутренности сжимает и скручивает ледяная лапа уже пережитого, но от этого не менее острого и сковывающего изнутри ужаса.       Весь этот чертов день он так сильно старался не думать об этой аварии, что теперь, когда до нее остался всего час с небольшим или около того, все то напряжение, которое Юнги игнорировал с самого пробуждения, весь этот спрессованный и тщательно запрятанный им самим страх, медленно выползают на свободу и наполняют душу и тело Юнги, отравляя его, заставляя его пальцы мелко трястись, его разум и мысли блуждать, а сердце беспокойно и неконтролируемо быстро стучать. Это неприятные ощущения, и Юнги они не нравятся от слова совсем, как минимум, потому что он ненавидит бояться и терять контроль, но и окончательно подавить их ему не удается. Они оказываются на удивление сильны.        - Юнги-я, все в порядке? Ты плохо себя чувствуешь?       Юнги вздрагивает, когда ощущает мягкое, но все равно настойчивое прикосновение к своему плечу.       Он поднимает голову и видит перед собой Сокджина, который внимательно смотрит на него своими теплыми карими глазами, в беспокойстве хмурит густые брови и касается его самыми кончиками пальцев. Словно опасается, что Юнги может быть неприятен даже такой минимальный физический контакт.       Юнги замедленно моргает, на мгновение теряясь в этих глазах и невольно про себя удивляясь тому, что прежде не знал, что они могут обладать почти гипнотическим эффектом, а затем осторожно сглатывает и мысленно отвешивает себе парочку отрезвляющих оплеух. Сокджин слишком красив, поэтому такое пристальное внимание с его стороны на всякого подействовало бы немного опьяняюще. Это, конечно же, все равно не повод настолько откровенно выпадать из реальности, глядя на него, но, определенно, это довольно весомое оправдание.       Юнги поспешно отводит взгляд в сторону и неловко откашливается, в горле неожиданно становится сухо. Сокджин слишком добр к нему. Что вчера, что сегодня. С непривычки подобное обращение сбивает Юнги с толку. Очень многое в действиях Сокджина и в его реакциях сбивает Юнги с толку.       Если так подумать, так было всегда. Сокджин всегда сбивал его с толку и заставлял гадать, что именно значит та или иная его глупая шутка или неоднозначная фраза. Юнги приходилось постоянно гадать, когда Сокджин серьезен, а когда просто дурачится, хочет ли он реально сблизиться с Юнги или же ему комфортнее держаться на расстоянии простого относительно поверхностного знакомства. Сокджин действительно мастер давать смешанные сигналы, что вкупе с его, видимо, природной необходимостью заботиться о других, очень часто вводит в заблуждение.       И на самом деле, это одна из множества причин, почему Юнги всегда старался держаться от Ким Сокджина подальше. Потому что Юнги не поклонник шарад и ему просто некогда заниматься расшифровкой мотивов этого человека. Юнги с трудом удается справляться и держать под контролем собственный разум, у него нет лишних сил на попытки понять, как работает мозг такого странного человека, как Ким Сокджин.       Но… когда Сокджин смотрит на него с таким искренним беспокойством и участием, Юнги с недовольством понимает, что колеблется. Сокджин постоянно заставляет его колебаться своими спонтанными и неловкими актами доброты, и, если раньше эта его способность, о чудодейственном эффекте которой старший, похоже, не имеет ни малейшего представления, раздражала Юнги, то сегодня он слишком вымотан, чтобы задавать вопросом, почему Сокджин все это делает. Возможно… сегодня это и не имеет никакого значения.       - Просто немного устал, - выдыхает Юнги небрежно, после чего продолжает загружать термосумку пакетами с заказами.       На кухне привычно жарко, ярко и громко, отец Тэхена занят готовкой, а его мать сервировкой блюд и упаковкой заказов, они едва успевают кивнуть Юнги в знак приветствия и перекинуться с ним парой слов, настолько у них много дел, и обычно Юнги старается как можно быстрее приступить к своим обязанностям, чтобы не тормозить работу этого места, но сегодня ему довольно сложно заставить себя двигаться чуть быстрее улитки.       Похоже, его ответ совсем не убеждает Сокджина, который хмурится только сильнее. Юнги чувствует, как старший чуть крепче сжимает его плечо, видит, как поджимаются губы парня, он явно хочет сказать что-то, но, в конце концов, лишь задумчиво покачивает головой и медленно, будто неохотно опускает руку, не в первый раз за этот день оставляя на коже Юнги фантомное тепло своего прикосновения. Уже на пару раз больше, чем вчера. Сегодня Сокджин касается его чаще. Юнги понятия не имеет, зачем вообще считает.       - Тебе… нужно хотя бы иногда спать, Юнги-чи. Слышал, ничто так не красит человека, как здоровый, восьмичасовой сон, - своим легким, привычно-шутливым тоном произносит Сокджин, поспешно засовывая руки в карманы фартука. Движение получается каким-то дерганным и нервным, словно парень сам не знает, что ему делать со своими конечностями, поэтому просто прячет их.       - Мне всегда говорили, что аристократическая бледность и мешки под глазами – это моя фишка, - пожимает плечами Юнги, позволяя уголкам своих губ чуть приподняться.       Его руки все еще едва заметно дрожат, и его мутит из-за мысли, что ему скоро вновь придется сесть за руль скутера, но разговор с Сокджином действительно помогает. Впервые то, насколько Сокджин сам по себе отвлекающий, не действует Юнги на нервы и работает ему на пользу. Юнги никогда прежде не думал, что однажды будет благодарен Сокджину за эту его странную и надоедливую потребность приставать к нему со своими шутками и отвлекать от работы.         - Уверен, эти люди просто ни разу не видели тебя выспавшимся. Интересно, есть ли вообще в этом мире хоть кто-то, кто видел тебя бодрым? Иногда мне кажется, Юнги-чи, что ты уже родился усталым и недовольным, - Сокджин громко смеется, когда Юнги награждает его в ответ одним из своим фирменных пустых взглядов, и даже довольно хлопает в ладоши, словно именно такой реакции он и ожидал.       - Иногда мне тоже так кажется, - дождавшись, пока Сокджин досмеется, спокойно проговаривает Юнги и закрывает сумку.       Старший вновь хмурится, явно уловив равнодушные, но серьезные нотки в голосе Юнги, которые, похоже, ему совсем не нравятся.       - Юнги… все действительно в порядке? Ты… сам не свой сегодня.       Сокджин немного нерешительно склоняет голову к плечу, но продолжает внимательно и обеспокоенно рассматривать Юнги и вглядываться в его лицо, что уже, учитывая проблемы этого парня с удержанием зрительного контакта, красноречиво говорит о том, насколько он, в самом деле… волнуется за Юнги.       Юнги чувствует, как сами собой начинают подрагивать уголки его губ, чувствует, как это понимание смущенным теплом растекается в его груди, развеивая ту гремучую смесь из ужаса и затаенной паники, что обволакивала его внутренности до этого мгновения. Они с Сокджином не близки, они даже не друзья и они ничего друг о друге не знают, помимо имен, возраста, места работы и парочки мало что значащих привычек, но Юнги неожиданно обнаруживает, что ему с очень большим трудом удается сдержать распирающий его изнутри легкий и мягкий смех, шипучим довольством разливающийся по его венам, словно какое-то дорогой сорт шампанского, фанатом которого Юнги никогда не был.       Обычно Юнги не любит, заставлять других людей волноваться за себя, но почему-то, когда это делает Сокджин, его, вопреки обыкновению, не прошивает привычными виной и чуть приглушенным недовольством самим собой. Осознание, что Сокджин беспокоится о нем… почти что согревает. И в любой другой день это бы сильно насторожило Юнги, но сегодня у него есть проблемы посерьезнее и масштабнее, так что он не зацикливается на этом понимании.       - Сегодня очень странный день, хен. Я… может, я расскажу тебе, если вернусь, - говорит Юнги, осторожно подбирая слова, он не хочет заставлять Сокджина по-настоящему беспокоиться, но, видимо, он, наоборот, добивается именно этого, раз парень настороженно подбирается, а лицо его искажается от недоумения.       - Если? Что значит… - начинает он, но Юнги невозмутимо перебивает его, бессовестно меняя тему.       - Это… еще раз спасибо, хен, - Юнги неопределенно поводит рукой в воздухе, выразительно указывая на рукав куртки Сокджина. Он чувствует, как жар опаляет его скулы, но все равно заставляет себя продолжить: - Это не спасет меня от дождя, но все равно, спасибо.       - Йааа, Юнги-я, вот теперь ты действительно начинаешь меня пугать, - как-то полузадушено выдыхает Сокджин, он поспешно отводит взгляд в сторону и принимается растирать стремительно наливающуюся красным шею, кажется, еще немного и он просто-напросто сбежит, настолько ему неловко.       Юнги против воли усмехается, это все еще забавно – наблюдать за стремительными переключениями Сокджина из «публичного» режима в «приватный». В одно мгновение он может быть уверенным, шумным и энергичным, но стоит только хоть немного смутить его, как он уже не может смотреть собеседнику в глаза. Прежде Юнги не замечал за ним подобной особенности.        - Кстати, вот, возьми, Юнги-я. Как хороший хен, я не могу допустить, чтобы ты заболел. Так что вот, - Сокджин как-то дергано поводит плечами и вытаскивает из кармана своего форменного фартука грелку для рук с улыбающейся рожицей, явно второпях нарисованной на ней розовым фломастером. Несколько секунд Юнги просто бессмысленно пялится на пакетик размером с ладонь, что заставляет Сокджина начать неловко и требовательно размахивать своей протянутой рукой в воздухе, явно побуждая поскорее принять его подарок. Когда и на это замерший Юнги не реагирует, парень тяжко вздыхает. – Йаа, я тут пытаюсь совершить благородной поступок и позаботиться о своем тонсэне, так что, будь добр, Юнги-чи, прояви уважение к моим усилиям, - он драматично запрокидывает голову, но при этом все также намеренно не смотрит Юнги в глаза.       Юнги хочет сказать Сокджину, что ему не обязательно делать все это, что он и без того сделал больше, чем следовал бы, что они даже не настолько близки, и Сокджину не стоит воспринимать свой статус хена в их отношениях настолько серьезно. Хотя бы потому что Юнги не может до конца понять, насколько серьезно Сокджин в действительности относится к подобным вещам.       Он хочет сказать, что Сокджин не обязан на самом деле заботиться или беспокоиться о нем. Не только потому что они не друзья и даже не совсем коллеги. Он хочет сказать, что Сокджин вообще ничего ему не должен. Что он может справиться со всем: и с удушающей и придавливающей его к земле усталостью, из-за которой ему постоянно кажется, что он задыхается, и с затаенным недовольством и раздражением тем, что с ним делает жизнь, и с привычной ненавистью к себе, что никогда на самом деле не покидала его грудь, несмотря на все сеансы психотерапии, оплаченные в свое время его матерью, и даже с этим чертовым повторяющимся днем.       Юнги может справиться с этим так же, как справлялся со всем, что подкидывала ему судьба. Молча и в одиночестве.        Юнги хочет сказать хоть что-нибудь из этого, потому что он должен донести до этого странного парня, что ему нужно прекратить быть таким добрым, но в итоге не говорит ничего.       В итоге он просто берет грелку в руки, отрывисто кивает в знак благодарности, перекинув лямку термосумки через плечо, быстрым шагом выходит из кухни и едва ли не бегом преодолевает основной зал, позабыв попрощаться с младшими. В итоге он просто делает то, что делает всегда в тех случаях, когда какая-то часть его сознания понимает, что просто не может справиться с той или иной ситуацией.       Он сбегает.       И говорит себе, что вернется к этому разговору позже.       Выживет и обязательно вернется.

***

      Холодной ветер недружелюбно бьет его по горящему лицу, стоит ему оказаться на улице, и это немного приводит Юнги в чувство и заставляет сосредоточиться не на сбивающих с толку действиях одного конкретного человека, а на более насущной и важной на данный момент проблеме. Юнги быстро смаргивает и переводит взгляд на дожидающийся его скутер. Его тело прошивает неконтролируемая судорога, в ушах вновь слишком отчетливым эхом звучит визг автомобильных шин, а голова наливается болью, что заставляется его поморщиться. Юнги крепко сжимает лямку термосумки и поспешно прислоняется спиной к стене.       Он пытается заставить себя сделать глубокий вдох, но его легкие отказываются расправляться, все его тело буквально кричит ему, что ни за что не сядет за руль этой штуки. Не тогда, когда воспоминания о пережитой аварии настолько свежи в его памяти. Не тогда, когда он все еще не чувствует своего плеча, а головная боль, вызванная воспоминаниями, сдавливает его черепную коробку, словно пытаясь раздробить ее. Не тогда, когда только вчера он валялся на мокром от дождя асфальте и истерично хватался за ускользающие ошметки сознания в бессмысленных попытках осмыслить, что его сбила машина.       Юнги не может быть уверенным на все сто процентов, что это, в самом деле, с ним произошло. Он не знает, что именно является реальностью – вчерашний день или сегодняшний, или же оба они лишь плод его не совсем здорового разума, но у его тела явно не возникает никаких проблем с нахождением ответов на этот вопрос. Для его тела испытанная им боль – более чем реальна. И оно не хочет испытывать ее вновь. И Юнги, честно, отлично понимает его и даже ту бьющуюся в панике часть своего сознания, которая сейчас так услужливо воспроизводит у него перед глазами отрывки наезда, пытаясь напомнить ему, почему двухколесные транспортные средства – не то, чем ему стоит пользоваться ближайшие лет десять.       Он все понимает.       Он бы соврал, если бы сказал, что не боится боли. Он привык к постоянной головной боли, к участившимся из-за извечной бессонницы приступам мигрени, растягивающимся на дни или даже недели, привык к тянущей ломоте в мышцах, что достается ему в награду за переработки, привык к рези в уставших глазах и вечной слабости из-за недосыпа и недоедания. Юнги привык к боли, что приходит вместе с переутомлением, но вот острая и злорадная боль от столкновения головы с асфальтом? Нет, так же, как и его тело, Юнги не привык к подобному и не может не содрогнуться, вспомнив, как именно она ощущается.       Юнги боится боли, хотя бы потому что в этом плане он все еще вполне себе адекватный человек и не до конца утратил то, что люди обычно называют инстинктом самосохранения. Даже если тот же Намджун или Хосок готовы были бы поспорить с этим его утверждением. Юнги боится боли, но он не может провести весь вечер, стоя под навесом у входа в ресторан, пялясь на чертов скутер и ловя ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Он не может позволить страху перед болью руководить его поступками и жизнью.       Никому и ничему, с тех самых пор как он оказался в Сеуле, Юнги не позволял подобной вольности.       К тому же… Юнги пообещал себе, что это не повторится, что он сделает все, чтобы избежать этого столкновения и что он вернется сегодня домой целым и невредимым, и тот факт, что его собственное тело не доверяет ему, просто выводит Юнги из себя. Потому что Юнги не может контролировать очень многие вещи в своей жизни, даже если он не всегда способен до конца смириться с этим фактом. Он знает, что существуют обстоятельства, на которые он никак не может повлиять, которые никак не может изменить. И именно поэтому он не может позволить себе утратить контроль над тем немногим, что находится только в его власти и ни в чьей больше.       Он не может позволить себе утратить контроль над своим телом, своими желаниями или разумом. Не после того, как однажды он уже позволил себе подобную беспечность, последствия которой до сих пор назойливо преследуют его в спутанных кошмарах и невольно мелькают в слишком честных текстах его песен.        Так что Юнги обращается к проверенному и самому эффективному способу возвращения контроля над собой. Он злится. Это нерационально - злиться на вполне естественную реакцию организма, но Юнги на самом деле все равно, что там рационально, а что нет. Он проживает этот день во второй раз, давно пора признать, что логика и рациональность – теперь не самые надежные ему товарищи и, возможно, они – не то, чем ему сегодня стоит руководствоваться.       По крайней мере, на такие вещи, как злость, всегда можно положиться. Юнги не понаслышке знает, что такая простая и сильная эмоция, как злость, бывает очень даже полезна в таких вот ситуациях. Потому что она побуждает действовать и идти вперед тогда, когда все остальные чувства требуют обратного, она заряжает силой, в моменты, когда ей больше просто неоткуда взяться.       Будучи упрямым человеком, Юнги нравится злость. Это чистая эмоция, которая всегда помогала ему победить страх и в максимально короткие сроки вновь обрести власть над своим телом, мыслями и чувствами. Если многих злость ослепляла, Юнги она придавала ясности и возвращала контроль.       И сейчас, когда она вновь приходит ему на помощь, опаляя полным негодования огнем его вены и заставляя тело оторваться от кирпичной стены и подойти-таки к скутеру, Юнги очень ей благодарен. Потому что ему нужно сесть за эту чертову штуку, ему нужно это сделать потому что… это важно – доказать самому себе, своему сознанию и своему телу, что, независимо от того, произошла ли эта авария на самом деле или нет, независимо от того, насколько это был страшный и сокрушительный опыт, он может с этим справиться.       Что даже с этим Юнги в силах справиться.       Он осторожно прикасается к рулю и медленно проводит по нему кончиками пальцев, невозмутимо игнорируя то, как сильно трясется его рука в процессе. Резина обдает его пальцы холодом, и хотя он знает, что это всего лишь оставшиеся после поездки Чонгука капли дождя впиваются в его кожу, Юнги все равно вздрагивает. Да, точно… когда он выехал на дорогу вчера, руль был таким же холодным и мокрым.       Юнги поспешно достает из кармана согревающий пакет и осторожно мнет его в руке. Он делает это почти на автомате, ему просто нужно срочно стряхнуть это слишком яркое тактильное воспоминание, пока оно не запустило в его голове цепочку образов, что заставили бы его вновь запаниковать. Юнги приходится мысленно строго прикрикнуть на самого себя, напомнив, что он и без того слишком долго без толку простоял перед дверями ресторана и у него просто нет времени на еще один круг самоуговоров. Он либо уезжает, либо… уезжает, но на пару минут позже.       Он не знает, весь этот повторяющийся день – просто какой-то сбой в мироздании, у которого нет и не будет логического объяснения, слишком правдоподобная и яркая галлюцинация в его голове или же мистический второй шанс, который небеса (или что там отвечает за судьбу) даровали ему, Юнги действительно этого не знает, но зато он точно знает, что не сможет во всем этом разобраться, если не сядет за этот дурацкий скутер.       Этот день был самым обычным паршивым днем из бесконечной череды привычных для Юнги в своей паршивости дней, до тех самых пор, пока не произошла это чертова авария. После же, этот день по-настоящему стал отвратительным. Так что очевидно, что авария – ключевой момент, который, возможно, и запустил весь этот до нелепости искаженный день сурка. Так что, может быть, если убрать его из уравнения, все вернется к норме, и завтра, когда он проснется, будет уже тот самый паршивый четверг, который, по идее, он должен был пережить сегодня.       Либо же Юнги на все сто процентов убедится, что влип гораздо сильнее, чем предполагал изначально.       Юнги с трудом сглатывает пересохшим от всех этих мыслей горлом и твердо запрещает себе до конца этого дня возвращаться к ним, потому что они совсем никак ему сейчас не помогают. Его собственные мысли вообще не часто бывают для него хорошими помощниками, а в подобных ситуациях, когда он совсем не понимает, что за чертовщина происходит и что ему со всем этим делать, они и вовсе становятся для него самыми злейшими врагами. Поэтому Юнги отмахивается от них и на всякий случай вообще запрещает себе думать ближайшие несколько часов, привычными движениями закрепляет термосумку и усаживается на скутер.       Немного отогревшиеся руки пробивает предательская дрожь, с которой Юнги ничего не может поделать, поэтому он досадливо закусывает губу и упрямо сжимает руль так крепко, насколько только может. Если его тело не будет его слушаться, если оно не успокоится и не перестанет переживать снова и снова весь ужас и всю боль, которую ему пришлось ощутить вчера и сегодня утром, Юнги не нужна будет помощь какого-то близорукого водителя, чтобы попасть в аварию. Он сам ее себе устроит такими темпами.       Он на несколько секунд закрывает глаза, медленно считает про себя до десяти, после чего делает глубокий вдох через нос, а затем такой же осторожный и глубокий выдох через рот. Юнги повторяет этот нехитрый ритуал несколько раз, пока не ощущает, что его сердцебиение неохотно, но замедляется. Все еще недостаточно, чтобы это можно было назвать нормой, но все же лучше, чем было. Только после этого он неторопливо разжимает пальцы, а затем быстро вновь сжимает их на ручках руля, настолько крепко, что костяшки на его руках белеют. Это несильно, но помогает, мозг ненадолго отвлекается от того факта, что он сидит за рулем штуки, которую вел вчера, когда попал в аварию, и сосредотачивается на этих бессмысленных, но интенсивных движениях.       Юнги невольно усмехается и посылает мысленную благодарность своему психотерапевту. Хоть в свое время Юнги и делал вид, что слушает его вполуха, некоторые нехитрые приемчики доктора применялись им на практике гораздо чаще, чем Юнги готов был признать.       Он заводит скутер и, наконец, спустя почти что вечность, выезжает на дорогу. Первые полчаса даются непросто, потому что тело Юнги не особо желает сотрудничать, и оно явно уверено, что Юнги вознамерился убить их обоих. Юнги приходится прилагать много усилий, чтобы скутер под его управлением не вилял из стороны в сторону и не совершал другие безумные маневры. И не то чтобы он оправдывался, но ему, определенно, было бы в разы проще, если бы не чертов дождь. Мокрые дороги и отвратительная видимость – не самые лучшие помощники, когда руль у тебя в руках ходит ходуном.       Юнги приходится делать довольно частые остановки, чтобы перевести дух и дать своему паникующему при виде любой проезжающей мимо машины сердцу короткую передышку и заодно протереть рукавом забрызганный дождевым крошевом визор шлема. Так что первый свой заказ он доставляет с большим опозданием, за что ему приходится долго и вежливо извиняться перед заказчиком, что, возможно, не заняло бы так много времени, если бы его голос не звучал так отстраненно и равнодушно, но тут уж Юнги ничего не мог поделать. Борьба с собственным мозгом к этому моменту уже окончательно вымотала его, даже на элементарную вежливость у него просто не осталось сил. К счастью, за следующий час Юнги удается почти полностью вернуть себе контроль и остальные заказы развозятся им без особых происшествий, один раз он не совсем удачно вписывается в поворот, что чуть не доводит его до тахикардии, но это по большей части вина гребанного дождя и мокрой дороги.       На этот раз Юнги не заезжает в магазин за перекусом и, как и обещал себе, держится за несколько кварталов от того места, где произошла вчерашняя авария. Из-за этого ему приходится сделать порядочный крюк, подъезжая к своему последнему за этот заезд адресу, но не то чтобы Юнги было до этого дело. Он был больше озабочен попытками успокоить собственное паникующее сознание, заставлявшее его истерично выворачивать руль при виде любой машины хотя бы отдаленно похожей на ту, что врезалась в него вчера.       Передав последний заказ – две порции чанджанмёна и коробка острой курочки по акции – Юнги выходит на улицу и останавливается под козырьком одного из нескольких подъездов типичного безликого и огромного многоквартирного дома, больше напоминающего правильной формы, но некрасивую коробку, которых в этом новомодном спальном районе оказывается полным-полно. Даже та разваливающаяся на глазах древность, в которой обитает Юнги, лучше этого сомнительного достижения современного прогресса со стерильно чистыми лифтами, в чьих зеркальных дверях и стенах можно рассмотреть каждый прыщик на своем лице. По крайней мере, его гадюшник выглядит как место, где могут жить реальные люди. И, если так подумать, оно чем-то очень отдаленно напоминает Юнги дом, в котором он жил в детстве с родителями и братом, и не то чтобы он был очень уж сентиментален, но, когда живешь один в таком огромном и неприветливом городе, как Сеул, подобная мелочь самую каплю, но утешает.       Он снимает с головы шлем и невольно поеживается, ощутив прикосновение ледяных лап пропитанного влагой ветра к шее и лицу, а затем чуть щурится, глядя на темное небо. Уже успело стемнеть. Когда вчера его сбила машина, было еще не настолько темно. Юнги не запомнил точно, во сколько это произошло (он не думал, что ему нужно обращать особое внимание на время, о чем не может не жалеть сейчас), но он почти уверен, что вчера в этот час уже обнимался с асфальтом, что означает...       Юнги вздрагивает и достает телефон из кармана, чтобы проверить время. Попутно он задевает рукой грелку, которая все это время нагревала ему бок, и чуть блекло улыбается краем губ. За последние почти два часа он продрог до костей, куртка Сокджина, хоть и худо-бедно спасала от дождя, но не помогала от ветра и противных капель, что стекали со шлема ему за шиворот и жалили ледяными иглами, но эта маленькая штука действительно делала эти часы не такими уж и невыносимыми. И Юнги почти даже не чувствует раздражения из-за необходимости признать это.       Эти два с лишним часа он был слишком сосредоточен на своих попытках не оказаться на капоте чужого автомобиля и привести эту куртку ее непосредственному владельцу в целости и сохранности, так что сейчас у него нет ни сил, ни желания прогонять теплом разливающуюся по его венам благодарность. Юнги содрогается всем телом, когда представляет, сколько полных драматизма причитаний мог бы услышать от Сокджина, если бы все же прокатился сегодня в его куртке по грязной дороге и заляпал ее своей кровью. Возможно, Юнги предпочел бы самостоятельно кинуться под машину, чем слушать все это.       Экран телефона ослепляет его на мгновение ярким светом, который заставляет Юнги зажмуриться и спешно проморгаться, после чего ему удается разглядеть оповещение о семи пропущенных звонках, что висит непрочитанным с обеда, несколько сообщений из ресторана, Юнги еще вчера успел их просмотреть, так что знает их содержание, и, что сильно его удивляет, сообщения от Намджуна. Это что-то новенькое, вчера ничего подобного точно не было.       Юнги удивленно склоняет голову к плечу и открывает их с младшим переписку.       Рэпмон       Хен, хочу тебя предупредить, что мы с Хоби сейчас в твоей квартире, и он очень решительно настроен дождаться тебя.       Он даже купил пиво и продукты и сказал, что сам приготовит ужин.       Если ты не придешь ночевать, он, скорее всего, соорудит себе шалаш посреди твоей кухни.       Юнги невольно фыркает себе под нос и медленно с некоторым недоверием качает головой. Это насколько же сильно он сегодня напугал Хосока, что тот решил оккупировать его квартиру и взять в заложники Намджуна? Хотя он уверен, что Намджун не был особо против, возможно, они даже действуют заодно. Наверняка, Хосок уже ввел Джуна в курс дела, и теперь дома его поджидает спонтанно организованная, но от этого не менее подлая засада.       Юнги в задумчивости кусает нижнюю губу и мысленно пытается понять, что именно чувствует по этому поводу. Он немного недоволен, по большей части самим собой, потому что заставил своих тонсэнов волноваться за себя, отчасти раздражен, потому что ему не нравится, когда в его жизнь вмешиваются тем или иным образом, пусть даже это и делают те, кого он любит, но в основном… он в каком-то роде даже тронут.       Вероятно, до этого самого дня, замотавшись в бесконечном замкнутом круге из подработок, обрывистой учебы и попыток урвать от положенного ему времени на сон хотя бы несколько часов на написание музыки, Юнги не осознавал, что не совсем один. Что рядом с ним есть люди, которым не все равно, которые искренне волнуются за него и готовы поддержать его.       Юнги всегда знал, что Хосок с Намджуном замечательные люди, он никогда в этом не сомневался, просто… это так непривычно. Что кто-то может действительно заботиться о нем. У Юнги всегда были проблемы… с построением искренних и глубоких связей, он никогда не умел этого делать. И, кажется, с возрастом дела его в этом плане стали только хуже, поэтому он все еще не знает точно, как себя вести с теми, кто, в самом деле, о нем беспокоится.       Юнги медленно качает головой, еще раз скользит взглядом по сообщениям Намджуна, поудобнее перехватывает шлем и принимается печатать ответ. Если часы не врут, то Намджун сейчас как раз должен быть относительно свободен.

Вы

У меня на кухне тараканы. Хосок не сможет там спать.

И сам не смей подходить к ней.

У меня нет денег ни на новую посуду, ни на новую кухню,

ни на твои больничные счета, Джун-а.

      Юнги передергивает плечами, когда невольно вспоминает, как однажды Намджун чуть не оттяпал себя полпальца, пока пытался нарезать морковь, или как это гениальное недоразумение едва не устроило пожар в барбекю-ресторанчике. После этого случая им всем троим запретили в нем появляться, из-за чего Хосок до сих пор ныл и сокрушался, стоило ему только как следует набраться. Хоби нравилось это место, и он искренне верил, что мясо там самое лучшее во всем Сеуле и запрещать им всем посещать это место только из-за того, что в тот злополучный день они были за одним с Намджуном столиком, казалось ему самым несправедливым и жестоким наказанием на свете.       Пока Юнги ждет ответа, он еще раз проверяет время, просто чтобы убедиться, что вчерашняя авария уже должна была произойти. Экран телефона услужливо показывает ему десять минут восьмого и эта цифра заставляет пружиной стянутое в его груди напряжение, о существовании которого он пусть и подозревал, но не позволял себе думать, распрямиться и вырваться из него протяжным и долгим выдохом, вместе с которым он, по ощущениям, выдыхает часть легких. Юнги чувствует такое необъятное и оглушительное облегчение, что даже невольно покачивается, у него немного кружится голова и ему приходится хорошенько встряхнуть ею, чтобы вернуть своему зрению четкость.       Это хорошо. Его не сбила машина и он получил сообщение от Намджуна, которое вчера не получал или не успел получить.       Это хорошо, но Юнги не думает, что может позволить себе расслабиться.       Просто… мало ли что.       Раньше он был уверен, что один и тот же день не может повторяться и подобная чушь работает только в фильмах и сериалах, но весь сегодняшний день очень сильно пошатнул его веру в то, что Юнги всю жизнь считал непреложной истиной. Так что было бы очень странно, если бы он так просто поверил, что находится теперь в полной безопасности. Кто знает, может, время играет не такую уж и важную роль, и эта чертова авария может произойти в любой момент и в любом месте? Может, это что-то вроде какой-то насмешки вселенной и это событие неизбежно по своей природе? Теперь, когда Юнги почти прожил один и тот же день дважды, он просто не знает, по каким законам работает этот мир на самом деле. Или по каким законам работает эта реальность, которая окружает его на данный момент. Он просто уже ни в чем не может быть уверен.       Юнги отвлекается от своих мыслей, опять наполняющих его тело напряжением и нездоровой тревогой, когда его телефон коротко вибрирует, оповещая о получении нового сообщения.       Рэпмон       Хосок уже пообещал оставить меня без ужина, если я хотя бы посмотрю в сторону плиты.       Я и так не стал бы ничего трогать на твоей кухне, хен. Я же не самоубийца.       И у тебя, правда, тараканы?       Просто Хоби тут немного сходит с ума от этой новости.       Предупреждаю сразу, если он упадет в обморок от страха, мне придется подойти к кухне, даже если я этого не хочу, и тогда вы оба будете ответственны за возможные последствия.       Юнги усмехается краем губ и медленно качает головой. На самом деле, он никогда не переставал задаваться вопросом, каким именно образом Намджун с Хосоком оказались в его жизни. То есть… он, конечно, помнит, как они познакомились и при каких обстоятельствах стали общаться. Точнее, при каких обстоятельствах он познакомился с начинающим андерграундным рэпером Ranch Randa, тогда только-только закончившим школу, и как к ним потом едва ли не приклеился возникший буквально из ниоткуда неугомонный вихрь J-Hope. Но Юнги даже спустя несколько лет не перестает задаваться вполне закономерным вопросом - почему эти двое до сих пор с ним.       Юнги действительно не может этого понять, потому что знает, что не умеет ни располагать к себе людей, ни тем более удерживать их с собой рядом. И он знает, что с его нынешним образом жизни у него совсем не остается сил на то, чтобы быть хорошим другом или хотя бы неплохим хеном, у него нет времени даже на сон или еду. Поэтому он не понимает… что он сделал такого особенного, что заставило этих людей настолько сильно прикипеть к нему?       Скорее всего, ему просто впервые за очень долгое время повезло и он наткнулся на двоих от природы щедрых в своей заботе и терпеливых по отношению к близким людей. Может, Намджун с Хосоком просто сами по себе такие, может, они просто не способны волноваться в первую очередь о себе, как это делает абсолютное большинство на этой планете?       Юнги никогда не спрашивал, почему они продолжают звонить ему, приходить к нему и выкраивать драгоценные несколько часов в своих расписаниях, просто чтобы увидеть его полусонное лицо и посетовать на загнанный вид своего хена. Почему Хосок продолжает время от времени забегать к нему в гости и устраивать несанкционированные ревизии его холодильника и продуктов, почему он иногда приходит к Юнги, когда он работает в студии, и насильно утаскивает обедать в ближайшую дешевую забегаловку, игнорируя недовольное ворчание и усталое шипение в свой адрес. Почему Намджун все еще именно ему первому показывает свои новые тексты и просит советов относительно музыки, хотя Юнги уже больше года как перестал появляться на андерграундных сходках и вообще как-либо взаимодействовать с музыкальным сообществом. И почему приходит именно к нему, когда чувствует себя потерянным и сбитым с толку этой жизнью, в которой все редко выходит так, как Джуну того хочется.       Юнги не понимает их обоих, но это не мешает ему любить этих парней. Любить их хотя бы за то, что благодаря их заботе, ему хочется, чтобы этот день закончился как можно скорее, хочется вернуться домой впервые за очень и очень долгий промежуток времени. Вернуться в квартиру, где, вопреки обыкновению, его не будет поджидать ненавистная тишина, в чьем безмолвии всегда таятся готовые наброситься на его усталое сознание слишком темные и мрачные мысли, вызывающие головные боли и бессонницу, от которых Юнги уже давно не спасает ни музыка, ни переработки до переутомления.       Юнги старался выстроить свою самостоятельную жизни таким образом, чтобы не зависеть ни от кого. Он привык не ожидать ни помощи, ни участия, привык в одиночку решать свои проблемы, привык быть один, хотя бы потому что так было всегда - что в детстве, что в подростковые годы. Он всегда был один, поэтому ему пришлось быстро научиться полагаться только на себя и свои силы. И такое положение дел никогда не казалось ему неправильным или несправедливым. Но в это самое мгновение, листая переписку с Намджуном, Юнги приходит в голову мысль, что, может быть, это не так уж и плохо – желать немного тепла и участия. Может быть, это не так уж и эгоистично и жалко с его стороны – хотеть, чтобы в такие сумасшедшие дни, как этот, рядом был хоть кто-нибудь. Хоть кто-нибудь, чье присутствие сможет заверить его, что, даже если весь мир сойдет с ума, а законы физики перестанут работать, он сможет это пережить.       Юнги крепко поджимает губы и поспешно убирает телефон в карман чужой куртки. Его сердце как-то жалобно и вопрошающе сжимается, оно наполняется теплом и благодарностью, которые Юнги никогда не сможет облечь в словесную или любую иную форму, что могла бы донести до его тонсэнов, насколько много для него значит то, что они рядом даже тогда, когда он не просит их об этом. Когда даже сам не подозревает, что ему необходимо их присутствие и их компания.       У Юнги никогда не получалось облечь в слова такие вещи, поэтому все эти чувства просто оседали невыраженные и невысказанные внутри него, отяжеляя его сердце, душу и наполняя его неосознанным чувством вины. И обычно все эти неозвученные слова, все невыговоренные чувства не кажутся таким уж тяжким грузом, обычно Юнги даже не ощущает их веса в своих легких, настолько он привычен. Но порой, в дни, когда на Юнги наваливается больше, чем он может выдержать, они неожиданно превращаются в почти неподъемную ношу, которая болезненно сдавливает ему грудь и не дает сделать вдох, на мгновение или два лишая его дыхания.       И в этот раз Юнги ощущает, как все эти чувства встают у него поперек горла и медленно, неохотно оседают в его груди очередным горьким напоминанием, что он не заслужил ни такого обращения, ни таких людей. Если он даже не в силах как-либо выразить свою признательность, он не заслуживает ничего из того, чем она была вызвана.       Юнги ждет несколько очень долгих мгновений, давая всем этим ощущениям немного времени, чтобы успокоиться и уложиться, после чего делает глубокий вдох холодного, наполненного изморосью воздуха, игнорируя болезненную пульсацию в груди, надевает шлем и направляется к рабочему скутеру. Ему нужно вернуться в ресторан за новой порцией заказов, которые он должен развести. Пусть он, кажется, и избежал повторения вчерашней аварии, это не отменяет того факта, что ему все еще нужно доработать эту смену до конца. Вчера Юнги и представить себе не мог, что будет так рад возможности полностью отработать свой рабочий день.

***

             Несколько часов и с десяток доставленных заказов спустя, Юнги подъезжает к ресторану, паркуется, стягивает с головы шлем и с удивлением отмечает, что довольно интенсивный и раздражающий дождь, который меланхоличным и тревожным лейтмотивом сопровождал его повсюду весь день, успел смениться мелкой и еще более раздражающей моросью, влажной пылью оседающей на куртке Сокджина. Юнги хмурится, поднимает голову и недоверчиво смотрит на темное, затянутое черными тучами небо. Сегодня он совершил невозможное – изменил события, которые в его сознании однажды уже произошли, что технически почти что можно приравнять к изменению прошлого, неужели он не заслуживает в качестве поощрения хотя бы такую малость, как возможность не идти домой под дождем? Неужели этот чертов дождь, даже исчерпав за эти часы все силы, не может просто сжалиться над ним и остановиться?       Похоже, небеса считают, что раз уж его день не превратился в полноценную трагедию, он хотя бы должен оставаться на уровне привычной Юнги паршивости. Не то чтобы Юнги был удивлен. То, что он вообще каким-то чудом не угодил-таки сегодня под машину, уже само по себе огромная милость со стороны вселенной.        Юнги слезает со скутера, открепляет термосумку, стараясь не обращать внимания на то, как мелко дрожат его пальцы, он списывает это на усталость и холод. Согревающий пакет, который дал ему Сокджин, уже давно перестала выделять тепло, и Юнги действительно успел замерзнуть, пока развозил последние пять заказов. Всему виной, определенно, холод, и напряжение, все еще стягивающее его внутренности, и клокочущая в его животе, словно бурлящая лава, тревожность, конечно же, не при чем.       Честно говоря, Юнги почти не помнит последние пару часов, не помнит ни улиц, по которым проезжал, ни лиц людей, которым отдавал заказы. В какой-то момент он заставил себя полностью сосредоточиться на работе и дороге, отключив любые посторонние мысли и эмоции, которые в такой ситуации, когда ему необходимо было быть максимально собранным и внимательным, только помешали бы ему. Он настолько сконцентрировался на своей первостепенной задаче – не попасть вновь в аварию, что почти все его действия за последние часы выполнялись на автопилоте.       Отчетливо ему запомнились лишь те недолгие минуты передышек между поездками, когда ему приходилось заезжать в ресторан, чтобы забрать новую порцию заказов. Эти пять-семь минут, что были необходимы родителям Тэхена, чтобы закончить с упаковкой, Юнги мог провести в тепле и немного размять затекшие ноги и промерзшие пальцы. В обычные дни Тэхен использовал именно эти его перерывы, чтобы поприставать к нему с разговорами, если по какой-то необъяснимой причине у него под боком не оказывалось Чимина. Но сегодня, к удивлению Юнги, эта неразлучная парочка куда-то испарилась еще в начале его смены, и он за весь вечер так и не увидел никого из младших. Что, честно говоря, было странно. Все же Тэхен живет в этом доме (у семьи Ким небольшая квартира на втором этаже), а Чимин… Юнги почти уверен, что парнишка ночует в доме Кимов настолько часто, что также может с чистой совестью называть этот ресторан своим домом.       Так что весь вечер вместо этой раздражающей временами парочки Юнги постоянно натыкается на Сокджина, который именно сегодня, казалось, поставил для себя цель попадаться Юнги на глаза так часто, насколько это только возможно. Может быть именно поэтому он, даже настойчивее чем обычно, осыпал младшего своими каламбурами, не забывая при этом то и дело окидывать его с ног до головы критическими и немного обеспокоенными взглядами. Что только сильнее уверяло Юнги в том, насколько вымотанным и загнанным, похоже, выглядит со стороны. Все же, каким бы хорошим и отзывчивым парнем Сокджин ни был, для него совсем не типично проявлять столько сочувствия, причем настолько открыто и очевидно, что в один из таких перерывов Юнги откровенно не выдерживает всего этого груза чужого беспокойства.       - Ты смотришь на меня так, будто хочешь поднести зеркало к моему носу, чтобы проверить дышу я или нет. Такое внимание начинает напрягать, хен, - резко поднимая голову и отвлекаясь от своих попыток как можно удобнее расположить в сумке пакеты с разными заказами, бурчит Юнги.       Сокджин, который по какой-то непонятной причине терся рядом с ним уже как несколько минут, вместо того чтобы заняться тем, чем, по идее, должен – обслуживанием клиентов, вздрагивает от неожиданности и часто-часто моргает. Однако, ему удается быстро взять себя в руки, и уже через мгновение он придает своему лицу небрежно-расслабленное выражение.       - Йа, на твоем месте я был бы благодарен, Юнги-я, что кто-то настолько озабочен моим здоровьем, - фыркает Сокджин, а затем на секунду или две замолкает, раздумывая, и, когда его тепло-карие глаза освещаются лукавыми огоньками, а уголки губ начинают подрагивать, Юнги заранее делает глубокий и усталый вдох. Потому что это выражение лица очень хорошо ему знакомо – Сокджин придумал новый каламбур и он уже невероятно им доволен, что означает только одно – Юнги придется его услышать. - Как хороший хен и хороший работник, я просто не могу позволить тебе упасть замертво на глазах у наших посетителей. Ты просто похоронил бы репутацию этого славного заведения, а я не могу этого допустить.       Сокджин выжидающе смотрит на него, губы парня настойчиво разъезжаются в этой его фирменной самодовольной и глупой улыбке, предвещающей тот смущенно-довольный и визгливый смех, от которого внутри Юнги всегда что-то переворачивается, неважно признает он это или нет. Сокджин продолжает смотреть на него, и Юнги неожиданно понимает, что теряет все слова и даже немного ощущение реальности и времени, которое каким-то необъяснимым образом будто растягивается и замедляется. Юнги чувствует себя той дурацкой игрушкой, что помещают внутрь дешевых снежных шаров и вокруг которой в густом растворе бесконечно медленно кружат разноцветные блестки. Он чувствует, как этот самый обыкновенный момент консервируется в его памяти, как время сгущается, становится вязким, задерживая и удлиняя секунды.       И хотя он уже не доверяет ничему, что так или иначе связанно со временем, Юнги все равно понимает, что это неправильная реакция, хотя бы потому что она никак не связана с внешними обстоятельствами. Это не окружающая реальность играет с пространством и временем, а его собственное сознание колдует, превращая с помощью магии воображения мгновения в минуты, и это очень и очень неправильное ощущение. То, что он вообще позволяет своему сознанию проделывать подобные фокусы – неправильно и чревато нежелательными последствиями.        Он понимает, что молчит слишком долго, лишь когда видит, как немного озадаченно начинает хмуриться Сокджин, а улыбка на его губах превращается во что-то болезненно-неловкое. Во что-то, что не должно никак ассоциироваться с Ким Сокджином.       - Йаа, только не говори, Юнги-я, что мои шутки настолько хороши, что убивают тебя наповал.       Парень неловко проводит рукой по задней стороне шеи, и у Юнги нет никаких намерений прослеживать это движение взглядом, но его глаза сами собой скользят сначала по кривоватым, длинным пальцам, а затем перескакивают к той тонкой полоске покрасневшей кожи, что не закрывает высокий ворот свитера старшего. Определенно, всему виной усталость. И весь этот сумасшедший день. И то, что Сокджин был так добр к нему последние два дня. И то, что Сокджин продолжает попадаться ему на глаза весь вечер, хотя на то нет абсолютно никакой острой необходимости, никаких особых причин, если только Сокджину просто вот настолько нечем заняться. Так что, если так подумать… по большей части это все вина Сокджина.       Когда Юнги приходит к этому выводу, он медленно поднимает взор и смотрит старшему в глаза, просто потому что отлично знает теперь, насколько сильно зрительный контакт нервирует и выбивает Сокджина из колеи. Юнги кажется, что это честно. Если Сокджин своими действиями, неважно намеренно или нет, сбивает Юнги с толку, разве не имеет Юнги полное право делать с ним то же самое?        - Хмм, если так подумать, каждый раз, как я их слышу, мне кажется, что что-то внутри меня умирает, это считается? – монотонно и максимально невыразительно протягивает Юнги, не отводя взгляда.       Его забавляет, что с секунду Сокджин просто растерянно хлопает глазами, явно так же сильно удивленный тем, что Юнги отвечает каламбуром на его каламбур, как и в самом начале вечера, а лишь затем вспоминает, что они вроде как ведут диалог и от него сейчас ожидают ответа. Он отрывисто встряхивает головой и немного криво улыбается недоверчиво-удивленной улыбкой, словно он все еще не до конца верит, что этот разговор до сих пор продолжается.         - Конечно, это в тебе умирает маленький, ворчливый скептик-Юнги, который мешает тебе признать очевидную гениальность моих шуток, - спешно выдыхает Сокджин, а затем также быстро отводит глаза, явно избегая взгляда Юнги. Кончики его ушей окрашиваются в красный, и Юнги, сам того не замечая, довольно усмехается. Перед ним снова «приватный» Сокджин, которого, оказывается, невероятно легко смутить. – Мне нужно чаще делиться с тобой своим потрясающим юмористическим даром и, может, тогда ты… - Сокджин проговаривает эту фразу быстро и явно бездумно, но неожиданно резко обрывает самого себя.       Юнги вопросительно поднимает бровь, невольно заинтересованный неожиданной паузой, но, вопреки его ожиданиям, Сокджин спешно поджимает губы и часто-часто моргает, словно сам удивленный и не совсем довольный своими словами. Словно он только что сказал что-то, что не должен был говорить. Юнги хмурится, не совсем понимая, что могло вызвать у парня такую реакцию.       - Тогда я что? – недоуменно спрашивает Юнги, чуть наклоняясь в неосознанной попытке поймать взгляд Сокджина.       Это работает, на мгновение их глаза встречаются, и Юнги удается увидеть, как удивленно расширяются зрачки Сокджина, как в них мелькает что-то, что Юнги не успевает идентифицировать, что-то, что он даже не успевает как следует разглядеть, потому что Сокджин тут же отводит взор, но это что-то по какой-то неведомой причине, заставляет Юнги и его сердце замереть на долгую, даже слишком долгую секунду. Это «что-то» оставляет невидимый, но ощутимый отпечаток в его душе, а Юнги даже не имеет ни малейшего представления, что именно он видел.       И это раздражает, это сбивает с толку и выводит из равновесия. Это заставляет Юнги чувствовать себя глупым и беспомощным. Это заставляет его чувствовать… так много из того, что он не может позволить себе чувствовать. Юнги вообще по жизни очень многое не может себе позволить, и это просто несправедливо, что из-за этого «чего-то» в глазах Сокджина, он вот так резко оказывается буквально в шаге от того, чтобы начать об этом жалеть.       Юнги ненавидит жалеть о чем-либо. Особенно о том, что он не может иметь.       Сокджин упорно смотрит куда угодно, но только не на него, поэтому Юнги из простого упрямства настойчиво продолжает смотреть парню в лицо и наблюдать за тем, как под его взглядом щеки и шея Джина все сильнее и сильнее покрываются румянцем.       На самом деле… не то, чтобы ему так уж сильно хотелось узнать, что именно Сокджин изначально хотел сказать, но то, насколько старшему становится некомфортно от этого разговора, однозначно, привлекает его внимание и буквально вынуждает настаивать.       В конце концов, Юнги всегда был таким. Ему всегда просто необходимо было делать то, что другие не желали, чтобы он делал. К тому же, это до сих пор непривычно – видеть Сокджина по-настоящему смущенным. Обычно этот парень может нести любую чушь с самым невозмутимым видом, и говорить самые нелепые и смущающие вещи, даже не морщась, а сейчас сам же обрывает себя на полуслове. Это странно и совершенно на него непохоже.       - Ну, тогда ты… - явно поняв, что Юнги не намерен оставлять эту тему, неохотно выдавливает Сокджин. Он неловко поводит плечами, как-то странно встряхивает головой и пытается придать своему лицу невозмутимое выражение, но совсем в этом не преуспевает. Улыбка, растягивающая его губы, получается дерганная и неровная, явно призванная скрыть смущение и неловкость, и, увидев ее, Юнги, в самом деле, начинает ощущать беспокойство. Кажется, он впервые видит Сокджина настолько смущенным. – Может быть… будешь улыбаться чаще?       На самом деле, смысл этих слов не сразу доходит до Юнги. С секунду он просто хмурится, слишком отвлеченный тем, как взволнованно принимается кусать нижнюю губу Сокджин, из которого к тому же вырывается какой-то странный, икающий и рваный смешок. Парень тут же зажимает рот рукой, его уши уже буквально пылают от смущения и он украдкой поглядывает на Юнги, явно молча умоляя сделать вид, что он этого не слышал. Юнги не настолько жестокий, чтобы проигнорировать эту просьбу, поэтому сосредотачивается на словах старшего, и только после того, как он вновь прокручивает их в голове, его брови изумленно поднимаются.        - Ты хочешь… чтобы я улыбался чаще? – вырывается у него прежде, чем он успевает подумать. Глаза Сокджина становятся такими огромными, словно Юнги опять самым наглым образом украл один из его каламбуров, и Юнги нашел бы это выражение забавным в любое другое время, но сейчас ему немного не до этого. Юнги чувствует, как жар медленно разгорающегося внутри него смущения опаляет его скулы, и неосознанно растирает мочку правого уха, немного поигрывая сережкой в нем. – Почему?       Юнги не знает, зачем спрашивает это или почему его дыхание замирает где-то в районе его груди, словно ответ на этот простой вопрос каким-то образом может хоть что-то изменить. Он знает, что Сокджин – добрый малый, подозревает, что Сокджину, возможно, даже слишком сильно нравится заботиться о других. Что он, несмотря на его нежелание быть серьезным относительно большинства вещей в этом мире, очень даже ответственно относится к своей роли хена, даже если она просто номинальна и от него никто не ожидает ее идеального исполнения. Исходя из всех этих известных ему фактов, вполне очевидно, почему Сокджин мог бы захотеть чего-то подобного, так что Юнги не стоит придавать какое-то особое значение этим словам.       Верно же?       Сокджин же… не может вкладывать в эти слова какой-то иной смысл?       Или же…         - Конечно же, потому что я вообще-то очень хороший человек, если ты не заметил, Юнги-я! – спешно всплескивает руками Сокджин, едва не смахивая в процессе со стола один из пакетов с заказом. Юнги инстинктивно вздрагивает, когда пакет шуршит под чужой рукой, сам же Сокджин слишком взволнован, чтобы обратить внимание на то, что делают его конечности и даже не замечает, что едва не лишил кого-то ужина. Он переходит в режим сверхзвуковой рэп-читки, и Юнги невольно думает про себя, что до крайности взволнованный и смущенный Ким Сокджин мог бы дать фору многим из тех бездарей, с которыми Юнги приходилось в свое время баттлиться на андерграундных сценах. - Мне нравится видеть людей счастливыми! Поэтому, определенно, я хочу, чтобы ты больше улыбался! Я хочу, чтобы все в этом мире больше улыбались! Я люблю людей и люблю, когда они улыбаются, и вообще хватит уже заваливать меня вопросами, мне надо работать, Юнги! – Сокджин выпаливает это все так быстро, что Юнги не сразу даже удается расчленить эту нервную скороговорку на отдельные слова.       В конце Сокджин даже обвиняющее тычет в Юнги пальцем, но, как только младший смотрит на него выразительно-пустым взглядом и с явным скепсисом приподнимает бровь, он просто… сбегает. Буквально берет и сбегает.       Ох, так вот каково это… Обычно это Юнги сбегает, когда ему становится слишком невыносимо, так что ему нечасто удается побывать на месте человека, от которого сбегают. Ему приходится признать, что это довольно странное ощущение. Это странно – не понимать до конца, что именно вызвало такую бурную реакцию. Однако, ему приходится отдать Сокджину должное – даже сбегает от разговоров он чересчур драматично.        Юнги остается только непонимающе смотреть на его спешно удаляющуюся спину и отстраненно задаваться вопросом, какого черта только что произошло и каким образом вся эта неловкая ситуация стала неожиданно его виной. Не то чтобы Юнги заставлял этого парня крутиться вокруг себя весь вечер и говорить то, что он по итогу сказал. Юнги вообще не сделал ничего, что могло бы заставить захотеть Ким Сокджина переполниться желанием чаще видеть его улыбку. С чего этому странному парню вообще…        Юнги поджимает губы и немного заторможено моргает все еще пытаясь осмыслить в полной мере, что только что произошло. Все же… Юнги далеко не каждый день совершенно неиронично говорят, что хотят чаще видеть его улыбку, тем более такие красивые люди, как Ким Сокджин. После такого действительно впору усомниться в реальности окружающей его действительности, потому что весь этот диалог кажется едва ли не самым странным, что произошло с ним за последние два дня.       Поэтому, когда спустя почти час после этого резко оборвавшегося разговора, Юнги заканчивает со своей работой и приезжает обратно к ресторану, он обнаруживает, что не может заставить себя просто взять и переступить его порог. Он бессмысленно поправляет лямку термосумки на плече, еще более бессмысленно постукивает пальцами по рулю скутера, прежде чем вытащить ключи из замка зажигания и бросить несколько быстрых взглядов в сторону широких окон ресторана.       Не то чтобы он пытался рассмотреть на месте ли еще Сокджин или нет, просто… Обычно к этому часу в зале уже нет посетителей, и родители Тэхена отпускают Сокджина, оставляя уборку столов на своего сына и Чимина, если тот еще не успел вероломно сбежать, что он пусть и нечасто, но все-таки делает время от времени. Насколько Юнги помнит, Тэ как-то упоминал, что Сокджин живет на другом конце города и у него уходит много времени на дорогу от ресторана до дома, поэтому Кимы стараются, если выпадает такая возможность, отпускать парня пораньше.       Если это в самом деле так, то Юнги становится еще тяжелее понять, почему Сокджин вообще продолжает работать в подобном месте. Для временной подработки, основная цель которой – помочь семейному бизнесу друга и немного подзаработать в процессе, полгода это уже более чем продолжительный срок. Одним своим личиком и обходительной улыбкой Сокджин уже довольно прилично поднял Кимам выручку и, если он не очень-то и нуждается в деньгах, почему он все еще продолжает упрямо таскаться несколько раз в неделю на другой конец города, тратя не только время, но и деньги на проезд? Серьезно, в Ким Сокджине так много того, что Юнги просто не может понять, что это даже почти злит порой.       Юнги достает телефон, чтобы проверить время, и задумчиво выдыхает холодный воздух из легких, когда видит подтверждение своей догадке. Уже поздно. По меркам обычного человека, который не Мин Юнги, конечно же, потому что самому Юнги не привыкать заканчивать позднее позднего, и он может лишь предполагать, во сколько завершается рабочий день нормального человека. И он не знает, во сколько сегодня заканчивает Сокджин, но ему думается, что смена парня уже давно закончилась, что ставит Юнги в довольно неловкое положение.       Он медленно проводит кончиками пальцев по рукаву кожаной куртки, собирая оставшиеся на нем разбившиеся в брызги капли дождя и зябко поводит плечами, потому что это действие вызывает табун мурашек, пробегающих вдоль его позвоночника. И что ему теперь делать с вещами Сокджина? Футболку так и так пришлось бы постирать, а вот куртка…       Юнги качает головой и, ощутив мимолетную вспышку раздражения из-за того, что ведет себя настолько глупо и беспокоится из-за чего-то настолько обыденного, решительно направляется к дверям ресторана.       Если он все сделал правильно и его предположения верны, завтра, когда он откроет глаза, будет четверг, и тогда-то он и вернет Сокджину его вещи. Незачем усложнять то, что изначально не является таким уж сложным. Когда начинаешь усложнять что-то простое и невинное, придавать этому «чему-то» какое-то особенное значение, додумывать, какими именно намерениями руководствовался другой человек, совершая это «что-то» - вот тогда все становится неловким, тогда истина чаще всего искажается и появляются надежды и ожидания, на которые у тебя может и не быть никакого права. Юнги знает, к чему иногда приводят вот такие простые усложнения.        Колокольчик над его головой тренькает так же недружелюбно, как и всегда, заставляя Юнги закатить глаза и переступить порог ресторанчика с привычным негодованием в груди по отношению к проклятой штуке, которая явно его ненавидит. И, возможно, из-за того, что он ожидал застать в это время лишь пытающегося протирать столы Тэхена, у которого, как всегда, получалось бы только со смехом отмахиваться от мешающего ему Чимина, или же и вовсе пустой зал, Юнги неловко замирает, наткнувшись взглядом на широкую спину Сокджина, убирающего посуду с одного из столиков.       Похоже, последние посетители только-только ушли, что на самом деле не очень объясняло, почему Сокджин до сих пор не последовал их примеру. Он и раньше время от времени оставался допоздна, но чаще всего это происходило в дни, когда Тэхен по тем или иным причинам был занят, и хотя Юнги на протяжении всего вечера не видел ни самого парня, ни его самопровозглашенного соулмейта он был уверен, что младшие сегодня возьмут уборку на себя.       И, по идее, Юнги вроде как должен почувствовать облегчение, потому что теперь ему не придется ломать голову над тем, как он будет возвращать Сокджину его одежду или же как старший дойдет до дома без своей куртки. По идее, то, что Сокджин все еще не ушел, все упрощает, однако Юнги все равно чувствует нечто сродни недовольству и легкому разочарованию, которые ему, к его большой досаде, так и не удается до конца подавить.       Значит, завтра у него не будет повода подойти к Сокджину.       Услышав глухое звяканье колокольчика, Сокджин немного резче необходимого ставит плошку на поднос и поспешно оборачивается с той формальной и вежливой, но все равно немного неестественной улыбкой, которая часто у него появляется под конец рабочего дня, когда ему все еще приходится изображать учтивость и гостеприимство, но уже почти нет на это сил. Юнги знает это выражение, и даже невольно удивляется про себя тому, насколько хорошо оно, оказывается, ему знакомо. Это выражение свойственно усталому и «приватному» Сокджину, с которым они пересекались в те дни, когда старший задерживался после окончания своих смен, перекидывались несколькими отрывистыми фразами и делились понимающим и усталым молчанием, которое нравилось Юнги гораздо сильнее, чем он когда-либо смог бы признать.       Однако стоит только Сокджину понять, что он видит перед собой именно Юнги, а не очередного запоздавшего гостя, которому пришлось бы объяснять, что они уже закрыты, как выражение его лица как-то сразу расслабляется и становится мягче. Его улыбка перестает казаться натянутой и фальшивой, превращаясь во что-то более искреннее, все еще усталое, но... однозначно, более теплое.       Юнги чувствует, как сами собой сжимаются в кулаки его руки и как наливаются тяжестью его легкие, когда он видит эту улыбку, которая, он знает это, наверняка, намертво отпечатывается в его подсознании, потому что именно настолько оно ненавидит Юнги. Настолько, что будет теперь время от времени подкидывать ему образ Ким Сокджина, улыбающегося ему такой улыбкой, словно он чувствует искреннее облегчение при взгляде на него. Оно будет делать это с Юнги, чтобы помучить его в мгновения, когда он будет особенно слаб и уязвим.           - О, ты вернулся, Юнги-чи, - произносит Сокджин, вырывая Юнги из того спутанного и рассеянного урагана мыслей, в который его втянула одна чересчур честная и теплая улыбка.       Таким людям как Ким Сокджин нельзя быть настолько добрыми с кем-то вроде Юнги. Это просто нечестно, и Юнги не понимает, искренне не понимает, почему Сокджин все это с ним делает. Не может же Сокджин не осознавать… как именно некоторые его реакции могут восприниматься окружающими?          – Йа, я знаю, что от меня глаз нельзя отвести, но ты уж постарайся так не пялиться, Юнги-я. Такое внимание напрягает, - отсылаясь к словам самого Юнги, проговаривает Сокджин, затем отпускает какой-то странный и рваный смешок и поспешно переводит взгляд поверх левого плеча младшего. Ему неловко, и Юнги уже автоматически заражается этой неловкостью, которая опаляет ему жаром скулы.       - Просто пытаюсь понять, почему ты до сих пор здесь, - медленно, тщательно контролируя тон своего голоса, проговаривает Юнги.       Он упрямо продолжает смотреть на старшего, игнорируя собственное легкое смущение и явный дискомфорт Сокджина. Просто потому что Юнги никогда не удавалось в полной мере совладать с той частью себя, которая обожает делать все вопреки и потому что какая-то его часть хочет заставить Сокджина посмотреть на себя, а для этого ему нужно либо продолжать смотреть на Сокджина, либо же полностью игнорировать его. А лучше всего чередовать эти два способа. И тогда рано или поздно Сокджин сдастся, у этого парня совсем нет терпения и он просто не в силах вынести чужих попыток игнорировать его.       Этот парень обожает в шутку кричать о своей идеальности, но Юнги рад, что на самом деле эта бравада очень далека от истины. Ему, пожалуй, даже нравится, что у Сокджина так много слабостей.        - Йа, не только ты тут ответственный сотрудник, знаешь ли, - чуть морщится Сокджин, затем как-то дергано поводит плечом и спешно скрещивает руки на груди. Будто не знает, куда их деть. – Я тоже могу оставаться допоздна время от времени.       - Но тебе необязательно это делать. И уже десять. Ты можешь не успеть на последний автобус.       Юнги неодобрительно покачивает головой и делает несколько шагов, чтобы поставить пустую термосумку на один из ближайших столиков и начать пересчитывать чеки. Это не то чтобы очень уж необходимая процедура, оплат по терминалу сегодня было совсем немного, но ему нужно чем-то занять себя, пока Сокджин с преувеличенно удивленным оханьем хватается за сердце и строит растроганную мину. Юнги даже не нужно смотреть на старшего, чтобы знать, что он вновь разыгрывает мини-спектакль одного актера в этот момент. Возможно… Юнги знает его чуть лучше, чем сам предпочитает думать.             - Ваа, Мин Юнги, это что сейчас было в твоем голосе? Забота? Мне не послышалось? Кажется, я сейчас расплачусь. Господи, я помечу этот день в календаре красным цветом, как день, когда Мин Юнги, наконец, узнал, что такое эмпатия, - Сокджин очень драматично запрокидывает голову и принимается обмахивать лицо ладонями, словно и в самом деле пытается справиться со слезами.       Юнги награждает его привычным невпечатленным взглядом, потому что просто не может оставить этого парня без реакции, раз уж он так старается. Юнги же не монстр, в конце концов.       - Я просто не хочу завтра весь вечер слушать, сколько тебе пришлось выложить за такси. Мне дорого мое время и психическое здоровье, - возвращая все свое внимание бумажкам в его руках, бормочет Юнги. Сокджин громко фыркает на это, но Юнги даже не поднимает головы.       Что, очевидно, было ошибкой с его стороны, потому что Сокджин замолкает секунд на тридцать, а затем неожиданно выдыхает:       - Знаешь, почему медузы постоянно жалят людей, Юнги-я?       Юнги с подозрением хмурится, судя по тону, он только что, сам того не подозревая, нарвался на еще один глупый каламбур, но начало фразы его невольно заинтересовывает, поэтому он поднимает голову и сталкивается со светло-карими, поблескивающими озорными и довольными огоньками глазами, сильно контрастирующими с максимально серьезным и невозмутимым выражением лица Сокджина. Юнги внутренне подбирается, потому что отлично знает, что ждет его дальше.       - Потому что у них нет сердца. Им вообще не жаль, - с каменным лицом заключает Джин.       На долгие несколько секунд между ними повисает тишина, прерываемая лишь шумом льющейся из крана воды и звоном тарелок и ложек, что доносятся с кухни, где родители Тэхена занимаются уборкой своего рабочего места. Уголки пухлых губ Сокджина с каждым мгновением все настойчивее подергиваются в едва сдерживаемой улыбке, и Юнги неожиданно обнаруживает, что ему с трудом удается оставаться сосредоточенным, когда этот парень так выжидающе и самодовольно смотрит на него. Будто действительно искренне уверен в своей гениальности и убежден, что Юнги не признает ее чисто из вредности.       Юнги медленно моргает и несколько раз с силой сжимает и разжимает руки в кулаки, чтобы вернуть свои мысли на привычный им вектор. Воодушевленные огоньки, весело сверкающие в глазах старшего, похоже, каким-то образом уводят их в совершенно незнакомую Юнги сторону. Точнее, эта тропа ему знакома, просто прежде ему удавалось держать свои мысли и фантазии в узде и не давать им ступать по этому слишком извилистому и тернистому пути, в конце которого их наверняка ждет либо тупик, либо резкий обрыв. Юнги не хотел застревать или тем более падать вместе с ними. Бесполезное топтание на месте всегда его злило, а полеты - совсем не его, он проверял.       - То есть они жалят, потому что им не жаль? – уточняет он и затем неторопливо покачивает головой, делая вид, словно действительно раздумывает над всей этой чушью. – Значит, они безжалостны?             - Йааа, Юнги-чи… я ведь уже говорил, что каламбуры моя фишка. Я польщен тем, что они настолько тебя восхищают, но использовать их против меня… - Сокджин едва ли не стонет и очень старательно пытается придать своему лицу недовольное выражение, но улыбка, настойчиво растягивающая его губы, сдает его с потрохами.       Эта улыбка отражается и в его глазах, которые начинают сверкать еще ярче, еще интенсивнее, каким-то образом делая все черты лица Сокджина мягче и расслабленнее. Юнги только спустя долгие мгновения понимает, что невольно задержал дыхание, словно боясь спугнуть этот момент, боясь лишним движением разрушить его, боясь, что это просто иллюзия, игра его воображения. Он видит это выражение лица у Сокджина впервые, но, вопреки здравому смыслу, что-то внутри него уже боится, что никогда больше не увидит этой улыбки. Вопреки здравому смыслу что-то в нем уже скучает по ней.       Интересно, почему раньше Сокджин так не улыбался в его присутствии? Ах, точно… потому что Юнги редко когда удосуживался поддержать разговор с этим парнем, ограничиваясь по большей части лишь отрывистыми кивками, пустыми взглядами и саркастичными, но невоодушевленными ответами. Юнги никогда не давал себе возможности по-настоящему пообщаться с Сокджином и узнать его.       И, вероятно, Юнги на самом деле даже слишком хорошо понимает, почему. Может, он всегда в глубине души понимал, просто не давал себе как следует задуматься над этим.       - Ты сказал, что хочешь, чтобы я чаще улыбался, неужели тебе жалко парочки каламбуров ради этого, хен?       Юнги старается сохранять невозмутимый вид, старается не обращать внимания на собственное сердце, предательски замирающее в груди, просто из-за того, что кое-кто слишком красивый искренне и довольно улыбается ему, старается звучать ровно, но его голос все равно ломается под конец фразы. Аккурат на этом пресловутом уважительном обращении, которое почему-то так важно для Сокджина.       Юнги чувствует, как его руки сами собой сжимаются в кулаки, с шуршанием сминая чеки. Ну, вот, теперь ему придется объясняться перед господином Кимом за их внешний вид. Вряд ли объяснение наподобие: «у меня рука дернулась, пока я пытался справиться с реакциями своего тела на разговор с вашим работником», его удовлетворило бы. Оно даже самого Юнги не удовлетворяет.       - Йаа, вот что я получаю после того, как благородно одолжил тебе свою одежду и спас тебя от простуды, - негодующе покачивает головой Сокджин, улыбка на его губах каким-то образом, вопреки наигранно-возмущенному тону, становится только мягче, даже несмотря на то, что кончики его ушей розовеют и он явно изо всех сил старается замаскировать смущенные нотки, которые все равно отчетливо слышатся в его голосе. Юнги все-таки музыкант, он не может не слышать подобное. – Не думал, что твоя улыбка стоит так дорого, Юнги-чи.       И Юнги не до конца понимает, что именно эти слова делают с его легкими, но что-то явно опасное, потому что они просто отказываются работать как нужно, из-за чего ему приходится сглатывать и буквально насильно проталкивать застрявший в горле воздух, чтобы ему было чем дышать. Это уже просто-напросто становится опасно. Находиться рядом с этим человеком, когда он в таком хорошем настроении, определенно, опасно. Потому что Сокджину каким-то образом удается совсем незаметно заражать Юнги этим своим настроением. Иначе Юнги не может объяснить, почему произносит в ответ:       - Редкие вещи всегда стоят дорого, хен. Это и делает их особенными, разве нет?       Несколько мгновений Сокджин просто смотрит на него с каким-то странным задумчиво- оценивающим выражением, его брови чуть хмурятся, словно он действительно раздумывает над этими словами, а затем уголки его губ чуть приподнимаются, будто… ему на ум приходит что-то приятное. Юнги понятия не имеет, о чем этот парень может думать, понятия не имеет, что вообще в его фразе могло заставить Сокджина так крепко задуматься, а его лицо принять почти что… мечтательное выражение, но он обнаруживает, что и не очень-то хочет знать. Возможно, он и без того слишком сильно сосредоточен на реакциях этого человека, гораздо сильнее, чем, по идее должен.       - В этом есть смысл, если так подумать, - медленно, явно все еще наполовину пребывая в своих мыслях, кивает Сокджин. - И сколько же каламбуров мне нужно отдать за твою улыбку, Юнги-я? – спрашивает он, каким-то странным, слишком тихим и серьезным для Ким Сокджина тоном. Тоном, который Юнги никогда от него не слышал. Юнги удивленно моргает и пристально смотрит в глаза парню, что, похоже, действует на Сокджина отрезвляюще. Он тут же весь подбирается, встряхивается, выдыхает несколько неловких и принужденных смешков, словно он неожиданно смущается собственной серьезности, и продолжает уже привычным шутливым тоном, который только больше сбивает Юнги с толку. – Ты принимаешь оплату в письменном или устном виде? Я могу и пантомимы разыграть, если нужно. Ты же знаешь, Юнги-чи, я самый настоящий каламбуровый миллиардер, - проникновенно принимается декламировать Сокджин, приложив руку к груди, - так что если это именно та валюта, за которую можно купить твою улыбку – готовься улыбаться рядом со мной двадцать четыре на семь, потому что мои запасы шуток никогда не иссякнут.       Сокджин широко улыбается ему, словно пытаясь заверить в своей платежеспособности, в его глазах снова появляться тот довольный блеск, который на секунду или две гипнотизирует и сбивает ход мыслей Юнги. Всего на пару мгновений, которые вновь искажаются и растягиваются в голове Юнги, потому что, похоже, концепция времени, в его сознании после сегодняшнего дня сломалась окончательно и бесповоротно.       Но, в конце концов, Юнги заставляет себя отвлечься от чужих глаз и медленно моргнуть. Он неторопливо скользит взором по лицу этого странного парня, который несет весь этот бред с почти что гордым видом, и как-то отстраненно задается про себя вопросом, встречал ли он когда-либо человека, который действительно, на самом деле, хотел заставить Юнги улыбаться. Честно говоря, Юнги никогда даже не приходила в голову мысль, что кто-то может захотеть чего-то подобного. Возможно, поэтому весь этот странный разговор, эта бездумная бравада, в которую Сокджин, определенно, не вкладывает никакого особо глубокого смысла, польщенным теплом разливается по телу Юнги. Просто потому что Юнги привык ничего не ожидать от окружающих, и теперь когда кто-то вроде Ким Сокджина говорит, что ему есть какое-то дело до чувств Юнги, пусть в шутливой форме… это немного слишком.           Весь этот разговор такой нелепый, и Юнги почти что зол на самого себя за то, что какая-то часть его естества, игнорируя предупреждающий голос рассудка, придает ему такое огромное значение, но все равно ничего не может поделать со своим сердцем, которое сначала сбивается с ритма, а затем как-то ошеломленно сжимается. Просто из-за того, что этот чудак Ким Сокджин бездумно ляпнул, что хотел бы видеть улыбку Юнги двадцать четыре на семь. Вот поэтому Юнги и старался всегда держаться от этого парня подальше. Потому что его сердце вот настолько слабовольно и ему, очевидно, достаточно даже подобной малости, чтобы начать колебаться.        Юнги закусывает губу и поспешно отводит взгляд в сторону. Он чувствует, как нагреваются его скулы и ему приходится приложить очень много усилий, чтобы подавить потребность смущенно растереть зудящую от жара кожу. Сокджину действительно нужно лучше думать, прежде чем говорить подобные двусмысленные и слишком свободные для трактовок вещи, хотя бы потому, что в мире слишком много людей с богатым и крайне резвым воображением.       - Это звучит больше как угроза, - произносит Юнги и недовольно морщится от того, как прерывисто звучит его голос.       - Йа! Как ты можешь называть искреннее желание сделать человека счастливым угрозой? Не смей сомневаться в благородных мотивах своего хена, Юнги-я! – тут же принимается драматично размахивать руками Сокджин.       И, услышав это, Юнги невольно с некоторым облегчением выдыхает, потому что каким-то образом это возвращает их обоих на более привычную орбиту, к той динамике общения, к которой они оба привыкли и от которой, похоже, сами того не заметив, немного отошли. По крайней мере, по внутренним ощущениям Юнги, они на мгновение или два от нее отошли.             – Так, а где эта неразлучная парочка, которая должна была тебя сменить? – привычно игнорируя эмоциональный перфоманс Сокджина, спрашивает Юнги, демонстративно оглядываясь вокруг.          Сокджин хмурится чуть сильнее и как-то растерянно моргает, явно удивленный резкой сменой темы, но спустя мгновение лицо его становится задумчивым и даже немного обеспокоенным, словно этот вопрос возвращает его мыслями к чему-то не совсем приятному. Он неуверенно закусывает нижнюю губу и бросает на Юнги короткий и будто бы даже немного нерешительный взгляд. И не то чтобы Юнги очень уж хорошо знал этого парня, но его знаний в малоизученной области сокджинологии вполне достаточно, чтобы подобное выражение лица заставило его невольно напрячься.       Потому что обычно Ким Сокджин делает все, чтобы скрыть свое беспокойство, и если он демонстрирует его так открыто, да еще опирается на столик позади себя и принимается нервно постукивать своими длинными и искривленными пальцами по столешнице, выбивая какой-то неровный ритм – значит, произошло что-то действительно серьезное. По крайней мере, по мнению Сокджина, произошло что-то, обеспокоившее его настолько сильно, что ему просто необходимо этим поделиться.       Или же, он просто считает, что может поделиться своим беспокойством с Юнги.       Это, определенно, что-то новенькое в динамике их отношений, и Юнги ловит себя на мысли, что не совсем понимает, что именно чувствует по этому поводу.       - Что-то случилось? – спрашивает Юнги немного настороженнее, чем ему самому хотелось бы.       Сокджин на это лишь тяжко выдыхает и как-то неопределенно поводит широкими плечами. Он вновь каким-то образом выглядит таким же уставшим, каким выглядел несколько минут назад, когда Юнги только зашел в ресторан, радостный и теплый блеск в его глазах тускнеет, и Юнги вроде как ощущает нечто схожее с недовольством, когда замечает это. Рациональная часть его сознания напоминает, что он не должен был вообще замечать подобное, и Юнги знает, что она права. Она всегда права. Но у Юнги также всегда были противоречивые отношения с его разумом и пониманием того, что именно для него лучше.       - Я не уверен, но мне кажется, они поругались, - Сокджин произносит это каким-то тихим и задумчивым тоном, будто сам до конца не верит в то, что говорит.       Юнги недоуменно поднимает брови.       - Погоди. Ты хочешь сказать, что… Ким Тэхен и Пак Чимин… поругались? – невольно недоверчиво уточняет он, и когда Сокджин награждает его тяжелым взглядом и возмущенно дуется, поспешно поднимает ладони в воздух в примирительном жесте. – Не то чтобы я не верю, просто на них это совсем не похоже.       Нет, он знает, что эти двое могут ссориться, они постоянно ссорятся из-за еды или других несущественных мелочей, а спустя пять минут уже как ни в чем не бывало сидят в обнимку и чуть ли не с рук друг друга кормят. Юнги просто с трудом мог представить себе, что Тэхен с Чимином могут действительно всерьез разругаться. Но в то же время он знает, что Сокджин, пусть и бывает драматичен в своих ужимках, не стал бы беспокоиться из-за простой бытовой ссоры младших.       - Я не слышал о чем они говорили, но в итоге, Чимин, злой, как черт, выбежал под дождь, громко хлопнув дверью, а Тэхен после их стычки был так расстроен, что вообще никак не реагировал на мои шутки, - принимается методично убеждать его Сокджин, и тут же поспешно поднимает руку, не давая Юнги возможности прокомментировать свои слова. – И нет, Юнги-я, это не естественная реакция на мои шутки, я знаю, что они были великолепны, что бы ты там себе ни придумал. Тэ был реально расстроен. Он даже не смотрел на меня, когда я пытался узнать, что у них случилось.       Юнги поспешно закрывает рот и хмурится, обдумывая эту новую информацию. Вчера ничего подобного не происходило, да и сегодня он не заметил никакого особенного напряжения между младшими, что же могло случиться за те несколько часов, что он провел, развозя заказы? Он поднимает глаза и задумчиво рассматривает потолок, зная, что где-то там на втором этаже грустит один Ким Тэхен. От этого понимания где-то в районе живота несмело скребется зарождающееся беспокойство, которое заставляет Юнги недовольно поморщиться. Определенно, Сокджин обладает какой-то сверхъестественной способностью заражать окружающих своим настроением.        - Странно, - медленно заключает он, на что Сокджин согласно кивает, между бровей у него залегает хмурая морщинка, увидев которую Юнги невольно усмехается уголком губ, а его размышления снова меняют свой вектор. Сокджин в это мгновение похож ребенка, который искренне расстраивается из-за того, что не может решить какую-то задачку. Это… мило. Как и то, насколько сильно он волнуется за этих детишек. Похоже… Сокджин на самом деле очень заботится о других. – Но, хен, они взрослые ребята. Что бы у них там ни случилось, они с этим разберутся. Это же Ким Тэхен и Пак Чимин, они помирятся, эти двое не могут друг без друга. Не переживай так.       Юнги сам не замечает, как смягчается его тон, не замечает, как в голос сами собой проскальзывают утешающие и успокаивающие нотки, которые, похоже, и заставляют Сокджина поднять на него глаза и немного нерешительно склонить голову к плечу, не замечает, как легкая улыбка приподнимает уголки его губ. Он не замечает всего этого до тех пор, пока взгляд старшего не задерживается на его лице чуть дольше необходимого, пока Сокджин не опускает поспешно голову и не выдыхает что-то среднее между усталым хмыканьем и самоуничижительным смешком. Юнги не замечает до тех пор, пока ему не приходится приложить реальные усилия, чтобы сдержать настойчивый порыв прикоснуться к этому парню в каком-то ободряющем жесте.       И осознав это, он закусывает нижнюю губу, чувствуя досаду на самого себя и некоторую растерянность. Юнги не нравится физический контакт с другими людьми, если только это не кто-то, кому он доверяет, да и в целом у них с Сокджином не настолько близкие отношения, чтобы подобные взаимодействия были между ними уместны. Ему вообще не свойственны подобные порывы, обычно Юнги откровенно теряется, когда рядом с ним кто-то расстраивается, поэтому, осознание, что он только что чуть не сделал, откровенно застает Юнги врасплох и заставляет поспешно отвести взгляд в сторону.       - Просто… мне не нравится видеть их такими. Они мои тонсэны, я хочу им помочь, но не уверен, что имею право вмешиваться, все же… это может быть что-то слишком личное, - Сокджин как-то недовольно морщится, явно неудовлетворенный ни своим тоном, ни тем, какое русло принял их разговор, и разочарованно взмахивает рукой в воздухе.       Юнги не знает на самом деле этого парня, но он почти что уверен, что Сокджин не привык всерьез обсуждать вещи, которые его беспокоят. И почему-то мысль, что сегодня он делится этим с Юнги только потому, что они оба хорошо общаются с Тэхеном и Чимином и, возможно, еще потому, что весь вечер взаимодействовали больше, чем они взаимодействуют обычно, немного неприятно укалывает его. Юнги неожиданно понимает, что еще вчера этот разговор между ними просто не мог состояться. Из-за того, что Юнги всегда старался держаться от Сокджина на некотором расстоянии и игнорировал не то чтобы настойчивые, но все же многочисленные попытки старшего сблизиться.       И, может быть, именно поэтому Юнги в итоге говорит что-то слишком честное, что-то, что он никогда не сказал бы, не борись он с затаенным чувством вины и желанием прикосновением утешить Сокджина, которое все еще настойчиво зудит у него под кожей, как бы сильно Юнги ни пытался отмахнуться от него.        - Ты хороший хен, Сокджин. И они это знают. Если им понадобится помощь, они придут к тебе, а до тех пор просто делай то, что делаешь всегда – заваливай их своими глупыми шутками, поднимай им настроение, болтай с ними о всякой ерунде и просто… будь рядом. Это важно, знать, что кто-то всегда рядом и готов тебя поддержать. Поверь, иногда это знание может очень сильно помочь, - с трудом двигая губами, произносит Юнги.       И именно потому, что он искренен, потому, что он верит в то, что говорит, ему приходится выдавливать из себя эти слова, неохотно покидающие его грудь. Это простые слова, простое и вполне очевидное откровение, но Юнги слишком непривычно говорить что-то подобное вслух.       Непривычно и отчасти даже больно.       Потому что ему неожиданно приходит в голову мысль, что он сам почти никогда не может быть рядом для своих близких. И что это неправильно.       Как человеку, который лучше всех знает, каково это – в одиночку бороться с этим миром, этой жизнью и в первую очередь с самим собой, ему следует понимать, как это сложно, когда в такие моменты рядом с тобой нет никого. Как бы тяжело ни было ему самому, ему следовало бы лучше заботиться о тех немногих, кто по каким-то причинам все еще оставался с ним. Хосок действительно был прав, Юнги так погрузился в этот бесконечный и утомительный водоворот из вечной беготни в попытках выжить, что начал забывать, что у него есть люди, о которых он тоже должен заботиться.              Юнги чувствует, что его пальцы начинают подрагивать и поэтому поспешно прячет их в карманы чужой куртки, окончательно сминая многострадальные чеки. Он старается заставить свой голос звучать ровно, но понимает, что это ему все равно не поможет. Улыбка, растягивающая его губы слишком печальная и горькая, чтобы кто-то вроде Сокджина оставил ее без должного внимания. И так оно и выходит. Сокджин тут же взволнованно напрягается, когда видит ее, хмурит густые брови и даже порывается сделать шаг в сторону Юнги, но, в конце концов, неловко застывает на секунду на месте, а затем лишь огорченно закусывает губу и с вопросом в глазах смотрит на младшего, не решившись ни на что большее.       Очевидно, по тем же причинам, по которым Юнги не прикоснулся к нему несколько минут назад.       Они недостаточно близки для подобных взаимодействий. Недостаточно близки для того, чтобы спрашивать друг друга о чем-то слишком личном. Они просто… знакомые. И еще вчера этого было более чем достаточно, поэтому Юнги не понимает, почему сегодня это таковым больше не кажется.           - Йа, я что, по-твоему, кто-то вроде клоуна или забавной домашней зверушки, и хорош только в том, чтобы развлекать других? – неловко и с явной растерянностью в голосе спрашивает Сокджин, продолжая, однако, сверлить Юнги немного обеспокоенным взглядом. – Юнги-я, у тебя точно все в порядке? Ты… действительно странно сегодня себя ведешь.       - Ты всем своим тонсэнам сегодня задаешь этот вопрос? Какая жалость, а я-то думал, что особенный, – невозмутимо отвечает Юнги и беззвучно посмеивается, когда видит, как старший на это недовольно цыкает и закатывает глаза.       - Йаа, сначала ты крадешь мои шутки, а теперь ты еще и уходишь от ответа так же, как и я. Мин Юнги, я всерьез подумываю подать на тебя в суд за присвоение чужих фишек.       - А ты не думал, что просто оказываешь на меня негативное влияние, хен? – приподняв бровь, интересуется Юнги.       Сокджин громко хлопает себе по груди, очень драматично ахает и делает вид, будто глубоко ранен этими словами.       - Ты сам минуту назад говорил, какой я хороший хен, о каком негативном влиянии может идти речь? К тому же, сам подумай, как человек с таким лицом, - он выразительно проводит кончиками пальцев по своей челюсти, очерчивая лицо, и Юнги невольно прослеживает взглядом это движение, с каким-то отстраненным удивлением отмечая, что даже линия челюсти у этого парня идеальная, - может оказывать отрицательное влияние на этот мир? Каждый, кто видит это лицо, становится счастливее, следовательно, одно мое существование делает этот мир лучше!       Сокджин гордо поднимает подбородок и с вызовом смотрит на Юнги, словно во всей сказанной им только что чуши есть хоть какой-то смысл. Юнги медленно моргает несколько раз, пытаясь переварить это громкое заявление и осмыслить его, но, в конце концов, просто бросает это гиблое дело и, усмехнувшись, качает головой, мысленно сдаваясь. Сокджин может быть до крайности нелепым, и, если он того хочет, способен довести эту нелепость до абсурда только ради того, чтобы доказать свою точку зрения, какой бы бредовой она ни была. Юнги пугает сама мысль о том, в какие дебри бреда может завести их этот разговор, если он по глупости начнет спорить с Сокджином, когда он в таком настроении.       В любой другой день Юнги сказал бы себе, что его это раздражает, но сегодня он просто пожимает плечами, потому что совершенно очевидно - Сокджин просто делает сейчас то, что Юнги сказал ему делать, если он хочет поддержать своих тонсэнов. Пытается разрядить атмосферу и поднять ему настроение, надеясь, что когда он будет готов, Юнги сам расскажет ему, в чем дело. Какая-то часть сознания Юнги досадливо ворчит, недовольная, что его собственный совет сразу же применили против него, другая же почти польщена. На самом деле… он не думал, что Сокджин так серьезно отнесется к его словам и в самом деле прислушается к ним.              - Ваа, да ты прям мессия, хен. Тяжеловато тебе, наверное, жить среди простых смертных, - хмыкает он и складывает мятые чеки на стол, вытаскивая их из карманов.       Им обоим пора собираться, они могут стоять тут и обменивать остроумными репликами хоть до рассвета, но Юнги дома впервые за очень и очень долгое время кто-то ждет, а Сокджин такими темпами действительно завтра вынесет ему и всем окружающим мозг, жалуясь на то, что ему пришлось заказывать такси. Прецеденты уже были, и Юнги не хотел обрекать ни себя, ни кого-либо еще на подобные мучения.       - Что ж это мой крест и я… Йа! Юнги, какого… - Сокджин как-то приглушенно вскрикивает прямо посреди фразы, заставляя Юнги вздрогнуть от неожиданности, замереть в неловкой позе, наполовину стянув с себя куртку, и с недоумением посмотреть на старшего.       Сокджин несколько секунд пялится на него широко раскрытыми глазами, его взгляд пару раз, будто сам собой опускается к плечам и груди Юнги (за шиворот ему все же натекло знатно и футболка в этих местах промокла особенно заметно), но всякий раз спешно поднимается обратно к его лицу, пока старший не отворачивается и не принимается с огромным интересом изучать интерьер за спиной Юнги. Юнги хмурится, с мгновение рассматривает наливающиеся пунцовым уши и шею парня и, наконец, тяжко вздыхает и резким движением набрасывает куртку обратно, подавляя желание зябко передернуть плечами. Господи, Сокджин порой действительно слишком драматичен.       - Хен, я же тут не стриптиз тебе устраиваю. И как я должен вернуть тебе твою куртку, не снимая ее с себя? – используя свой самый усталый и размеренный тон, спрашивает Юнги.       Он надеется, что этого тона будет более чем достаточно, чтобы убедить и Сокджина и самого себя, что такая яркая реакция старшего не вызывает особой реакции у Юнги и не заставляет ту, склонную к фантазиям и построению поспешных выводов часть его сознания работать еще усиленнее и активнее. Ему везет, Сокджин упорно отказывается смотреть в его сторону и не видит его лица, а потому, кажется, не особо задумывается над тем, как именно там реагирует Юнги.        - Йаа, для подобного люди придумали подсобки, знаешь ли, - чуть повременив, отвечает Сокджин тем своим быстрым и полным возмущения речитативом, к которому частенько прибегает, когда сильно взволнован или просто не знает, как реагировать на ту или иную ситуацию. Он все еще упрямо не смотрит на Юнги, а его уши уже по оттенку ближе к багряному, но он хотя бы не кричит, а это уже что-то. – И вообще… можешь сегодня ее не возвращать, - уже куда тише и спокойнее произносит парень, заставляя Юнги удивленно приподнять брови. Сокджин, будто почувствовав на себе его выразительный взгляд, тяжко вздыхает и все же кидает в его сторону короткий, полный неодобрения взор. – Ты же не думал, что я позволю тебе пойти домой в той твоей толстовке, которая еще даже не высохла? Юнги-я, каким бы я был хеном, если бы допустил подобное?       - А как ты сам дойдешь до дома? – спрашивает Юнги, стараясь не дать тому польщенному и робком теплу, что разливается после этих слов по его венам, слишком уж быстро и стремительно захватить его.       Он ощущает некоторую вполне понятную неловкость, потому что у него нет никакого желания доставлять Сокджину еще больше дискомфорта и пользоваться его добротой, но в то же время… это приятно. Забота Сокджина все еще приятна, даже если он немного смущен ею.       - В отличие от кое-кого, я одеваюсь по погоде, - с достоинством усмехается Сокджин и выразительно оттягивает ворот своего свитера. Его шея все еще чуть розовая, но он уже без проблем вновь может смотреть Юнги в глаза, что Юнги считает очень хорошим знаком. – И у меня есть зонт. Так что не переживай, Юнги-чи, какому-то там дождю твоего хена не сломить.       - Я и так ездил в ней весь день… - настойчиво начинает Юнги, потому что, как бы приятна ни была забота Сокджина, ему становится слишком не по себе от мысли, что этот парень действительно пожертвует ему свою куртку на остаток вечера.       - И я буду рад, если в ней ты вернешься сегодня домой, Юнги-я. Я хочу быть уверен, что сегодня ты больше не вымокнешь до нитки, - с несвойственной ему твердостью в голосе перебивает его Джин, спокойно, но почти даже сурового глядя Юнги в глаза. Он выглядит необычайно серьезно, и Юнги не может припомнить, чтобы когда-нибудь прежде видел его таким решительно настроенным. И все это из-за обычной куртки. Это просто нелепо, на самом деле. - Неужели это действительно так сложно, Юнги? Хотя бы разочек просто принять мою доброту. Я ведь просто… - неожиданно устало вопрошает Сокджин, быстро распаляясь, но так же резко  обрывая себя посреди фразы, чтобы разочарованно всплеснуть руками и покачать головой.       Юнги медленно моргает, удивленный и застигнутый врасплох этой непредвиденной вспышкой, которая заставляет его почувствовать себя немного виноватым. Сокджин, в самом деле, выглядит расстроенным, так что Юнги уже открывает рот, чтобы ответить, он не знает, что именно, но чувствует, что должен что-нибудь сказать, как-то заверить, что на самом деле очень ценит то участие, которое проявляет к нему Сокджин, возможно, даже слишком сильно ценит, но Джин вдруг делает глубокий вдох, встряхивает головой и продолжает:       - В общем, ничего не знаю, Юнги-я, сегодня ты идешь домой в моей куртке, считай это твоим наказанием за то, что перечишь своего хену, - он спешно разворачивается, собирает оставшуюся посуду на поднос так быстро, что Юнги не успевает и вдоха сделать, как этот странный парень уже едва ли не бегом направляется в сторону кухни. Однако, сделав всего несколько шагов, он неожиданно останавливается и поворачивается полубоком, предоставляя Юнги возможность полюбоваться своим профилем. Юнги уже чисто автоматически подмечает, что и он у парня тоже идеальный. – А вообще, знаешь… я могу… то есть мы могли бы… хотя, нет… не бери в голову. До завтра, Юнги-чи.       Сокджин почти болезненно кривится и с досадой закусывает губу, но затем резко встряхивает головой, будто выбрасывая из нее ненужные мысли, и улыбается ему на удивление мягкой и теплой улыбкой, которая заставляет сердце Юнги дрогнуть. Настолько она кажется далекой от образа «публичного» Сокджина, чем-то присущим только его «приватной» версии и недоступным простым знакомым и коллегам. Чем-то, что Юнги определенно не заслуживает, но что он при всем желании никак не смог бы выбросить из своей головы. Даже если эта улыбка заставляет его глупый мозг думать, что для Сокджина он…       Юнги смаргивает эти опасные мысли и в некоторой прострации наблюдает за скрывающейся за дверями кухни широкой спиной старшего. С мгновение он убежден, что на самом деле Сокджин хотел сказать ему что-то совсем другое, не просто попрощаться. С мгновение ему до боли любопытно узнать, что бы это могло быть. С мгновение он чувствует нечто похожее на недовольство этой странной привычкой Джина в последнее мгновение отступать и не говорить того, что он на самом деле хочет сказать. С мгновение Юнги почти разочарован.       Но это мгновение проходит, оставляя после себя немного неприятное и горькое послевкусие, какое оставляет прослушивание недописанной песни или прочтение книги, страницы из которой были выдраны в самом конце. Оно проходит, и Юнги приходиться стряхнуть его с себя, расправить плечи, неловко плавающие в слишком большой ему куртке, и приняться за пересчет и разглаживание смятых чеков. Ему приходиться подавить и запихнуть подальше внутрь себя все те беспокойные эмоции, что пробудились и закопошились потревоженным осиным гнездом в его груди из-за этого недолгого разговора.       Юнги делает глубокий вдох, задерживает дыхание на несколько секунд, а затем медленно, почти осторожно выдыхает. Он повторяет эту нехитрую процедуру, до тех пор пока эмоции и мысли в его голове не стихают до приемлемой громкости и тяжесть всего этого безумного дня не опускается на его плечи усталостью. Она оказывает настолько подавляющей, гораздо тяжелее, чем обычно, что его колени сами собой подгибаются, и ему приходиться инстинктивно вцепиться руками в столешницу стола, чтобы не упасть.       Левое плечо отзывается тупой, тянущей болью, которая медленно стекает по его предплечью, чтобы осесть в районе запястья и недовольно затаиться, не стихая до конца, словно напоминание, что она все еще в нем, что она и не думает оставлять его и что этот день все еще не закончился. Юнги резко выдыхает через нос и заставляет себя выпрямиться. Кажется, его тело только сейчас в полной мере нагоняет осознание, что скоро этот бесконечный день завершится, а он так и не попал в аварию, что он в безопасности.       Что у него все же будет завтра.       Еще никогда прежде Юнги не был настолько сильно рад возможности встретить новый рассвет. Еще никогда ему так сильно не хотелось поскорее вернуться в свою квартиру и заснуть только для того, чтобы открыть глаза на следующее утро. Еще вчера Юнги был уверен, что сон лишь отнимает у него драгоценные часы, которые он мог бы потратить на написание музыки или другие более продуктивные занятия, раньше он ненавидел саму необходимость тратить время на сон и готов был доводить себя до переутомления, просто потому что не хотел, чтобы новое завтра наступало.       Новый день всегда означал новый виток в этом чертовом, без остановки вращающем колесе повседневной рутины, по которому Юнги приходилось продолжать бежать, чтобы просто выжить. Юнги никогда не задумывался над тем, насколько это может быть страшно – если это колесо возьмет и в один день просто остановится. Юнги никогда прежде не посещали мысли, что нового завтра может и не быть.        Юнги медленно проводит кончиками пальцев по рукаву чужой кожаной куртки, которую ему так и не дали снять, и вновь бросает задумчивый взгляд на закрывшуюся дверь кухни, где скрылся ее владелец.       Значит, завтра у него все же будет повод подойти к Сокджину.       И, может, тогда-то Юнги и спросит его, что Сокджин на самом деле хотел сказать ему.          Юнги сам не замечает, как едва заметно улыбается этой мысли.

***

             Когда Юнги подходит к своему дому пакостливо накрапывающий мелкий дождик, наконец, заканчивается, что заставляет его поднять голову и обвиняющее посмотреть на темное, заволоченное совсем черными в ночи тучами небо. Конечно же, оно сжалилось над ним только в самом конце этого дня, когда его жалость уже ничем Юнги не могла помочь.       Юнги недовольно морщится, стряхивая с волос и плеч остатки дождевого крошева, неосознанно чуть дольше необходимого проводит рукой по левому, все еще не вернувшему чувствительность плечу, и осматривает неприветливую многоэтажку, выискивая среди ее невзрачных и хмурых окон окно своей квартиры. Он медленно моргает несколько раз, когда видит, что, вопреки обыкновению, оно горит ярким светом, и отчего-то недоверчиво усмехается себе под нос. Юнги знал, что сегодня его квартира не будет пуста, что друзья ждут его, но отчего-то только в момент, когда он находит этому реальное доказательство, его грудь наполняется почти обжигающим теплом, от которого уголки его губ сами собой начинают приподниматься.       Это почти неловко. То, как весь пережитый за этот долгий и безумный день стресс, что вначале держал его в напряжении и состоянии боевой готовности, а последний час буквально вдавливал в асфальт, утяжеляя ноги и мешая переставлять их, сразу становится не таким уж и невыносимым, стоит ему увидеть свет в собственном окне. Это просто нелепо, и Юнги не может не отпустить пары усталых и беззвучных смешков себе под нос, посмеиваясь над самим собой и собственной реакцией на что-то настолько обыденное и простое. Это нелепо, он ведь даже не настолько одинок, чтобы нечто подобное заставило его чувствовать себя таким растроганным.       Это нелепо, но Юнги неожиданно понимает, что всю вторую половину дня очень сильно боялся, что не сможет больше увидеть ни Намджуна, ни Хосока. Он неожиданно осознает, что очень сильно по ним соскучился, хоть и не видел своих тонсэнов всего несколько часов.       Им, наверное, было бы так больно, если бы сегодня он так и не вернулся домой.       Эта мысль болезненно стягивает Юнги сердце, впивается мелкой занозой в его сознание, заставляя его поморщиться и раздраженно повести онемевшим плечом. Он поспешно отмахивается от нее, потому что сейчас он цел и невредим и в ней нет никакого смысла, однако Юнги слишком хорошо знает, как именно работает его мозг. Если в его голове возникают какие-то слишком пугающие и мрачные мысли, не стоит и надеяться, что он сможет от них избавиться. Они навсегда остаются с ним просто для того, чтобы затаиться, выждать и дать о себе знать лишь тогда, когда Юнги будет особенно тяжело, когда он будет слишком уязвим, чтобы быть в силах контролировать то, что транслирует ему собственный разум.       Мозг Юнги ненавидит его. Или же просто это сам Юнги себя ненавидит.       В свои подростковые годы Юнги так отчаянно пытался найти на этот вопрос ответ, что в итоге угодил в кабинет психотерапевта, который настоятельно посоветовал ему не искать ответов, которые он не готов принять и осознать. Этот спокойный, почти даже отрешенный дядька в извечном дурацком твидовом костюме и с совершенно отвратительной привычкой бессистемно постукивать ручкой по своему блокноту, даже не придерживаясь какого-либо ритма, на самом деле говорил много разумных и правильных вещей. Отчасти поэтому Юнги терпеть его не мог.       Едва выйдя из лифта на своем этаже, он уже слышит смех Хоби, несмотря на стены, входную дверь и метры отделяющие его от квартиры, и невольно замирает на мгновение, прежде чем покачать головой и позволить себе одну мягкую и слишком искреннюю улыбку, которую поспешно прячет в ворот куртки Сокджина. Морские нотки и запах ванили смыло с нее дождем еще в начале его смены и это наблюдение вызывает у Юнги легкое сожаление, которое он, как и все мысли о Ким Сокджине, что посещали его с того момента, как они неловко попрощались в ресторане, привычно запихивает в очень-очень дальний уголок своего сознания. Теперь он знает, что надолго они там не задержатся, что они набросятся на него, когда он останется один или будет лежать без сна в своей постели, но это уже проблемы Юнги из будущего.       Сейчас же, вместо них, Юнги сосредотачивается на веселых взвизгах, раздающихся из-за двери его квартиры, хотя бы потому что эти звуки не вызывают у него противоречивых чувств, а навеивают вполне понятные и успокаивающие ассоциации. Они звучат как что-то родное и безопасное, что-то теплое и комфортное. Хосок звучит так, когда искренне счастлив, и именно эта разновидность его смеха всегда заставляла Юнги невольно расслабиться. Поэтому Юнги не удивляется тому, что его напряженные плечи сами собой опускаются, а из груди вырывается долгий, усталый, но полный облегчения выдох.       Когда он с некоторой опаской (вряд ли Хосок был бы таким веселым, если бы они с Намджуном ненароком уничтожили кухню своего хена, но мало ли) открывает дверь своей каморки, его встречают непривычные звуки и запахи. Шкворчание готовящейся на скороде еды и запах специй и мяса, как-то мгновенно придающие чуть больше уюта и тепла этому месту. И не то чтобы Юнги никогда прежде не готовил на своей кухне, просто… он не мог вспомнить, чтобы прежде кто-нибудь готовил на ней для него. Поэтому он неловко замирает на пороге собственного дома, поэтому на несколько мгновений просто теряется, невольно задаваясь бессмысленным вопросом, не ошибся ли дверью, поэтому таким пустым взглядом смотрит на повернувшегося в его сторону Хосока, который до этого деловито помешивал лопаточкой содержимое глубокой сковороды и, посмеиваясь, переговаривался с сидящим за столом Намджуном.       - Хен! Ты рано. Видишь, Джун-а, а ты говорил, что он придет не раньше полуночи, не зря я начал готовить именно сейчас, - Хосок довольно и широко улыбается ему, и Юнги чувствует, как эта улыбка каким-то образом наполняет его теплом и в то же время слабостью.       Той ее разновидностью, что незаметно наполняет твое тело, когда после выматывающего рабочего дня, полного физической нагрузки, усаживаешься в удобное и мягкое кресло. Той слабостью, что окутывает тебя тяжелым, но расслабляющим одеялом, когда понимаешь, что, наконец, вернулся домой и все, что бы ни произошло с тобой за этот день, осталось позади. Юнги отстраненно раздумывает про себя, когда именно в последний раз чувствовал что-то подобное, но не может вспомнить. Кажется, усталость стала его постоянным и неизменным спутником, но она всегда ощущалась подавляющей и удушающей, из-за нее Юнги вечно казалось, что собственные кости утягивают его к земле, что даже воздух, вдыхаемый им, гранитом оседает в легких. Юнги привык к усталости, что просто выматывала и заставляла чувствовать себя вялым и непродуктивным, к усталости, которая сдавливала плечи и с которой постоянно нужно было бороться, он и не знал, что она может ощущаться почти как… облегчение.       - Вчера мне пришлось ждать под его дверью до часа ночи, естественно, я подумал, что и сегодня хен вернется поздно, - пожимает плечами Намджун, отрывая глаза от экрана своего ноутбука, но все равно продолжая, не глядя, что-то в нем печатать. Юнги вот вообще не удивлен такой многозадачности, просто потому что это Намджун, который при желании может не только делать, но и думать одновременно о нескольких вещах. – Привет, Юнги-хен, я, честно, держался подальше от кухни, как ты и просил, - переводя взгляд на него, заверяет парень. Он озабоченно хмурится, внимательно рассматривая Юнги с ног до головы в совершенно очевидной попытке понять, в каком его хен состоянии. Завершив свой короткий осмотр и, определенно, сделав про себя какие-то выводы, которые благоразумно решает оставить при себе, он удивленно приподнимает брови. – А что это за куртка на тебе?       Юнги опускает голову и бездумно проводит рукой по кожаному материалу, словно только сейчас замечая, что на нем до сих пор чужая одежда. Он как можно невозмутимее поводит плечами, уже привычно подавляет желание поморщиться из-за тупой и тянущей боли, разливающейся в его левой руке в ответ на это движение, и небрежно встряхивает в воздухе собственной толстовкой, которую все это время нес в руках и использовал вместо зонтика, пока шел от остановки до дома. Теперь она больше похожа на половую тряпку, чем на полноценную вещь, но Юнги надеется, что сушка и стирка сотворят чудо и вернут ей былой вид. Не могла же она безвозвратно испортиться всего лишь из-за того, что он вымочил ее под дождем?       - Коллега с работы одолжил. Я попал под дождь еще до начала смены и промок, - объясняет он, настолько сосредотачиваясь на стягивании кроссовок, словно этот процесс мог требовать всего его внимания.       - Это тот, с которым вы работаете в паре? Чонгук, кажется? – Хосок задумчиво склоняет голову к плечу, припоминая. Выражение лица у него становится очень забавным, как и всегда, когда он начинает слишком усиленно думать.       - Нет, другой. Он работает в самом ресторане… - Юнги не успевает договорить, как уже слышит понимающее аханье друга.       - Ааа, тот парень со странными шутками, - кивает Хоби, а затем почему-то как-то многозначительно переглядывается с Намджуном, который с интересом поглядывает на Юнги, а после этих слов и вовсе как-то странно щурится.       - Разве… разве я рассказывал вам о нем? – с некоторым недоумением хмурится Юнги. Он в самом деле пытается вспомнить, когда именно говорил своим друзьям о Сокджине, но не может отыскать в памяти ни одного разговора, в котором рассказывал бы о старшем, поэтому с вопросом смотрит на каждого из друзей по очереди.       - Ну, ты довольно часто упоминаешь его, хен. Как бы между делом, – с легкой ухмылкой проговаривает Намджун, но когда Юнги на это хмурится только сильнее, невольно удивленно поднимает брови. - Ты что, не замечал этого? Хен, откуда еще, по-твоему, мы о нем узнали бы?       - Я… не помню, чтобы делал это, - уже не так уверенно произносит Юнги, не понимая, почему так сильно сбит с толку этим простым фактом.       Не то чтобы он не хотел говорить о Сокджине или чтобы его друзья знали об этом парне, просто… с чего бы ему вообще упоминать Сокджина в повседневных разговорах? И это действительно странно, то, что он, не может вспомнить, как говорил о старшем. Юнги с минуту стоит, озадаченно склонив голову к плечу, но в конце концов отмахивается от собственного недоумения, все-таки Намджун прав, если не Юнги рассказал им о Сокджине, откуда еще его друзьям могли узнать, кто он такой?       - А он неплохой парень, раз дал тебе свою одежду, - заключает Хосок, после чего неожиданно охает и испытывающе осматривает Юнги с головы до ног, а затем обеспокоенно хмурится. – Погоди, ты ездил под дождем весь вечер в одной только куртке? А потом только в ней шел домой? Ты же простудишься, хен! – с каждым предложением голос Хоби наполняется все большим беспокойством и ужасом, так что когда, еще даже недоговорив, он начинает суетиться и бегать по кухне в поисках чего-то, Юнги устало потирает переносицу и беспомощно выдыхает, уже отлично понимая, к чему все идет. – Где у тебя какие-нибудь порошки от простуды? Или лимон, имбирь или… хоть что-нибудь, хен! – хлопая дверцей холодильника, в расстройстве вскрикивает парень, а затем, уперев руки в бока, возмущенно смотрит на Юнги, явно разрываясь между желанием прочитать ему очередную нотацию и потребностью закутать его в теплое одеяло и обложить кружками с горячим чаем.       - Просто чая будет достаточно, Хоба. Мне всего лишь нужно согреться, со мной все будет в порядке, - закатывает глаза Юнги, однако даже не пытается скрыть мягкую улыбку, чуть приподнимающую уголки его губ. Не дожидаясь реакции своего тонсэна, Юнги проходит в импровизированную кухню, отделенную от всей остальной комнаты лишь парой кухонных тумб, на которых он обычно готовит, и мягко отстраняет Хосока от плиты, чтобы самостоятельно поставить греться чайник. Он мельком окидывает взглядом содержимое сковороды и одобрительно мычит себе под нос. – Выглядит неплохо, - небрежно хвалит он, отлично зная, что этого будет достаточно, чтобы переключить внимание Хосока. И он оказывается прав, уже через мгновение Хосок широко улыбается ему, а его плечи польщено расправляются. – Я в душ. Надеюсь, ты ничего с ним больше не сделал, Джун-а? – спокойно кидает через плечо Юнги.       - Ну, хееен, я ведь утром уже извинился. В твоей квартире всего три комнаты, к кухне мне уже подходить нельзя, теперь для меня еще и ванная закрыта? – жалобно тянет Намджун и даже притворно-обиженно дует губы, чтобы показать насколько задет таким предвзятым к себе отношением.       Юнги смеряет его пустым взглядом, совсем невпечатленный этой короткой пантомимой. У Сокджина с Чимином получается куда выразительнее играть на публику, так что Юнги в плане игнорирования подобных спектаклей уже закален.       - А ты планируешь еще раз залить ее водой? – невозмутимо спрашивает он и довольно хмыкает себе под нос, когда Джун закатывает на это глаза и качает головой.       - Ты залил ванну хена? Когда ты успел? Ты же провел здесь всего одну ночь, - в голосе Хосока слышится одновременно и смех и неподдельный ужас, который заставляет Намджуна расстроено всплеснуть руками и поспешно начать оправдываться.        Юнги оставляет своих тонсэнов обсуждать утренний инцидент с душем, а сам проходит в спальню, где стягивает с себя куртку Сокджина и аккуратно вешает ее на спинку стула, который стоит у его рабочего стола, и кидает куда-то в сторону кровати свою мокрую толстовку. Он как-то неловко теребит ворот чужой футболки и с досадой закусывает губу, когда понимает, что у него вообще-то нет стиральной машинки, а значит, он не сможет вернуть Сокджину его одежду, пока не сходит в прачечную. Что обычно он делает в выходные дни. В которые чаще всего он тоже работает.       Юнги устало качает головой и решает подумать об этом потом. Сейчас он действительно просто хочет, чтобы этот день поскорее закончился. Поэтому он хватает первое, что вываливается на него из шкафа, и направляется к ванной, но замирает, когда слышит вежливое постукивание по деревянному косяку. У него нет двери, отделявшей спальню от основной комнаты, и так как он живет один и по большей части просто приходит в квартиру ночевать, его это маленькое неудобство нисколько не смущает, и он не видит смысла в его устранении. Однако, даже несмотря на то, что в этом не было никакой необходимости, Намджун все равно имел привычку постукивать по пустому дверному проему, если хотел привлечь внимание Юнги или просто обозначить свое присутствие в пространстве, которое вроде как номинально считается самым личным в этой квартирке. Вот настолько этот парень был тактичен по своей природе.       Юнги поворачивает голову на звук и вопросительно смотрит на своего тонсэна, который тут же неловко переступает с ноги на ногу и по привычке смущенно улыбается, показывая свои ямочки, но затем чуть встряхивает головой и протягивает ему какую-то коробочку.       - Просто хотел отдать тебе это, хен, - небрежно пожимает плечами Джун, когда Юнги немного настороженно берет коробочку в руки и принимается рассматривать ее. Обезболивающие пластыри. Юнги недоуменно поднимает брови и смотрит на младшего, безмолвно требуя объяснений. Намджун спокойно усмехается, явно позабавленный его реакцией. – Для твоего плеча. Ты говорил утром, что потянул его. Ты весь вечер провел за рулем, да еще и под дождем, наверное, только хуже себе сделал. Не хотел давать их тебе при Хоби, думаю, ты слишком устал за сегодня, чтобы еще с час слушать его нотации, - он широко улыбается, но спустя мгновение, когда видит глаза Юнги, его улыбка чуть тускнеет, а он сам как-то беспомощно выдыхает с таким видом, словно не ожидал иной реакции, но все равно надеялся не увидеть ее. – Господи, хен, это ведь такой пустяк, не смотри на меня так, будто я сделал что-то невероятное.       - Я же сказал, что не нужно… - начинает Юнги, но Намджун нетерпеливо морщится и перебивает его.       - А я сказал, что все равно сделаю это, потому что, во-первых, мне не сложно и, во-вторых, ты сам не стал бы тратить время и деньги на себя, - он вновь улыбается, когда натыкается на пристальный взгляд Юнги, только на этот раз улыбка его кажется куда мягче, почти даже снисходительной. Обычно у Намджуна бывает такое выражение лица, когда ему кажется, что кто-то из его друзей ведет себя совершенно нелепо, но он все равно находит это милым. Также он смотрит на маленьких крабов и других странных букашек. Намджуну в целом многие странные вещи кажутся умилительными. – Хен, серьезно, хотя бы такую мелочь, я же могу сделать для тебя, верно?       Юнги смеряет его долгим взглядом, который Намджун невозмутимо выдерживает, нисколько не меняясь в лице. В конце концов, спустя несколько секунд Юнги медленно выдыхает и пораженно покачивает головой, безмолвно признавая капитуляцию. Спорить с Намджуном всегда было выматывающим занятием, этот парень умел подбирать неопровержимые аргументы и имел целый вагон и тележку сверху спокойствия и выдержки. Юнги удавалось переспорить его, только когда Намджун сам не был абсолютно уверен в своей правоте и сомневался в некоторых своих доказательствах. И то по большей части только потому, что в таких случаях ему удавалась запутать Намджуна или сбить с толку потоком полувыдуманных фактов, который парень просто не успевал как следует проанализировать.        - Если тебе прямо так сильно этого хочется, - добавляя немного ворчливых ноток в свой голос, проговаривает Юнги и качает головой, чем вызывает отрывистый и довольный смех младшего, явно верно интерпретировавшего его слова. – Спасибо, Джун-а, - тихо добавляет он, смущенно теребя картонную упаковку в руках.       Он не знает, почему сегодня все настолько добры к нему, не может найти этому никакого логического объяснения, как и в целом большей части того, что произошло за сегодняшний день, но Юнги соврал бы, если бы сказал, что находит такое внимание обременительным или неприятным. Просто… это все еще странно. И он все еще уверен, что не сделал ничего такого, чтобы заслужить подобное отношение. Это странно – осознавать, что ему достаточно было просто признать, насколько сильно он вымотан, чтобы его друзья обрушились на него со всей этой своей почти оглушающей заботой.       - Всегда пожалуйста, хен, - кивает Намджун, продолжая спокойно улыбаться ему и всем своим видом показывая, что данное маленькое взаимодействие не настолько значительно, чтобы так сильно смущаться.       И когда Намджун возвращается к окликнувшему его Хосоку в общую комнату, Юнги не может мысленно с ним не согласиться. Он вертит коробку с пластырями в руке, рассматривает несколько долгих секунд и медленно покачивает головой. Это и правда такая мелочь. Но прежде Юнги как-то не задумывался о том, что кто-то, в самом деле, может делать для него даже такие вот мелочи. Он никогда не ожидал даже таких маленьких жестов от кого бы то ни было.       Кажется, когда-то давно, еще когда он был совсем маленьким и то и дело обдирал ладони или колени, Чонки постоянно заклеивал его боевые ранения разноцветными пластырями с какими-то нелепыми зверушками и персонажами из его любимых мультфильмов, которые всегда каким-то чудесным образом находились в карманах или рюкзаке брата. Позднее, когда он уже подрос и перестал так часто калечиться или же просто прекратил рассказывать кому-либо о своих травмах, потому что ни у кого больше не было времени их залечивать, Юнги узнал, что у брата была целая коробка, доверху забитая этими глупыми пластырями. Случайно наткнулся на нее, пока искал нотные тетради, по которым когда-то занимался Чонки. Иногда Юнги брал оттуда несколько штук и наклеивал на палец или колено, даже если никаких ран у него не было. Потому что такая маленькая мелочь была наглядным доказательством того, что его брат действительно заботился о нем, пусть и редко показывал или тем более говорил об этом вслух.                  Юнги встряхивает головой, отгоняя это далекое воспоминание и ощущение щемящей грусти и ностальгии, сжавшие ему грудь, и направляется в ванную, чтобы, наконец, отогреться под непродолжительным (о большем было бы странно мечтать с его-то сантехникой), но все равно теплым душем. Он действительно продрог под этим дождем, но, только почувствовав горячие струи на своей коже, понял насколько.       Когда он возвращается в свою «гостиную тире кухню тире прихожую», то застает друзей за увлеченным обсуждением новой композиции Намджуна. Нехитрый ужин, приготовленный Хосоком (жареный рис со свининой и чем-то наподобие маленьких сосисок), уже разложен по тарелкам, и Юнги сразу замечает, что рядом с его порцией стоит черная кружка с чаем. Без скола. Эта маленькая и несущественная деталь вызывает новую волну благодарного тепла, которая накатывает на Юнги и распирает его грудную клетку изнутри, заставляя его на мгновение или два задержать дыхание. Хосок, усевшийся за неимение третьего стула прямо на кухонную тумбу и с глубокомысленным видом поедающий свой ужин из плошки, которую держит в руках, первым замечает его и тут же принимается размахивать рукой, подзывая.       - Хен, послушай ты. Мы с Джуном не понимаем, чего не хватает, может, ты скажешь, - немного неразборчиво, потому что говорит с полным ртом, просит парень и выразительно указывает пальцем на ноутбук, который Намджун поспешно разворачивает, чтобы Юнги было лучше слышно.       - Хен, я думал о том, чтобы добавить в этом месте еще немного басов, но боюсь, что тогда трэк будет звучать слишком перегружено, - с энтузиазмом принимается разъяснять Джун, отматывая запись на несколько секунд назад, чтобы заново проиграть тот отрывок, который вызывает у него трудности.       Юнги несколько мгновений просто смотрит на парней, которые ведут себя так невозмутимо и свободно, будто такие вот посиделки в квартире их хена – привычное для них дело и они не собрались здесь сегодня, только потому что Хосок преисполнился желанием наглядно показать ему правдивость своих слов, показать, что они действительно рядом. Будто это совершенно обычный, ничем не отличающийся от всех остальных вечер и они вовсе не пытаются сделать все, чтобы отвлечь и поддержать Юнги, не спрашивая при этом, что именно у него случилось.       Юнги просто смотрит на них, а затем поспешно отводит взгляд, поджимает губы и жмурится. Ему требуется некоторое время, чтобы совладать со всей той благодарностью, что до боли и рези в глазах скручивает его сердце. Ее так много, что это почти оглушает Юнги, почти заставляет его ноги подкоситься с непривычки.       Юнги не привык к заботе, он не знает, как принимать ее и как за нее благодарить, не выставив себя слабым и уязвимым в процессе. Юнги всегда был уверен, что просто недостаточно отзывчив, недостаточно чуток и заботлив, чтобы быть по-настоящему хорошим другом для кого-либо, поэтому сейчас он вообще не понимает, почему его тонсэны делают все это. Почему остаются рядом с ним. Почему поддерживают его, хотя он и не просил их об этом. Откуда они вообще знают, что ему это необходимо, когда он сам осознал это только в это самое мгновение?        Хосок с Намджуном переглядываются, на лицах обоих отражается беспокойство, и Юнги видит, что Хосок уже порывается спрыгнуть на пол, а Намджун озабоченно хмурится и открывает рот, чтобы что-то сказать, но Юнги останавливает обоих, резко преодолевая разделяющее их расстояние и порывисто усаживаясь на свободное место за столом. Он берет в руку ложку, немного нервно постукивает ею по краю тарелки и, ощущая какую-то странную, шипучую, заставляющую его пальцы подергиваться смесь из признательности, привязанности и смущения, спешно опускает глаза.       - Дай мне прослушать ее целиком, - кидает он.       Его голос звучит глухо и напряженно, потому что ему приходится приложить некоторые усилия, чтобы не пропустить в него слишком много эмоций. Ему не хочется пугать младших еще больше, они и без того сейчас здесь из-за того, что волнуются за него, не стоит подкидывать им еще причин для волнения.       Юнги поднимает голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Намджун сверлит его внимательным взглядом и, судя по задумчивому выражению лица, парень колеблется и пытается решить для себя, стоит ли ему что-либо говорить, стоит ли задавать вопросы и не причинит ли лишь больше вреда своими расспросами. В Намджуне, определенно, в это мгновение борются его крайне тактичная и деликатная сторона, не желающая доставлять его хену дискомфорт, и живущая в нем потребность всегда прояснять ситуацию. Этот внутренний спор прерывает Хосок, который ловит взгляд Намджуна и выразительно качает головой. Джун хмурится и недовольно поджимает губы, но все же следует безмолвному совету друга, и так и не произносит ни слова. Вместо этого он послушно отматывает запись к самому началу, давая Юнги прослушать ее, и откидывается на спинку стула.       И Юнги слушает, запихивает в себя жареный рис и задумчиво мычит в тех местах композиции, которые кажутся ему наиболее удачными, и хмурится, когда отмечает, что мелодия провисает. И они втроем накидывают одну идею за другой и вместе изменяют песню почти до неузнаваемости, спустя час превращая ее во что-то совершенно новое, но звучащее на удивление органично. Как и все, что им доводилось прежде создавать втроем.       И когда Юнги внимательно прослушивает ее в последний раз (уже после того как ужин был съеден, посуда помыта, а они переместились в спальню, захватив с собой купленное Хосоком пиво), он не может не подумать о том, как же сильно скучал по этому ощущению. Как сильно он скучал по своим друзьям и по возможности заниматься вместе с ними любимым делом. Он может делать музыку и один, но каждый раз, когда они делают это вместе, сам процесс ее создания ощущается совершенно иначе, даже если попутно они и спорят до хрипоты или буксуют на одном месте часами. Юнги всегда казалось странным, что имея совершенно разные стили и предпочтения в музыкальном плане, они умудряются так естественно настроиться друг на друга, работая вместе. До сегодняшнего вечера он и не задумывался о том, насколько сильно скучал по этому ощущению единения, по этому особому виду эйфории, который может подарить только опыт совместного сотворения.       Кажется, Юнги в принципе успел забыть, как много удовольствия ему раньше приносило подобное времяпровождение. И, честно говоря, он не может не ощущать настойчиво скребущихся где-то под сердцем чувства вины и раскаяния, когда видит широкие улыбки своих тонсэнов или слышит визгливый, но такой теплый смех Хосока, или слушает воодушевленную и полную подробностей речь Намджуна о художественных течениях, которую понимает в этой комнате только он один. Юнги не может не чувствовать сожаления, потому что понимает, что на самом деле даже не в силах вспомнить, когда именно они сидели вот так в последний раз. Когда в последний раз он проводил время со своими друзьями, когда в последний раз видел их улыбки, слышал их смех.       Когда у него вообще было на них время.       Юнги чувствует, как невысказанные извинения встают  у него поперек горла отвратительным, горьким комом, когда осознает, что не может ответить себе на вопрос, почему ему необходимо было прожить этот день дважды, чтобы задуматься об этом. Юнги никогда не считал себя хорошим человеком или потрясающим другом и хеном, но он думал, что находится в этом плане хотя бы на относительно приемлемом уровне. Однако, глядя на своих тонсэнов сейчас, Юнги начинает в этом сомневаться. Этот чертов день заставил его сомневаться почти во всем, во что он верил до его повторения, и Юнги не уверен, как именно к этому относится.            - Вы не обязаны были все это делать. Я в порядке, - тихо произносит Юнги, услышав рядом с собой осторожные, но такие знакомые шаги.       Ближе к полуночи, когда было покончено и с песней, и с пивом, и с пространными речами Намджуна, он вышел покурить, и вроде как ожидал, что Хосок последует за ним. Привычка этого парня чересчур переживать за своих друзей сильна в нем настолько, что Хоби просто не мог не проверить, как у него дела, не мог не поддаться искушению и не улучить минутку, чтобы поговорить с ним наедине.       Хосок всегда верил в чудодейственную силу душевых разговоров, и хоть прежде Юнги проявлял необыкновенную стойкость к попытками друга втянуть его в подобные беседы, сейчас он не уверен, что сможет им противостоять. Не после всего, что произошло за этот день. Не после всего того огромного количества эмоций, что обрушилось на него разом и без всякого предупреждения.       Хосок с усталым выдохом приваливается спиной к холодной бетонной стене совсем рядом с Юнги, косой свет уличного фонаря криво высвечивает часть лица младшего, делая его каким-то чересчур изможденным и взрослым. Не таким, каким оно запомнилось Юнги. Хотя справедливости ради стоит сказать, что в сознании Юнги Хосок всегда выглядит так, как выглядел несколько лет назад, когда они только познакомились, а в ту пору Хоби был каким-то неукротимым комком позитива и энергии, которому все было нипочем. Но потом началась взрослая жизнь и улыбка Хосока хоть и не стала менее яркой и согревающей, но определенно показывалась теперь куда реже, чем раньше. Прежде Юнги и не замечал ни этих утомленных кругов под глазами друга, ни беспокойных морщинок, что так привычно теперь собираются в уголках его губ, всякий раз, когда его что-то волнует.       Юнги в очередной раз за этот бесконечный и сумасшедший день думается, что он на самом деле не замечал или же предпочитал не замечать слишком много всего.       - Да, мы не обязаны были. Но мы хотели, хен. Мы с Намджуном хотели провести с тобой время. Мы скучали, - Хосок говорит все это так спокойно и просто, будто в этих словах нет ничего особенного. Будто не нужна изрядная доля смелости, чтобы произнести вслух что-то подобное.       Юнги всегда был уверен, что Чон Хосок один из самых смелых людей, что ему довелось узнать. Хосок мог бояться кучи вещей: змей, насекомых, высоты, громких звуков, американских горок и всех остальных аттракционов, но в нем всегда было более чем достаточно смелости, чтобы произносить такие вот слишком важные и значимые слова и обнимать тех, кто, по его мнению, в этом нуждался. Юнги так не мог. Он никогда не умел делиться с окружающими своим теплом, не столько потому что ему это казалось смущающим и неловким и не потому что никто его этому не учил, сколько потому что ему самому этого тепла едва хватало, ему просто нечем было делиться. Он и самого себя не в силах был согреть, Юнги замерз бы изнутри, если бы делился имевшимися у него крохами с кем-то еще. Но Хосока такие мелочи никогда не волновали, его никогда не волновало, останется ли у него тепла для себя, он просто раздавал его, потому что мог и хотел делать жизнь дорогих людей лучше.       Поэтому когда он слышит эти слова, Юнги чувствует себя так, будто его ударили под дых, он шумно выдыхает, а сигарета из украденной еще днем пачки начинает дрожать в его пальцах. Он мысленно радуется тому, что рядом с его домом есть только один фонарь, и Хосоку не удастся рассмотреть его как следует. То, что, наверняка, отразилось на его лице в это мгновение, заставило бы Хосока волноваться еще больше.        - Я тоже. Я тоже скучал. И мне жаль, что в последнее время я так… отдалился от вас, - Юнги выдавливает из себя кривую улыбку и невольно вздрагивает, когда, посмотрев на друга, видит нечто похожее на сожаление в его сочувствующих глазах.       - Это не твоя вина, хен. И ты никогда нас не бросал и не отдалялся. Мы с Джуном никогда и не думали так, честно, - он порывисто сжимает ладонь Юнги и смотрит ему в глаза с таким выражением, будто вот-вот заплачет. Алкоголь, даже в малых дозах, всегда делал Хосока чересчур эмоциональным. – Мы знаем, что ты всегда готов прийти к нам на помощь. Мы просто… хотим чаще видеться с тобой, хен. Хотим знать, что у тебя все хорошо и ты достаточно спишь и ешь. Что ты здоров и не загоняешь себя слишком уж сильно. И сегодня мы хотели, чтобы ты просто немного расслабился. Я знаю, что ты не любишь, когда к тебе вот так врываются без спроса, но… мы действительно беспокоились, хен, - Хосок немного виновато поджимает губы и чуть сильнее нужного стискивает руку Юнги, заставляя его невольно поморщиться.       - Спасибо, Хосок-а. Я ценю это, - мягко отнимая руку и похлопывая друга по плечу, произносит Юнги. Он улыбается, устало, но искренне, и хоть он и не уверен, что у него получается, но он старается передать с помощью этой улыбки хотя бы десятую часть той благодарности, что распирает его грудь. – Все-таки ты согласился ночевать в одной комнате с Намджуном, только ради того, чтобы провести со мной время, я не могу не ценить такую огромную жертву.       Хосок, явно понимая намек, подыгрывает ему, запрокидывает голову и горестно стонет, но на лице его расползается полная облегчения улыбка, похоже, он действительно начинает верить, что Юнги лучше.       - Он все также громко храпит? Хен, если завтра я оглохну, напомни мне подать на него в суд, - смеется парень.       Но, конечно же, на следующее утро Хосок не делает ничего подобного.       Потому что, когда Юнги просыпается на следующее утро под оглушительную симфонию из храпа Намджуна и истеричного трезвона его будильника, Хосока в его квартире нет и ему нет смысла воплощать в жизнь свою угрозу.       И когда Юнги видит раскинувшегося на полу и отпихнувшего одеяло в другой конец комнаты Намджуна, скользит взглядом по спинке стула у своего рабочего стола, на которой нет оставленной им куртки Сокджина, он понимает, почему.       Потому что завтра не наступило.               Потому что, когда Юнги просыпается на следующий день, он оказывается все в той же среде, которую пережил уже дважды.       Что означает только две вещи.       Юнги застрял.       И Юнги понятия не имеет, что с этим делать.