it's a good day for crash

Я плохой человек? Или хороший?

Каждый будет считать по-своему. И я тоже.

Все мы будем жить. Все мы будем кем-то любимы.

Все мы уйдем. И я, как и все, буду со временем забыт.

      Первое время после того, как глаза Юнги сами собой распахиваются, он не может понять, что именно видит перед собой, его сознание все еще дрейфует на грани между сном и действительностью и он просто не способен к анализу окружающего пространства. Первые несколько секунд он даже не может понять, что видит, что чувствует и кем вообще является. Все как в тумане, реальность кажется такой размытой и зыбкой, что Юнги приходится приложить очень много усилий, чтобы ухватиться за нее и заставить собственное ускользающее сознание начать ее фиксировать.       Через мгновение он жалеет, что был так настойчив, потому что пробуждение приносит с собой боль, к которой он не был готов. Боль пронзает его голову, заставляя стиснуть зубы, затем стремительно растекается по всему его телу и окончательно оседает где-то в районе его левого плеча. Здесь она как-то настороженно замирает, словно в растерянности, а затем медленно, постепенно затухает. Юнги все еще отчетливо чувствует ее, но теперь она ощущается больше как отдаленное эхо пережитых ощущений, и именно это по какой-то непонятной причине удивляет Юнги больше всего.       У него откуда-то появляется очень четкое понимание, что ему должно быть гораздо, гораздо больнее. И именно это убеждение вызывает в его сознании стойкое чувство, будто что-то очень и очень сильно не так.       Его убеждает в этом не сама боль, а ее недостаточное количество.       Проходит несколько мгновений, прежде чем боль окончательно отступает, а его зрение обретает четкость, и Юнги понимает, что пялится на покрытый сколами и трещинами потолок собственной съемной халупы. Рассеянные и все еще сонные лучи утреннего солнца упрямо пробиваются через зазоры в плотно задернутых шторах и рисуют на неровной поверхности потолка какие-то причудливые узоры, похожие больше на неправильной формы пятна. И с секунду Юнги это все не кажется странным, потому что он привык просыпаться каждое утро в одном и том же месте и видеть этот отвратительный потолок с водяными разводами и следами, возможно, десятка пережитых затоплений от соседей сверху, что случались здесь до него. Поначалу в сознании Юнги не возникает никакого диссонанса.       А затем к нему, почему-то с большим опозданием возвращается слух, и все ранее далекие и приглушенные звуки разом набирают громкость и взрываются в его голове, вызывая еще одну короткую и недовольную вспышку боли, которая заставляет Юнги поморщиться и поспешно зажать уши руками. Когда боль ослабевает, и Юнги делает на пробу осторожный вдох, он различает, наконец, и хорошо знакомую, искренне ненавистную им трель будильника, отчаянно орущую на всю квартиру, и почти заглушающий ее, громогласный храп Намджуна, тоже, к сожалению, слишком хорошо ему знакомый.       Юнги медленно садится в постели, тело почему-то слушается с трудом, будто каждая клеточка в его организме потяжелела за то, время, что он был без сознания, и обводит все еще немного расфокусированным взглядом комнату. Когда взор его останавливается на распластавшемся на полу и безмятежно спящем Намджуне, Юнги заторможено моргает, а затем хмурится.        И какого черта младший делает в его квартире?       Воспоминания, как и мысли, как и его конечности шевелятся неохотно и вяло, головная боль, настойчиво сжимающая его череп давящим кольцом, не дает Юнги как следует сосредоточиться и ему вновь приходится приложить определенные усилия, что заставить свой мозг заработать и начать анализировать получаемую им информацию. И то, что нечто настолько простое вызывает у Юнги такие затруднения, невольно настораживает и порождает в глубине его сознания пока смутное, но уже ощутимое беспокойство. Обычно спросонья Юнги всегда чувствует себя отвратительно, но он с удивлением понимает, что в это утро вовсе не ощущает себя таким сонным и разбитым, каким привык себя чувствовать в это время суток. Нет, он чувствует себя, мягко говоря, паршиво, но явно не так, как человек, страдающий от хронического недосыпа. Он чувствует себя гораздо, гораздо хуже.       Он чувствует себя так, будто его на какое-то время вытряхнули из собственного тела, а затем спешно и не особо аккуратно запихнули обратно, и теперь ему необходимо заново запускать базовые функции своего организма и заставлять его работать, при этом его тело явно не горело желанием сотрудничать. И обычно Юнги вообще не из тех, кто склонен паниковать на ровном месте, но подобным образом он не чувствовал себя даже во время самого жестокого в своей жизни похмелья, даже после самой ужасной и долгой его панической атаки, и это немного, но настораживает.        Юнги поджимает губы, осторожно выдыхает через нос и решает сосредоточиться на более насущных вопросах, ответы на которые может получить. Намджун. Точно. Юнги поворачивает голову, чтобы внимательнее рассмотреть растянувшееся на полу долговязое тело, и неодобрительно щурится, замечая, что младший отпихнул во сне свое одеяло в противоположный угол комнаты. У Юнги успевает мелькнуть беспокойная мысль, что парень может заболеть, если будет спать в таком виде, ведь в его квартире не то чтобы очень тепло, прежде чем он вспоминает.       Ах, точно.       У Намджуна же прорвало трубу в общежитии. Юнги вчера нашел его у своего порога с легким, почти невесомым рюкзаком за спиной и неловкой, просительной улыбкой на губах, которой Юнги, будучи слишком слабым перед чем-то подобным, не смог отказать. Точно, Юнги вернулся довольно поздно после смены, мама Тэхена дала ему домой немного жареного риса, Намджун еще доел его остатки сегодня утром… Сегодня…       Так, стоп.       Но разве… сейчас не утро? Юнги скользит взглядом по сонным солнечным зайчикам, прыгающим по потолку у него над головой, прислушивается к хриплой и немного истеричной трели сигнала будильника, комкает в руках тонкую ткань своего одеяла, которое никогда на самом деле не спасало его от холодных ночей. Он, определенно, лежит в своей постели, и сейчас, определенно, самое начало дня. То есть, это все было вчера?       Неужели из-за усталости, недосыпа и переработок он начал терять ощущение реальности и границы дней в его сознании стерлись настолько, что он уже не может отличить один день от другого? Юнги озадаченно хмурится, еще несколько раз моргает и пытается собрать в кучу разбегающиеся в его и без того тяжелой голове мысли и воспоминания.       Что-то не сходится. Что-то, определенно точно не сходится.       Как… как он здесь оказался?       Несмотря на то, что проснуться в любом другом месте, было бы для Юнги очень и очень странно, он убежден, что не должен быть сейчас в собственной комнате, отстраненно слушать громогласный храп Намджуна и бессмысленно пялиться в потолок в попытках по кусочкам собрать обрывки собственного, не до конца проснувшегося сознания. Юнги знает это, и какое-то зудящее ощущение в глубине его мозга не дает ему отмахнуться от этого знания. Не дает ему смириться с тем фактом, что он упускает что-то очень важное.        Так… вчера он вернулся домой после отработанной в доставке смены, нашел на своей лестничной площадке Намджуна, они поужинали (если можно так назвать трапезу в середине ночи), потом Юнги полночи занимался музыкой, затем, как обычно, с трудом проснулся и пошел в студию, где ему позвонили и...       Воспоминание о звонке заставляет Юнги поморщиться, потому что грудь и горло его мгновенно стискивает знакомое и раздражающее ощущение беспомощности, от которого его ощутимо начинает мутить. Оно всегда заставляет его чувствовать себя маленьким, неважным и бесполезным. Оно заставляет его ненавидеть себя и возвращает в прошлое, которое он не желал помнить. Юнги спешно отмахивается от этого чувства, сейчас оно не имеет никакого значения, однако оно оставляет после себя прогорклое и неприятное послевкусие, от которого, Юнги знает это, очень тяжело избавиться. Но у него большой опыт по части игнорирования вещей, не имеющих первостепенной значимости в его жизни, поэтому Юнги упрямо отмахивается от этих воспоминаний и продолжает восстанавливать по кусочкам хронологию событий, предшествующих его пробуждению.       Во второй половине дня начался дождь, он пробежал под ним от остановки до ресторана Кимов и промок насквозь. Юнги невольно вздрагивает, отчетливо чувствуя фантомный холод ледяных капель, стекающих ему за шиворот, и едва сдерживает желание зябко передернуть плечами. Ощущение настолько яркое и стойкое, словно он только мгновение назад побывал под дождем.       И Сокджин… Сокджин отдал ему свою куртку. Эту нелепо огромную куртку, которую Юнги не сможет ему теперь вернуть, потому что… потому что…       Да, точно…       Он ведь… он ведь попал в аварию, разве нет?       Юнги чувствует, как сами собой широко распахиваются его глаза, как вместе с биением сердца ускоряется и его дыхание, когда на этот раз непрошенные, уже ничем не сдерживаемые воспоминания сами стремительным вихрем мелькают у него перед глазами, заставляя заново пережить последние мгновения, что зафиксировало его сознание перед тем, как отключиться.       Он видит капли дождя, разбивающиеся о визор его шлема, ощущает пробивающий до костей холод, наполненного влагой воздуха, чувствует тяжесть чужой куртки на своих плечах, и даже видит вылетающую на него из-за угла машину и ощущает ту короткую вспышку удивления и бессилия, что ослепила его за мгновение до столкновения. Он чувствует все это, и это не самые приятные ощущения. На самом деле… это довольно пугающие ощущения, которые на несколько очень долгих секунд вырывают Юнги из безопасных стен этой крохотной квартирки и переносят на залитую дождем дорогу к боли, растерянности и страху, которые он ощущает в полной мере только сейчас с очень большим запозданием.       Потому что только сейчас он действительно осознает, что именно произошло.       Воспоминания о случившемся прошивают каждую клеточку его тела и заставляют руки Юнги мелко и часто задрожать. Он медленно и осторожно прикасается к собственному плечу, только сейчас замечая, что чувствует в нем противоестественное онемение, которого точно не должно быть. Его не должно быть точно так же, как и сам Юнги не должен быть сейчас здесь, в комнате, что служит ему спальней, после того как отключился посреди дороги, отлетев от капота чужого автомобиля. Это все не кажется правильным. Очень и очень многое в его пробуждении не кажется Юнги правильным.       Почему он здесь, а не в больнице? Он ведь… должен был попасть в больницу после такого, верно? Юнги не эксперт в подобных вещах, больницы не были любимым и самым часто посещаемым заведением для него, и он всегда старался обходить их стороной, но что-то ему подсказывает, что после подобных происшествий люди просыпаются вовсе не у себя дома. К тому же… кто бы мог притащить его сюда? Юнги не может вспомнить, чтобы приходил в сознание, так что маловероятно, что он сумел приползти домой после такого самостоятельно.       Среди экстренных контактов в его телефоне только Намджун и Хосок, но именно они первым делом и потащили бы его в больницу. Однажды, когда Юнги свалился с высокой температурой, они в панике так и сделали, а ведь тогда ему достаточно было просто принять лекарства и как следует выспаться. Если бы он попал в аварию и его тонсэны об этом узнали, простыми взволнованными расспросами о самочувствии и сочувствующими вздохами он явно не отделался бы. Его точно приволокли бы в неотложку, где Хосок уселся бы у его постели и, обливаясь слезами, держал бы за руку, будто он ни много ни мало лежит при смерти, а Намджун наворачивал бы беспокойные круги по его палате и доставал каждого имевшего несчастье пройти мимо доктора требованиями подробно рассказать о состоянии его хена.       Нет, никто из них не принес бы Юнги домой.       Водитель, который сбил его? Но как он мог узнать, где именно живет Юнги? Этот человек, мог бы связаться с господином Кимом, его номер есть на скутере, но отец Тэхена вряд ли стал бы в такой ситуации давать его адрес и он тоже, наверняка, сделал бы все, чтобы убедиться, что Юнги окажут своевременную медицинскую помощь. Отец Тэхена - хороший человек, и они с женой всегда относились к Юнги с теплотой и почти даже не раздражающим сочувствием. Из всех его многочисленных работодателей, они, пожалуй, были самыми понимающими и сердобольными, Юнги не может поверить, что они не настояли бы на должном медицинском обследовании.       Глубоко погруженный в свои заторможенные, будто бы все еще скованные шоком мысли Юнги принимается рассеянно, почти автоматически растирать онемевшее плечо, но это не помогает вернуть тому былую чувствительность, и Юнги какой-то далекой частью своего сознания понимает, что данный факт должен беспокоить его гораздо сильнее, чем беспокоит в действительности. Однако у него и без того хватает поводов для беспокойства, он слишком занят попытками упорядочить разрозненными вспышками просыпающиеся в нем воспоминания о прошедшем дне, так что не обращает на это странное ощущение должного внимания. Как и на то, что его пальцы дрожат той самой раздражающей мелкой дрожью, которую Юнги ненавидит особенно сильно. Потому что она давала знать о себе лишь тогда, когда он сильно нервничал или был по-настоящему напуган. Юнги ненавидел оба эти чувства, хотя и понимал, что иногда они тоже могут быть очень даже полезны и далеко не всегда являются следствием слабости.       Итак, если он попал в аварию, как же он все-таки оказался в своей квартире? И почему помимо головной боли и онемевшего плеча, он чувствует себя вполне сносно? Юнги касается собственного виска, но не ощущает боли, которая должна была бы возникнуть, если бы в этом месте он обзавелся открытой раной, быстро осматривает свои предплечья и не находит никаких видимых ранений или синяков. Которых у него не могло не быть, если его действительно сбила машина. Он почти на сто процентов уверен, что должен был после такого тесного знакомства с асфальтом, как минимум, ободрать себе руки.        Может ли весь прошедший день быть всего лишь очень реалистичным и правдоподобным сном?       Возможно ли, что из-за постоянной усталости, недосыпа, недоедания и стресса его мозг начал создавать что-то вроде ложных воспоминаний?       У него, конечно, всегда было живое воображение, но не настолько же. Хотя… не то чтобы у него никогда не было проблем с ментальным здоровьем, которые его нынешний образ жизни мог бы усугубить…       Юнги хмурится и спешно отбрасывает эту мысль в сторону. Нет, он не станет думать, что у него начались галлюцинации или что он потерял связь с реальностью и не может теперь отличить свои фантазии от действительности. Потому что это не так. Его ментальные проблемы всегда касались другой области его сознания и были вызваны не тем, что он был склонен предаваться своим иллюзиям, а тем, что он, наоборот, слишком трезво и отчетливо воспринимал окружающую его реальность. Так что, нет, он не мог все это просто выдумать.       Юнги снова упрямо прокручивает в голове воспоминание об аварии, несмотря на то, что все его тело сотрясает неконтролируемая дрожь, когда он вновь воспроизводит то мгновение, когда его выбросило из сидения скутера и он ударился об капот автомобиля. Он морщится, заново переживая отголоски той острой боли, что пронзила его плечо после приземления на мокрый асфальт, а затем содрогается всем телом и резко выдыхает из легких весь застывший в них страх, что наваливается на него в полной мере только сейчас. Только сейчас, когда он оказывается в безопасности своей квартиры, далеко от той дороги и той боли он ощущает, как ледяные лапы ужаса сжимают его сердце. Его пальцы сами собой до боли впиваются в плечо, которое после такого точно должно быть покалечено, но, помимо противоестественного онемения, отчего-то кажется совершенно здоровым. По крайней мере, на поверхностный взгляд.       Его разбивает уже совсем неконтролируемая дрожь, когда осознание того, что он мог не просто пострадать, а по-настоящему умереть в этой аварии, настигает его. Юнги уверен, что его воспоминания не могут лгать ему, потому что он слишком отчетливо помнит эту боль. Его страх не может не быть настоящим, какой бы хорошей фантазией Юнги ни обладал, он не смог бы вообразить что-то подобное, а затем убедить самого себя, что все это, в самом деле, произошло.       Не смог бы, верно?       Юнги знает, что он хороший лжец, но чтобы провернуть с собой что-то подобное нужно иметь по-настоящему серьезные проблемы с головой.       Юнги совсем не вовремя вспоминает о запрятанном в его кухонном ящике оранжевом тюбике, но тут же отмахивается от этой предательской мысли. Это не имеет никакого отношения к происходящей чертовщине. Он знает, что не трогал эти таблетки. Уже много месяцев он их не трогал. К тому же, он слишком хорошо знает, какой эффект они оказывают и как влияют на его сознание, так что точно смог бы понять, что именно они являются причиной его состояния, если бы дело, правда, было в них.       Юнги моргает, спешно облизывает пересохшие губы и пытает заставить себя выровнять слишком участившееся дыхание. Краем сознания он отмечает, что противный сигнал будильника давно замолк и кроме храпа Намджуна, автомобильных гудков за окном и звуков мерно жужжащего за стеной у соседей телевизора, ничто не нарушает тишины его квартиры. Юнги еще раз спешно ощупывает свое плечо, которое по его собственным внутренним ощущениям и воспоминаниям должно болеть, затем свою голову, которая как раз болит гораздо сильнее, чем обычно, и медленно выдыхает через рот.       Так ладно… хорошо.       Если так подумать, то, что он не ранен, на самом деле очень даже отлично, потому что, как минимум, означает, что ему не придется провести неопределенное количество времени в больнице. Это отлично, однако нарастающее ощущение острой тревоги и неправильности происходящего не покидает сознания Юнги. Оно наоборот становится только больше и объемнее, заполняет его легкие и стремительно вытесняет из них страх, пробужденный воспоминаниями, заменяя его беспокойством, которое разрастается и затапливает его так быстро, что Юнги вскоре начинает ощущать, как сбивается его дыхание.       Ничего не сходится.       Он точно помнит аварию, помнит боль, помнит свои ощущения, и, может, Юнги в последние месяцы вел не самый здоровый образ жизни и слишком регулярно и упрямо пренебрегал сном, он знает, что все еще в состоянии отличить реальность от фантазии. И то, что он отчетливо помнит, никак не может быть фантазией.       Но если это не фантазия и не сон, значит, все это произошло на самом деле? Но… это не имеет никакого смысла…       Намджун всхрапывает особенно громко, что заставляет Юнги вздрогнуть и с удивлением моргнуть несколько раз. Он скидывает тонкое и совершенно бесполезное сейчас одеяло и опускает ноги на холодный пол. Его бьет дрожь, но Юнги более чем уверен, что с отключенным отоплением это никак не связано. Аккуратно, стараясь не задеть раскинувшего руки в разные стороны Намджуна, Юнги на цыпочках пробирается в ванную и, все еще дезориентированный, приваливается спиной к двери, которую осторожно закрывает за собой.       Он осматривается и да, это его малюсенькая ванная, в которой едва умещается унитаз, небольшая раковина и встроенный в стену душевой шланг, на полноценный душ, здесь просто не хватило бы места. Даже лампочка на потолке мигает все так же обреченно и устало, как и обычно. Юнги знает, что привычная обстановка должна по логике его успокаивать, но отчего-то тревога в нем только больше и больше нарастает по мере того, как он все больше и больше убеждается, что и в самом деле находится у себя дома.       Он спешно умывается ледяной водой, до красноты растирая в процессе лицо, будто бы в попытке стереть с него не только остатки сна, но и всю ту гнетущую тревогу, все то непонимание, что заставляют пальцы его рук мелко дрожать. Из зеркала на него смотрит какое-то взлохмаченное нечто с темными кругами под испуганно и нездорово горящими страхом глазами. Юнги не знает, как должен выглядеть человек, побывавший в ДТП, зато он точно знает, что уже смотрелся в это зеркало недавно и видел в нем совсем другого человека. Уставшего, недовольного собой и своей жизнью и сонного, но совершенно другого. Не такого растерянного и совсем не понимающего, что вообще происходит. Не такого откровенно сбитого с толку противоречивым несоответствием между его собственными чувствами и воспоминаниями и окружающей действительностью.       На самом деле… он отчасти знаком с этим затравленным и дезориентированным взглядом, что видит сейчас у собственного отражения, и пусть прежде Юнги приходилось видеть его в совершенно других обстоятельствах, он все равно чувствует короткую вспышку раздражения и недовольства, что испытывал всякий раз, когда сталкивался с ним в прошлом. Юнги знает, что становится очень уязвимым в таком состоянии, а он ненавидит быть уязвимым, поэтому, ощутив прилив иррациональной злости на самого себя и собственное беспокойство, он зло рыкает и закрывает кран с большей, чем то было необходимо, силой.       Он выходит из ванной после слишком затянувшихся обливаний водой, едва не падает, запинаясь об ноги Намджуна, отрывисто чертыхается себе под нос и бредет в соседнюю комнату, служащей ему и кухней, и гостиной, и прихожей. Больше по привычке, чем из реальной необходимости, он ставит греться чайник, насыпает в свою кружку три или четыре ложки растворимого кофе (его руки работают автоматически, в отрыве от все еще слишком погруженного в анализ происходящего мозга) и, оперевшись на кухонную тумбу, ждет, когда закипит вода.       Подумав мгновение, Юнги достает еще одну кружку для Намджуна. Черную, точно такую же, которую он достал для себя, только без сколов. Он пристально смотрит на кружку и ощущение дежавю, не ослабевающее с самого его пробуждения, становится таким отчетливым и неоспоримым, что даже вытесняет из сознания Юнги настойчивую и давящую головную боль.       Подумав еще секунду, Юнги открывает холодильник и быстро осматривает его содержимое, а затем застывает на месте. Вся кровь отливает от его лица, когда он видит на одной из полок одиноко стоящий, больше чем наполовину пустой контейнер с логотипом ресторанчика, в котором он работает. Контейнер, которого здесь быть не должно. Потому что Намджун прикончил его вчера утром, и если он сейчас здесь, значит…       Юнги не знает, сколько времени пялится на ни в чем не повинный контейнер, как долго он стоит без движений, пока его сердце, наконец, не отмирает и не начинает встревожено биться в груди, выталкивая своим бегом из нее воздух, что срывается с губ Юнги каким-то отрывистым и недоверчивым выдохом, но когда это, наконец, происходит, его сознание все же заново переподключается. Юнги хмурится, быстро-быстро моргает, пытаясь упорядочить те обрывки мыслей, что стремительно мелькают в его голове, а затем порывисто разворачивается и бросается к своему телефону, что был оставлен им ночью на зарядку на кухонном столе. Юнги делает так каждый день, но как он мог сделать это вчера, если…       Он отбрасывает эту мысль и смотрит на экран мобильного, машинально отмечает, что уже без десяти семь, а значит, он безбожно опаздывает на работу, а затем взгляд его цепляется за дату и день недели, и на мгновение он уверен, что его телефон сломан или же у него все-таки галлюцинации, из-за которых он видит неправильные числа и буквы. Потому что…       Среда.       Именно этот день недели отображается на экране его телефона, и сколько бы Юнги ни пялился в попытках осмыслить, как такое вообще возможно, буквы перед его глазами и не думают меняться. Юнги хмурится, в растерянности закусывает губу и заходит на страницу браузера, чтобы проверить сводку новостей за сегодняшний день. Он отчетливо ощущает, как холодеют его пальцы и замирает в груди сердце, когда и там видит то же самое число, тот же месяц и день недели. Это же… просто какой-то бред. Если сегодня среда, значит, он должен будет до обеда торчать в студии, а потом бежать на смену в ресторан, только вот… он уже делал все это.       Вчера, в день, когда он попал в аварию, он делал все это.       Какого черта вообще происходит?       Юнги вздрагивает, когда резкий и громкий свист вскипевшего чайника разрывает тишину, а заодно и поток полных паники и непонимания мыслей, что наводняет его сознание. Он крепко стискивает в руке телефон, который от неожиданности едва не выронил, и несколько мгновений просто смотрит на сипящий из последних сил чайник. А затем он слышит слабый, но очень хорошо знакомый стон позади себя и вздрагивает еще раз.       - Хен... который час? – сонно хрипит Намджун, и предположение, что, возможно, он немного так свихнулся, неожиданно уже не кажется Юнги таким уж невероятным и бредовым. Потому что Намджун звучит в точности также, как звучал вчера… по крайней мере в то вчера, которое существовало в его воспоминаниях. - Ты уже уходишь?       Юнги поспешно выдыхает остатки воздуха из легких, облизывает внезапно пересохшие губы и сглатывает сухим горлом, в голове его кружится целое цунами мыслей, вопросов и совершенно бессвязных предположений, но ему не удается ухватиться ни за одно из них, не удается даже просто сосредоточиться на чем-то конкретном. Юнги чувствует себя так, будто у него из-под ног выбили почву, но вместо того, чтобы просто рухнуть, он все продолжает и продолжает падать, не имея ни малейшего представления о том, когда именно закончится это падение и закончится ли оно вообще. Возможно, поэтому он, сам того не осознавая, хватается за столешницу кухонной тумбы и опирается на нее, в поисках хотя бы физической опоры, раз никакой иной он не в силах пока для себя найти.       Либо это все какой-то совершенно больной и невероятно жестокий розыгрыш (никто из его тонсэнов никогда не стал бы так над ним шутить), либо Юнги действительно свихнулся. Другого объяснения у него просто нет.       Не может же он во второй раз переживать один и тот же день? Он же не в какой-то низкосортной копирке «Дня сурка». Наверняка, всему есть вполне себе логичное объяснение. Оно должно быть. Потому что именно так мир и работает. У всего есть какое-то логичное объяснение, а если оно не находится сразу, значит для объяснения этого конкретного явления просто-напросто необходимо больше данных и знаний.              Юнги встряхивает головой и поспешно втягивает в себя немного воздуха, приказывая попутно своим руками перестать так сильно трястись, а сердцу прекратить выбивать истеричную чечетку в его груди. Все это вот вообще никак ему не помогает сейчас, а только мешает сконцентрироваться и посмотреть на ситуацию трезво. Его тело, конечно же, не слушается его, однако разум, кажется, в самом деле немного приходит в себя и услужливо начинает искать разумные интерпретации происходящего.       Он не находит ни одной, но Юнги старается, честно, очень сильно старается.       - Хен? Все нормально? Ты… чайник же кипит, ты не собираешься…       Юнги вновь вздрагивает, когда слышит все еще немного сонный, но теперь уже довольно растерянный голос Намджуна, который тот намеренно повышает, чтобы его можно было расслышать за тем отчаянным и недовольным визгом, что испускает на плите чайник. Только когда эти слова доходят до его сознания, Юнги отмирает и морщится из-за неприятного и раздирающего уши звука. Он так глубоко погрузился в свои мысли и переживания, что просто отключился от окружающей действительности. Он спешно подлетает к плите, выключает газ под чайником и принимается нарочито сосредоточенно и методично разливать кипяток по кружкам. Какая-то его часть очень рада хотя бы на секунду отвлечься от всех тех вопросов, что атакуют его мозг, и на которые у него нет ответа, что пугает и тревожит, на самом деле, только сильнее. Неопределенность всегда сбивала Юнги с толку и заставляла нервничать.       - Хен, что-то случилось? Ты в порядке? – Намджун звучит уже куда настойчивее и озабоченнее, и именно это откровенное беспокойство в его голосе, заставляет Юнги поднять голову и посмотреть, наконец, на младшего.       Крашенные, светлые волосы Намджуна беспорядочно всклочены после сна, на щеке его отчетливо выделяется оставшийся от подушки след, все его лицо кажется немного припухшим и напоминает по форме яйцо еще больше чем обычно, глаза наполовину закрыты, однако брови уже тревожно нахмуренны и он уже поспешно трет кулаком веки, чтобы быстрее отогнать остатки сна. Спустя несколько секунд активного моргания Джун смеряет своего хена очень внимательным и изучающим взглядом, каким он всегда сканирует Юнги, когда подозревает, что у его старшего образовались какие-то проблемы, которыми тот, по своему обыкновению, не посчитал нужным с кем-либо поделиться.       И Юнги ощущает почти иррациональное раздражение из-за того, насколько виноватым этот взор заставляет его себя чувствовать. Потому что в глазах Намджуна, помимо настойчивого желания докопаться до истины и помочь ему, также плещется совершено искренняя, пока еще смутная и легкая, но тревога, а Юнги ненавидит, всей душой ненавидит заставлять дорогих ему людей переживать. Он знает, что вроде как мастер в этой области, что постоянно заставляет тем или иным образом тревожиться за себя, однако ему никогда не нравилось обременять других заботами о себе. Еще в далеком детстве ему четко дали понять, что это очень эгоистично и незрело – заставлять других за себя переживать, и если с некоторыми чертами своего характера он ничего не мог поделать, хотя бы это он должен был быть в силах держать под контролем.       Поэтому несмотря на все то смятение, что превратило его мысли в решето, Юнги просто не может не сделать того, что он делает всегда в подобных ситуациях. Он не может не успокоить своего тонсэна.       - Я… все нормально, Джун-а. Просто… я проспал всего пару часов, почти не соображаю, - как можно спокойнее и невозмутимее проговаривает Юнги и для убедительности даже небрежно пожимает плечами.       Жест получается странный, немного дерганный и смазанный, потому что левое плечо двигается с трудом и в целом не очень его слушается, что добавляет еще одну причину для беспокойства в и без того заполненную копилку вопросов в голове Юнги, на которые ему явно необходимо найти ответы в ближайшее время. Потому что ему нужно очень быстро разобраться в том, что вообще происходит.       К его облегчению Намджун, кажется, все еще не проснулся в полной мере, чтобы заметить что-то странное в его словах. С мгновение парень озадаченно хмурится, но вскоре тяжко вздыхает и качает головой, определенно, найдя объяснение Юнги вполне исчерпывающим и правдоподобным.       - Хоби убил бы меня за такие слова, но кажется тебе, хен, реально нужно побыстрее выпить этот твой адский кофе. Уверен, от него у тебя рано или поздно откажет сердце, но похоже ты уже на той стадии, когда ничто другое не способно тебя разбудить, - вяло качает он головой, как-то рассеянно осматривается вокруг и подслеповато щурится, глядя на старшего. Только спустя пару мгновений Юнги понимает, что он смотрит на две кружки, что стоят перед ним, видимо, Намджун, не отличающийся хорошим зрением, не сразу смог рассмотреть, сколько их. – О, ты мне тоже налил, хен. Подожди немного, я умоюсь, и мы позавтракаем вместе.        Юнги невольно заторможено моргает и едва сдерживает пробивающую его до костей дрожь, пока отстраненно наблюдает за тем, как Намджун, путаясь в собственных ногах, исчезает за дверью ванной. Острое ощущение дежавю вновь впивается в его сознание, подбрасывая ему даже слишком четкое воспоминание о почти идентичном разговоре, который происходил между ними вчера.       Юнги не может отделаться от ощущения полной сюрреалистичности происходящего. Может, он действительно сошел с ума? Или все его воспоминания, в самом деле, всего лишь слишком реалистичный сон? Или он спит прямо сейчас? Может, он так сильно ударился головой, упав со скутера, что теперь видит этот слишком подробный, но абсолютно бредовый сон, состоящий из обрывков прошедшего дня? Или же он все-таки лежит сейчас в больнице и то, что он ощущает – лишь побочный эффект забористого коктейля из седативных, которыми его накачали? На самом деле, это было бы самое логичное объяснение происходящему, и Юнги невольно ловит себя на мысли, что оно кажется ему также самым привлекательным из всего того скудного ассортимента объяснений, что приходит ему в голову.       Юнги спешно моргает, когда неожиданно понимает, что уже несколько минут как не делал этого, а просто тупо пялился в столешницу, переваривая вполне обоснованный ментальный кризис. Он стискивает свою кружку в руке и, стараясь не обращать внимания на то, как тревожно подрагивают его пальцы и насколько горяча ее поверхность, делает из нее большой глоток кофе. Юнги едва не выплевывает все обратно, обжигаясь слишком горячей жижей, но сдерживается и с трудом сглатывает. Его горло точно не скажет ему потом спасибо, но, как ни странно, неожиданная боль в обожженном языке помогает Юнги немного прояснить сознание, да и знакомый терпкий и прогорклый вкус немного успокаивает. Юнги невольно отстраненно задается вопросом, можно ли ощущать вкус или боль во сне, но, так и не найдя однозначного ответа, ставит кружку на столешницу и неопределенно покачивает головой, делая медленные и глубокие вдохи и выдохи.       А затем, не давая себе времени на раздумья, с силой ударяет указательным и средним пальцами об ребро столешницы. Гулкий звук удара разносится по его каморке, а сам Юнги морщится и шипит сквозь зубы что-то нечленораздельное, отдаленно похожее на смесь сразу нескольких отборных ругательств, что проносятся в его голове в это самое мгновение.       Так, отлично. Он точно чувствует боль. С этим разобрались, так что возможно, он не спит.       Наверное.       Покончив с самоистязаниями, Юнги резко выдыхает, встряхивает болезненно ноющими пальцами в воздухе и озадаченно поджимает губы. Он не знает, что именно происходит, не знает, почему все вокруг выглядит и ощущается так, будто он заново проживает день, который уже прожил, причем в совершенно не метафорическом смысле, однако, что Юнги точно знает – ему нужно успокоиться и взять себя в руки. Он ни в чем не сможет разобраться, если и дальше продолжит паниковать.       К тому же… почему он вообще так уверен, что уже проживал этот день? Какие у него есть реальные доказательства? Помимо его собственных воспоминаний.       Юнги, двигаясь автоматически, ставит контейнер с едой для Намджуна разогреваться в микроволновку и так же бессознательно выдвигает кухонный ящик и замирает с протянутой рукой, когда осознает, что его все еще пульсирующие от боли пальцы зависли над маленьким ярко-оранжевым тюбиком. Юнги быстро моргает, сглатывает и резко одергивает руку, будто ее ошпарило. На секунду его внутренности окатывает ледяным, вымораживающим ужасом, но он не успевает обдумать произошедшее, потому что слышит из ванной знакомый грохот, а затем короткий, приглушенный вскрик.       Дверь ванной поспешно распахивается и из нее буквально вываливается виновато скривившийся Намджун, увидев которого Юнги резко задвигает ящик, не пытаясь даже задаться вопросом, от кого именно прячет его содержимое, от друга или самого себя.       - Хен, я там… случайно включил слишком сильный напор и… мне вроде как нужна тряпка, потому что там теперь все в воде, - лопочет парень, взлохмачивая мокрую челку слишком хорошо знакомым Юнги движением. Футболка младшего усеяна мелкими мокрыми пятнышками, а с висков и щек ему за шиворот стекают тонкие струйки воды.       В точности, как и в прошлый раз.        Юнги чувствует, что должен быть поражен или как минимум удивлен тем, что видит ту же сцену, что уже точно видел, но, что странно, он не ощущает никакого изумления. В его голове мелькает какая-то отстраненная и безликая мысль, выдержит ли его сантехника близкое знакомство с Ким Намджуном, если этот день будет повторяться десятки, сотни раз? Эта мысль кажется такой чужеродной и абсурдной, что Юнги невольно как-то сдавленно выдыхает. Звук, который срывается с его губ, получается странным, будто Юнги подавился собственным смешком.        Намджун спешно рассыпается в извинениях, которые Юнги уже от него слышал вчера и на которые по этой причине совершенно не обращает внимания, и с виноватым выражением лица наблюдает за тем, как его хен молча принимается вытирать пол и забрызганные стены своей ванной. В конце концов, Юнги вновь отсылает парня на кухню, потому что беспокойное бормотание Намджуна отвлекает его от размышлений и не дает сосредоточиться на уборке. Не то чтобы после его ухода Юнги стал хоть немного ближе к пониманию, что именно происходит или что ему со всем этим делать. На самом деле… Юнги обнаруживает, что его мысли и сознание словно оцепенели и поэтому любые мыслительные процессы в его голове осуществляются с большой задержкой, а все движения совершаются машинально.       Поразительно, но каждое новое повторяющееся событие, которое вроде как должно подтверждать правдивость его воспоминаний, только сильнее выбивает его из колеи. Как бы Юнги ни был убежден, что ему не привиделось все то, что он помнит, его разум просто не может взять и принять мысль, что все это уже происходило с ним.       Просто… если этот день действительно повторяется, что само по себе уже достаточно невероятное и бредовое предположение, то происходит ли это все лишь в голове Юнги или же он попал в какую-то временную аномалию, влияющую на всех? Но тогда почему тот же Намджун делает те же вещи, что делал вчера, и даже пересказывает сюжет той же документалки, о которой уже рассказывал Юнги? А если только он один ощущает все эти неполадки со временем, то почему это происходит именно с ним? Означает ли это, что он действительно, незаметно для самого себя, умудрился окончательно чокнуться?       - Хен, все точно в порядке?       Юнги резко вздрагивает всем телом и едва не расплескивает от неожиданности свой кофе, когда ощущает настойчивое прикосновение к руке.       Он быстро-быстро моргает и с заторможенным удивлением обнаруживает, что сидит за своим обеденным столом напротив младшего. Он не может вспомнить, как именно здесь оказался и, честно говоря, в свете последних событий, предполагающих либо его сумасшествие, либо гипотетическое путешествие во времени, легкие провалы в памяти уже кажутся ему сущей ерундой. Поэтому Юнги осторожно ставит кружку на стол и сосредотачивает свое внимание на Намджуне, взгляд которого становится уже по-настоящему серьезным и обеспокоенным. Похоже, это далеко не первая его попытка привлечь внимание Юнги, и теперь он почти точно уверен, что с его хеном что-то не так.       - Не то чтобы я не привык к тому, что по утрам ты почти мертв для этого мира, хен, но ты уже пять минут, не моргая, пялишься на свои руки и еще ни разу не посмотрел на телефон, чтобы проверить время, а это уже совсем на тебя не похоже. Что-то ведь случилось, верно?        Намджун чуть склоняет голову, чтобы заглянуть ему в глаза, но Юнги намеренно отводит взгляд в сторону, потому что подсознательно не готов пока встретиться с беспокойством младшего. Не тогда, когда он сам не имеет ни малейшего представления, что происходит и не кажется ли ему все это. Определенно, если он поделиться тем, что тревожит его на самом деле, то только заставит Намджуна переживать еще сильнее. Правда, уже не столько за его физическое и эмоциональное состояние, сколько за ментальное, а Юнги вполне достаточно и того, что он сам не на шутку этим обеспокоен.       - Нет, просто задумался кое о чем, - небрежно пожимает плечами Юнги, но тут же морщится, ощутив недовольную и тусклую, но все равно неприятную вспышку боли в онемевшем плече. Он бессознательно растирает его правой рукой, однако это не сильно помогает, и боль пульсирующим цветком продолжает распускаться и прожигать его плечо. Похоже, ему придется теперь быть осторожнее с ним. – Все нормально, кажется, вчера потянул плечо. Ничего серьезного, - отмахивается Юнги, когда замечает, как встревожено хмурится внимательно наблюдающий за ним Джун.       - Думаю, бесполезно простить тебя сходить в больницу, так что не буду тратить на это время. У тебя есть обезболивающие пластыри или что-то вроде того, хен? – все с тем же неубежденным и озабоченным выражением на лице спрашивает Намджун, явно не особо поверив ему. Когда Юнги в ответ смеряет его очень выразительным и пустым взглядом, парень тяжко вздыхает и качает головой, словно этот безмолвный ответ его нисколько не удивляет, но все равно разочаровывает. – Понятно, не стоило даже спрашивать. Ладно, после занятий забегу в аптеку, сам ты и не вспомнишь, - чуть снисходительно, словно ему приходится иметь дело с очень упрямым ребенком, проговаривает парень себе под нос.       Юнги крепче стискивает ручку своей кружки и награждает своего тонсэна одним из самых тяжелых и хмурых взглядов, что есть в его арсенале. Намджун не видит этого взгляда, потому что старательно делает вид, будто очень увлечен содержимым своей тарелки, однако по тому, как сгорбились его плечи и поджались губы, он определенно чувствует его на себе, из-за чего парню становится некомфортно.       – Да брось, хен, это не подачка и не одолжение, ты впустил меня пожить к себе, считай, так я тебя благодарю. Пара пластырей меня не разорит, - спустя несколько секунд их молчаливого противостояния, не выдерживает Джун.       В его голосе проскальзывают одновременно немного усталые и просительные нотки, и Юнги обреченно вздыхает и немного раздраженно качает головой. Этот парень не зря считается одним из умнейших студентов на своем потоке, конечно же, он не может не понимать, что его упрямый и гордый хен ничего не может противопоставить этому тону. Вслух Юнги отрицает это, но он действительно слишком мягок со своими тонсэнами.       - Это пустая трата денег, Джун-а, - ворчит Юнги себе под нос и отводит взгляд в сторону, отлично понимая, что это не заставит его тонсэна передумать. В конце концов, обычно сговорчивый и очень дипломатичный Джун может быть в каких-то вопросах парадоксально упрям. Не так, как Юнги, но все же.       Краем глаза он замечает, как Намджун довольно усмехается уголком губ и расправляет плечи.       - Тебе на нас с Хоби денег не бывает жалко, неужели ты думаешь, что кому-то из нас будет жалко денег на тебя? Неужели ты о нас такого плохого мнения, хен?       Юнги недовольно цыкает после этих слов и прожигает невозмутимого младшего холодным взором, который Намджун очень предусмотрительно игнорирует. Казалось бы, они дружат не настолько долго, чтобы знать друг друга прямо досконально, однако Джун, определенно, уже успел изучить своего хена достаточно хорошо, чтобы понимать, когда Юнги по-настоящему недоволен, а когда он просто слишком смущен и не знает, как ему следует реагировать. Иногда это даже почти раздражает Юнги. Для него это непривычная и немного странная мысль – что кто-то может его так хорошо знать. Что кто-то действительно озаботился тем, чтобы так хорошо его узнать.       – Кстати, хен, я тут хотел спросить… - начинает он совершенно неожиданно тем самым тоном, который Юнги также уже слышал. Вчера. Юнги сам не замечает, как невольно настороженно подбирается и впивается в парня пристальным и выжидающим взглядом. Если Намджун сейчас спросит его о… - Помнишь, я говорил про то прослушивание, что проводится в моей компании? Ты точно уверен, что не…       Юнги не замечает, в какой именно момент оказывается на ногах, он немного приходит в себя, лишь когда видит удивленное лицо Намджуна и его широко распахнутые в полном непонимании глаза. Только тогда Юнги осознает, что буквально только что вскочил из-за стола, как ошпаренный, что наверняка выглядело невероятно странно.       Будь это кто-то иной ему было бы все равно, но это его тонсэн, а Юнги не хочет пугать Намджуна и заставлять его беспокоиться о себе еще сильнее, чем он уже беспокоится о нем. Поэтому Юнги делает очень глубокий вдох, пару раз быстро сжимает и разжимает руки в кулаки, стараясь унять надоедливую дрожь в пальцах, и спешно пытается придать своему лицу хоть какое-то подобие нормального выражения. Судя по тому, как обеспокоенно хмурится Намджун, получается так себе.        - Я опаздываю. Очень сильно. Поговорим позже, Джун-а, - настолько спокойно, насколько только может, учитывая, что он уже третий или четвертый раз за это утро переживает мини-экзистенциальный кризис и сомневается в адекватности своего восприятия реальности, произносит Юнги.       Намджун изумленно моргает, но все же медленно и озадаченно кивает, а после не менее изумленно провожает взглядом своего начавшего метаться по квартире хена. Юнги поспешно надевает прямо поверх своей пижамной футболки первую попавшуюся толстовку, запихивает в карман мобильный и принимается натягивать свои потертые и изношенные кроссовки. Он отлично понимает, как странно выглядит со стороны, понимает, что иначе, как бегством, его действия нельзя назвать, но ничего не может с собой поделать. Он не может дослушать то, что Намджун хочет ему сказать.       Потому что он уже знает, о чем младший хочет поговорить, и это немного так, но заставляет Юнги паниковать. Потому что… да какого хрена вообще происходит?       Он целую вечность возится со шнурками, его пальцы дрожат слишком сильно и он просто не может правильно их завязать, и где-то с минуту пыхтит на пороге, выдыхая что-то среднее между едва слышным матом и раздраженным шипением. Еще пара секунд и Юнги просто вырвал бы эти шнурки и пошел на работу без них.       - Закрой дверь, когда… - бросает Юнги через плечо, когда, наконец, побеждает собственную обувь, но тут же обрывает сам себя, потому что понимает, что теперь уже не только Намджун повторяет свои вчерашние слова, но и он сам.       Словно реплики в спектакле.       Все это так сильно напоминает какую-то второсортную постановку, которую Юнги уже довелось один раз посмотреть от начала и до конца, а теперь почему-то приходится смотреть еще раз. Зачем? К чему это все? Юнги ведь всегда был из тех, кто не возвращается к тому, что уже пережил и оставил однажды. Если это все проделки его воспаленного и перегруженного мозга, означает ли это, что, как и любой лихорадочный сон или кошмар, это все (чем бы «это» ни было) рано или поздно закончится, и он проснется? А если же происходящая чертовщина имеет сверхъестественное происхождение, не значит ли это, что у ее возникновения есть какая-то причина?          - Хен?       Юнги вздрагивает и спешно поднимается на ноги, когда слышит уже не на шутку встревоженный голос Намджуна.       - Ты знаешь, где ключи, закрой дверь, когда будешь уходить, - договаривает Юнги и машет младшему рукой, прежде чем выскочить за дверь.       До остановки он бежит, хотя никакой необходимости спешить нет, и он это отлично знает. Он уже давным-давно опоздал, но, по правде говоря, просто не может заставить себя думать о грозящем ему выговоре или увольнении или любом другом наказании, которое ожидает его на работе. Юнги обнаруживает, что нечто подобное становится каким-то несущественным, когда сталкиваешься с по-настоящему необъяснимыми и странными явлениями, заставляющими сомневаться в собственной адекватности.       Увидев остановку, он замедляется, неожиданно чувствуя себя таким обессиленным, таким растерянным, что когда медленно, едва перебирая ногами, добредает до стеклянной кабинки, просто падает на свободное сидение и отрешенно наблюдает за проходящими мимо людьми и проезжающими машинами. Утро в самом разгаре и все вокруг торопятся по своим делам, кто-то на работу, кто-то на учебу и, глядя на все это, Юнги просто не может поверить, что видит перед собой точную копию вчерашнего дня. Такого ведь просто не может быть. Так не бывает. С реальными людьми такого не происходит, в реальной жизни не происходит ничего подобного.       Юнги крепко зажмуривается, до появления белых пятен перед глазами, и медленно потирает виски, головная боль тугим обручем стягивает его голову и не то чтобы это какое-то непривычное ощущение, однако сегодня оно кажется иным. Вся привычная прежде боль именно сегодня кажется иной. Какой-то одновременно знакомой и в то же время совершенно новой.       Но, если бы не эта боль, если бы не настойчивое и неотступное онемение в плече, Юнги, вероятно, смог бы просто отмахнуться от своих воспоминаний и списать преследующее его чувство дежавю на свою усталость и хронический недосып. Он, возможно, даже мог бы придумать несколько довольно убедительных объяснений происходящему, в конце концов, он хорош в чем-то подобном. Однако если Юнги и не очень доверяет собственному рассудку или окружающей его реальности, если он и допускает, что не всегда может целиком и полностью опираться на них в своих суждениях, то боль, он знает это по опыту, не умеет обманывать или хитрить.       У любой боли всегда есть причина, и Юнги достаточно хорошо знаком со всеми разновидностями свойственной лично ему боли, чтобы отчетливо понимать – то, что он чувствует сейчас, не может быть вызвано простыми недосыпом и стрессом.       Если ничего из того, что он помнит, не происходило, то ей просто неоткуда было взяться.       И раз уж эта боль не оставляет его, но рациональная часть не может просто взять и поверить в то, что никак не может быть правдой, Юнги решает, что ему нужно убедиться. Ему нужно действительно убедиться, что он уже проживал этот день.       Даже если по всем законам логики этого никак не может быть.

***

      Он безбожно опаздывает на работу, но, возможно, впервые с тех пор, как он приехал в Сеул, Юнги не сильно волнует, уволят его или нет. Когда есть вполне высокая вероятность, что он немного так тронулся умом, приходится фокусироваться на более важных вещах. Например, насколько его опасения на самом деле обоснованы. Юнги, будучи неплохо осведомленным в вопросах выживания, слишком хорошо понимает, что какими бы приоритетным ни было наличие еды и крыши над головой, он не сможет нормально функционировать, если не будет понимать, что вокруг него реально, а что нет.       Поэтому он выслушивает вполне заслуженный, но от этого не менее утомляющий нагоняй от начальника с отсутствующим выражением лица, пропуская больше половины его изречений мимо ушей. Юнги обнаруживает, что ему в целом очень сложно заставить себя сосредоточиться на чем бы то ни было, пока его мозг настолько занят попытками найти лишние доказательства того, что он действительно переживает один и тот же день дважды. Юнги не совсем уверен, что именно ему дадут эти самые доказательства, но он бессознательно все равно продолжает их выискивать во всем, что видит вокруг себя.       Полную возмущения тираду его начальника, из которой Юнги все же удается выцепить общий смысл – он неблагодарный отброс без образования, над которым сжалились и взяли задним числом на работу, но он этого, очевидно совершенно не ценит – прерывает тот самый посредственный продюсер, с которым Юнги пришлось работать вчера. Мужчина, покручивая в руках пачку сигарет, определенно ту самую, что Юнги стащил у него вчера (или только должен будет стащить сегодня), останавливается около них, перекидывается парой слов с начальником, а затем, бросив на Юнги равнодушный взгляд, небрежно жалуется на то, что ему не хватает рук в студии звукозаписи.       Юнги знает, что это чушь, придурок просто хочет, чтобы у него под рукой был кто-то, кого можно будет постоянно отправлять за кофе, пока он кричит на девушек, но молча следует за мужчиной в одну из самых комфортабельных и больших комнат для записи, что есть в этом здании, когда тот небрежным кивком зовет его за собой. Настойчиво бьющая по вискам с самого пробуждения боль и не думает покидать Юнги, и монотонный бубнеж начальника каким-то образом делает ее чуть невыносимее с каждым мгновением, так что Юнги решает избавиться хотя бы от одного назойливого раздражителя. Не то чтобы у него на самом деле был выбор.        Спустя полчаса он понимает, что совершил большую ошибку. Лучше бы он и дальше слушал брюзжание своего начальника, который вполне мог распалиться настолько, что и в самом деле решил бы уволить его. Лучше бы он вообще просто остался дома или провел всю смену в какой-нибудь подсобке, распутывая бесконечные провода микшеров и настраивая аппаратуру и инструменты, которые их студия тоже время от времени одалживает начинающим артистам вместе с помещениями.       Потому что все действительно повторяется. Каждое движение, каждое действие, каждое слово. Даже каждая фальшивая нота, от которой Юнги невольно морщится, звучит в точности так же, как звучала вчера.       Он все это уже видел, все это уже слышал и испытывал те же эмоции, и это настолько странный и сюрреалистичный опыт, выходящий за рамки пресловутого дежавю, что Юнги всерьез начинает сомневаться в своей адекватности. Если прежде Юнги еще мог допустить, что воспоминания в его голове действительно могли перепутаться, заставив его разум поверить, будто он переживал те или иные события, потому что он, честно говоря, долгое время жил в таком сумасшедшем ритме, что никого, даже его самого, не удивило бы, если бы дни в его голове смешались в одну серую и хмурую кашу, то теперь такая возможность окончательно исключается из его мыслей. Он точно никогда не смог бы настолько ярко и полно вообразить от начала до конца все происходящее в студии.       Хотя бы потому, что вчера он впервые встретил всех этих людей и, судя по тому, как они взаимодействуют с ним сейчас, они искренне уверены, что сегодня видят его впервые. И каким бы реалистом Юнги ни был по жизни, ему легче поверить, что весь этот день повторяется заново, чем в то, что все вокруг по какой-то неведомой причине решили устроить ему такой масштабный и бессмысленный розыгрыш.       Юнги обнаруживает, что постоянно выпадает из реальности, слишком сильно увлеченный своими отчаянными попытками осмыслить то, что с ним происходит, из-за чего продюсеру приходится кричать уже не только на своих подопечных, но еще и на него. Но Юнги действительно ничего не может поделать с собой. Он раз за разом слышит одни и те же партии, которые слышал вчера больше двух десятков раз и которые уже тогда успел выучил наизусть. Он видит, как девочки допускают ошибки в тех же местах, в которых они делали их вчера, и его невольно прошибает холодным ознобом от осознания, что он не только заранее знает, где именно они сфальшивят, но и что именно они скажут в свое оправдание и как на это отреагируют их продюсер и менеджер.       Пару раз Юнги даже заключает пари с самим собой и пытается предугадать, как возьмет следующую ноту та или иная исполнительница. Он крепко сжимает кулаки всякий раз, когда все происходит в точности так, как было в его воспоминаниях, поэтому каждая минута, проведенная в стенах этой студии, только сильнее сбивает его с толку и заставляет с какой-то почти обреченной паникой признать, что он вообще ничего не понимает.       Абсолютно ничего.       Когда в кармане его толстовки раздается характерная и настойчивая вибрация, и Юнги, слишком поглощенный сравнением собственных воспоминаний и разворачивающейся у него перед глазами действительности, неосторожно вытаскивает телефон и смотрит на его экран. Он, пожалуй, даже слишком отчетливо ощущает, что невольно замирает, в то время как вся кровь отливает от его лица, а воздух с каким-то резким и прерывистым звуком покидает легкие, словно Юнги только что ударили под дых. И, может, это не так уж и далеко от истины. Может, буквы, требовательно и укоризненно смотрящие на него с экрана телефона, оказывают на него такой же эффект, как и пощечина, которую он может и заслужил, но совсем не ожидал получить.       Точно… если вчерашний день, в самом деле, повторяется, значит, и этого он тоже должен был ожидать.       И, если от всего остального он также все же еще мог отмахнуться, то этот звонок заставляет его действительно поверить, что он проживает заново вчерашний день. Потому что этот человек никогда не стал бы звонить ему два дня подряд в одно и то же время. То, что этот человек вообще позвонил ему вчера аж целых семь раз – беспрецедентный случай.       Юнги с огромным трудом подавляет дрожь, заставляет себя оторвать свой, наверняка, опустевший и затравленный взгляд от телефона и запихнуть его обратно в карман. У него получается не с первого раза, его руки трясутся, но когда ему все же удается это сделать, он поднимает голову, вперивается взглядом в одну точку прямо перед собой и так крепко сжимает спрятанные в карманах ладони в кулаки, словно от этого зависит, как быстро его мобильный прекратит трезвонить, будто это, в самом деле, может заставить человека на том конце провода перестать пытаться. Только вот… если этот день, в самом деле, повторяется, то Юнги уже знает, сколько именно раз этот человек позвонит, прежде чем сдастся и окончательно разочаруется в нем.       Семь. У него будет ровно семь пропущенных звонков. Ему нужно перетерпеть всего семь звонков.        Юнги чувствует, как инстинктивно сжимается его горло, когда его грудь стремительно наливается хорошо знакомым, холодящим изнутри бессилием. Это уже слишком. Юнги не против пережить этот паршивый день еще раз, в конце концов, он мало чем отличается от других его паршивых дней, но он не готов еще раз проходить через вот это. Лучше бы его еще раз сбила машина. Он предпочел бы сейчас лежать на грязном асфальте и истекать кровью, чем раз за разом вздрагивать, ощутив разозленную и настойчивую вибрацию в своем кармане.       - Господи, да выруби ты его уже к чертовой матери! Ты в студии звукозаписи, здесь не должно быть посторонних звуков, ты это понимаешь? – резко ударяя по клавишам микшера, вскрикивает продюсер, когда посреди очередного разбора полетов, который он устраивает поникшим и едва ли не плачущим исполнительницам, его тираду прерывает телефон Юнги.       Юнги чуть поднимает одну бровь, но проглатывает вполне справедливое замечание, что они все равно последние минут пятнадцать ничего не пишут, а только слушают крики этого человека, которому явно доставляет удовольствие напрягать свои голосовые связки больше чем многим профессиональным певцам. Юнги более чем уверен, что если бы этот мужчина не тратил время на унижение девушек и очень «полезные» комментарии относительно их вокальных навыков, эта гребанная песня давно была бы уже записана. Но вместо того, чтобы поделиться своими мыслями по этому поводу, он лишь чуть сильнее стискивает жужжащий телефон в кармане и склоняет голову в знак раскаяния, которое, как он знает, не отражается на его лице. Юнги никогда не умел изображать сожаление, если не чувствовал его на самом деле.       - Конечно. Прошу прощения. Пойду принесу вам кофе, вы, наверняка, устали, - почти автоматически произносит Юнги, не особо вдумываясь в то, что говорит. На мгновение или два его сознание цепляется за мысль, что вчера этот диалог между ними также уже происходил, но он быстро отпускает ее.       Как только мужчина небрежно отмахивается от него, отпуская, и отворачивается, чтобы снова начать распекать девушек, Юнги быстрым, но до наглости спокойным движением стягивает пачку сигарет со стола продюсера и укладывает ее в свой карман, после чего невозмутимо выходит в коридор. Сначала он хочет сразу же направиться в переулок, где спрятался вчера, но все равно разворачивается на сто восемьдесят градусов и спускается в кафетерий, чтобы проверить автомат с кофе.       Просто на всякий случай.       Когда он останавливается напротив машины и лениво скользит взглядом по криво наклеенной на ней листу с красноречивой надписью «не работает», Юнги лишь медленно кивает самому себе и направляется в сторону черного хода.       Не чтобы он сомневался, но все же…       Когда он оказывается в скрытом от всех закоулке, Юнги подрагивающими пальцами достает из пачки сигарету и спешно прикуривает ее. У него в голове мелькает какая-то запоздалая мысль, что за последние пару часов он явно исчерпал весь свой запас эмоциональных сил в попытках найти какое-то разумное объяснение тому, что происходит вокруг него и не сошел ли он с ума, так что теперь он чувствует себя настолько ошеломленным и вымотанным, что у него просто нет сил на полноценную реакцию. Не то чтобы он имел хоть какое-то представление о том, как стоит реагировать, оказавшись во второй раз в одном и том же дне. Юнги требуется несколько очень долгих минут и пара очень глубоких затяжек, чтобы хоть немного выровнять сбившееся дыхание и заставить себя вырваться из объятий охватившего его оцепенения.       Мысль о том, что он будто бы вновь переживает день, который, судя по его воспоминаниям и внутренним ощущениям, уже переживал, все еще кажется слишком невероятной и безумной, отталкивающей в своей фантастичности и нереалистичности, но Юнги неожиданно обнаруживает, что ему становится чуть легче, пока он мысленно сосредотачивается на ней и пытается всерьез, если и не свыкнуться, то хотя бы просто рассмотреть ее в качестве возможного объяснения происходящему. Ему все также тяжело дышать, его грудь все также будто налилась холодным свинцом, отчего при каждом вздохе он невольно болезненно морщится, потому что вдыхаемый им воздух кажется почти раскаленным и обжигает ему горло и легкие изнутри. Он все также чувствует себя бесконечно усталым, словно глухая вибрация в его кармане вытягивает из него силы, но ему легче, чем было вчера. Сегодня он переживает эту пытку звонками легче.       Возможно, потому что сегодня он не может полностью сосредоточиться на этом звонке и волей-неволей возвращается мыслями к той странной и необъяснимой ситуации, в которой оказался. Юнги почти рад, что в его голове сейчас царит такой хаос, благодаря этому ему легче отвлечься от действительности, в которой ему все еще совсем не хочется брать трубку, но и само игнорирование этих звонков причиняет почти физическую боль.         Это, в самом деле, тот же самый день, верно?       Юнги криво и как-то потерянно усмехается, когда эта обреченная мысль вспыхивает в его голове. Такое не может быть возможно, но другого объяснения тому, что происходит, у него просто-напросто нет.       По крайней мере, у него нет того объяснения, что не включало бы в себя его спонтанное и резкое сумасшествие. Юнги, конечно, знает, что безумец никогда не признает, что безумен, но он также слышал, что настоящие сумасшедшие обычно даже не задумываются о том, здоровы они или нет, в то время как Юнги подобные мысли приходили в голову за последние часы даже слишком часто. Так что Юнги не думает, что он сошел с ума. То есть… он очень сильно на это надеется, даже несмотря на то, что все имеющиеся у него факты свидетельствуют не в его пользу.       Юнги с присвистом выдыхает из легких весь воздух и с силой растирает лицо руками, в какой-то почти отчаянной попытке... Эти размышления все еще не приносят никакой ясности и ничего не объясняют. Может, это все действительно просто очень реалистичный сон, и ему нужно всего-навсего проснуться? Только вот… как? Что ему сделать, чтобы проснуться?       Юнги запрокидывает голову, чтобы посмотреть на серый квадрат хмурого небо, который может увидеть из этого грязного переулка, и тут же протяжно шипит сквозь зубы и болезненно морщится, когда случайно прикладывается затылком об кирпичную стену. Потирая набухающую шишку, Юнги недовольно думает, что, наверняка, проснулся бы от такого, если бы спал.       Пепел с сигареты падает прямо ему на колено, но он не обращает на это внимания, продолжая сидеть на корточках посреди глухого переулка и отсутствующим взглядом пялиться на мусорный контейнер, напротив которого устроился. Телефон в его кармане продолжает вибрировать время от времени, и сам Юнги понятия не имеет, сколько минут он уже провел в таком положении, но он знает, что если этот день действительно повторяется, значит, как только его мобильный замолчит, он увидит Хосока.       Какая-то его часть не хочет видеть друга. Потому что его появление только лишний раз подкрепит уверенность Юнги в реальности происходящей чертовщины и потому что он, определенно, своим внешним видом вновь заставит Хосока волноваться, а Хосок и без того постоянно слишком сильно за него волнуется. Другой же его части сейчас как никогда нужен кто-то родной и близкий. Кто-то, кто согреет его своим природным теплом и своей заботой заверит, что он не сходит с ума.       Это эгоистичное желание, и Юнги понимает это, но все равно не может заставить себя двинуться и продолжает ждать. Он всего лишь человек, и, даже если Юнги и не желает этого признавать, он бывает временами настолько слаб, что это почти парализует его.         Когда телефон в его кармане в очередной раз замолкает, но спустя долгие несколько минут так и не оживает вновь, Юнги с облегчением выдыхает и склоняет тяжелую от обилия мыслей голову к груди. Юнги остается в таком положении на какое-то время. Он чувствует себя настолько опустошенным и вымотанным, что это бы даже разозлило его, будь у него силы на злость. Ему нужна порция солнечного оптимизма Хосока, ему нужно подзарядиться, чтобы он смог хотя бы разозлиться и заставить себя подняться.       Юнги привык быть один и также привык делать вид, будто ему никто на самом деле и не нужен, но сам он слишком хорошо знает, что это неправда. Что это никогда не было правдой.       В действительности Юнги ненавидит одиночество. Потому что оно творит с ним по-настоящему ужасные вещи. Потому что оно превращает его в того, кого он боится больше всего в этом мире. Оно заставляло его думать и делать вещи, которыми он совсем не гордится, которые не желает даже помнить. Так что да, Юнги знает, слишком хорошо знает, что ему опасно оставаться в одиночестве в такие вот моменты – когда он уязвим, потерян, напуган и совершенно ничего не понимает.       Юнги чуть приподнимает голову, на достаточный уровень, чтобы иметь возможность наблюдать за собственными пальцами, неторопливо покручивающими то, что осталось от сигареты. Она почти прогорела до фильтра, и это вызывает у Юнги что-то похожее на легкую досаду. Эти никотиновые штуки всегда так быстро прогорают, не успевая даже как следует наполнить своим отравляющим, но теплым содержимым его легкие. Юнги это всегда казалось таким разочаровывающим. То, что сигарет хватает всего на несколько затяжек, которых недостаточно, чтобы действительно согреться. Юнги никогда этого не хватало, чтобы хоть немного согреться.       Юнги позволяет своим мыслям бесконтрольно блуждать в голове, поэтому спешно моргает, когда осознает, что перед его глазами уже как несколько мгновений проигрывается один конкретный момент из вчерашнего дня. Пальцы Сокджина обвивающие его локоть. Тепло его руки, которое Юнги чувствовал даже сквозь одежду. Большие глаза этого парня, освещенные довольными и недоверчиво-радостными огоньками, из-за которых они кажутся еще красивее, чем обычно, и смущенная улыбка, от которой сердце Юнги как-то судорожно, почти болезненно сжимается.       Юнги быстро моргает и поспешно сглатывает, когда осознает, что уже неизвестно сколько не думает ни о чем ином.       Только этого не хватало.       Юнги хмурится и недовольно цыкает себе под нос, отгоняя слишком яркий и четкий образ, но одна беспокойная и предательская мысль все равно тайком пролезает в его сознание.       Если вчерашний день повторяется, то и это тоже повторится? Сокджин снова…       - Юнги-хен? Ты чего здесь?       Юнги вздрагивает всем телом и резко поднимает голову вверх, едва не свернув себе шею в процессе. Он не должен чувствовать себя так, будто Хосок поймал его за чем-то постыдным, Юнги знает это, но его щеки все равно заметно теплеют. И Юнги мгновенно раздражает то, насколько неловко и глупо он себя чувствует из-за… ничего по сути, поэтому он поспешно пытается придать своему лицу привычное невозмутимо-отстраненное выражение и небрежно пожимает плечами. В этот раз этот маневр причиняет не так много боли, как ранее, но Юнги все равно чуть морщится.       Хосок одет в точности так же, как и вчера, его каштановые волосы так же взъерошены, челка такая же взмокшая, а в руках все тот же пакет с мусором. Даже озабоченное и удивленное выражение лица у него такое же, каким оно было вчера. Юнги на мгновение даже становится немного жутко, настолько идеально его воспоминание наслаивается на то, что он видит перед собой сейчас. За тем только исключением, что само положение Юнги в пространстве отличается и теперь ему приходится запрокинуть голову, чтобы рассмотреть друга как следует.       - Вышел покурить? – это звучит больше как вопрос, чем утверждение, и Хосок явно не упускает это из виду.       Сначала он быстро осматривает Юнги с головы до ног, а затем растерянно скользит взглядом по почти дотлевшей сигарете в его руке. Судя по тому, как озадаченно и обеспокоенно он хмурится, Юнги выглядит в этот момент даже хуже, чем выглядел вчера.       - Это… довольно странное положение, чтобы курить, не находишь, хен? – осторожно начинает Хоби, он выглядит так, будто поспешно просчитывает в это мгновение в голове все возможные причины, которые могли бы ввести Юнги в такое состояние, и одновременно пытается понять, как он может помочь в этой ситуации, не надавив ненароком слишком сильно. Кажется, оба его тонсэна слишком хорошо знают привычку Юнги закрываться и уходить в себя под воздействием давления.       И Юнги даже считает это почти милым. То, что Хосок первым делом думает о том, чем он может помочь ему – невероятно мило, на самом деле.       Чон Хосок обычно не производит впечатления осторожного и внимательного человека. Поначалу он всегда кажется шумным и слишком ярким, до карикатурности подвижным и оживленным, слишком… просто во всех отношениях слишком. И, возможно, для многих из тех, кого он плохо знает и не планирует узнавать лучше, Хосок навсегда и остается таким. Но на самом деле Хоби по натуре невероятно щедрый парень. Для других ему не жалко ни вещей, ни денег, ни времени, ни усилий, ни своей широкой улыбки, ни своего неисчерпаемого тепла. Ему нравится делиться с другими, поэтому во всех компаниях его смех всегда звучит громче остальных голосов и даже музыки, из-за чего многие думают, что он очень легкий и отходчивый человек, который никогда не расстраивается и не грустит.       Сложно представить кого-то настолько живого и солнечного без широкой и согревающей улыбки на лице. Хосок всегда делает все возможное, чтобы у окружающих он прочно ассоциировался с чем-то светлым и позитивным, потому что он просто до безобразия любит людей и хочет, чтобы они всегда вспоминали его с улыбкой.       Но Юнги знает, что Хосок может быть другим. Юнги знает, что, когда это необходимо, Хосок может быть тихим и мягким, может быть осторожным и деликатным. С теми, о ком он по-настоящему заботится, Хоби порой обращается так, словно эти люди сделаны из очень редкого и хрупкого хрусталя и любое его неловкое движение может стоить этому человеку жизни.       И порой Юнги пугает то, насколько чутким и предупредительным может быть Хосок по отношению конкретно к нему, потому что Юнги в целом не привык к тому, что о нем может кто-то заботиться.              - Мне вполне удобно, - выдыхает Юнги, позволяя своим губам сложиться в нечто, что почти даже можно назвать улыбкой. Хосок, определенно, таковой ее не назвал бы, его брови хмурятся еще обеспокоеннее после этих слов, но Юнги, в самом деле, чувствует заметное облегчение, благодаря присутствию младшего, так что он вполне себе искренен.        Хосок быстро выкидывает мусор в контейнер, небрежно вытирает ладони о свою безразмерную футболку и без особых раздумий усаживается прямо на землю рядом с Юнги и чуть прислоняется к его плечу. На мгновение Юнги оторопело смотрит на парня во все глаза, потому что вчера Хосок ничего такого не делал, а затем поспешно перекладывает бычок из правой руки в левую, чтобы тонкая струйка дыма не била младшему в нос. Он знает, что Хоби не любит запах сигарет.       - Какого… - начинает Юнги, но младший непринужденно поводит плечами и отмахивается.       - Если тебе удобно, значит, и мне будет нормально, хен, - он недолго елозит на месте, явно устраиваясь поудобнее, после чего поворачивает голову, чтобы смерить своего хена внимательным и полным беспокойства взглядом, от которого сердце Юнги невольно виновато сжимается. Смотреть на обеспокоенного Хосока с такого близкого расстояния – то еще испытание для его совести. - Все в порядке? Выглядишь бледным.       В голосе парня звучат знакомые мягкие нотки, и каким-то образом именно они заставляют плечи Юнги устало опуститься и сказать то, что он не собирался, на самом деле, говорить. Что он не должен был говорить, потому что, конечно же, дело вовсе не в этом, да и Хосок все равно ничего не сможет с этим поделать, но...       Вчера это был просто паршивый день, а сегодня он стал по-настоящему безумным, и Юнги не знает, как с этим справиться.        - Я просто… очень устал, Хоба.       Эти слова срываются с его губ сами собой, и Юнги невольно удивляется тому, насколько потерянно и глухо они звучат. Они звучат так, будто его силы, в самом деле, на исходе, так побеждено, так изломанно… так неправильно. Юнги не нравится, когда он звучит так.       Не то чтобы это было так уж тяжело признать. Не то чтобы он считал это такой уж большой слабостью, просто… у него никогда не было времени на усталость. После того, как он переехал в Сеул, у него просто не было времени на что-то подобное. И, определенно, у него нет времени на это сейчас, когда происходит что-то, чему он не может найти логического или даже нелогического объяснения. И все равно… по какой-то непонятной причине, когда он произносит это вслух, Юнги чувствует, как стягивающий его легкие холод чуть ослабляет свою хватку, позволяя ему сделать почти полноценный вдох, возможно, впервые с тех пор, как он вышел на улицу.        Юнги с некоторой досадой, потому что теперь он чувствует себя неловко, поворачивает голову к Хосоку и удивленно поднимает брови, когда видит выражение лица младшего. Хоби выглядит так будто вот-вот заплачет, уголки его губ расстроено опускаются, глаза на секунду изумленно расширяются, а затем наполняются искренним сочувствием, которое только у него одного получается таким теплым и согревающим, что Юнги не находит в себе сил смутиться собственной откровенности или разозлиться из-за того, что младший жалеет его. Потому что даже в жалости Хосока очень много того его тепла и света, от возможности погреться в которых Юнги просто не может заставить себя отказаться.         - Ох, хен… - выдыхает Хоби и с мгновение он кажется растерянным, незнающим, что ему делать и как себя вести.       Потому что Юнги может быть прямолинеен во многих вещах, может без всяких проблем говорить людям в лицо неприглядную правду, может, не фильтруя выражений, честно сказать, если ему что-то не нравится, однако откровенно признать, что он не в порядке, признаться даже в таком естественном для других чувстве, как усталость… Юнги никогда такого не делает, и они оба это знают. Вероятно, именно это понимание заставляет Хосока тут же подобраться и проникнуться важностью и хрупкостью этого момента.        Юнги уверен – любого другого на его месте Хосок уже давно обнял бы, у него как раз такое выражение  лица, которое он всегда делает, когда хочет кого-то обнять, но Юнги много раз говорил, что ему не нравятся прикосновения, поэтому парень колеблется и сдерживает естественный для него порыв. В конце концов, он ограничивается тем, что просто крепко и ободряюще сжимает плечо Юнги, а затем, явно неосознанно, принимается растирать его, будто его хен только что признался, что замерз. Юнги беспомощно усмехается краем губ, все-таки Хоби такой мягкий и сентиментальный, и есть что-то особенно трогательное в том, что он явно намеренно сдерживает себя, потому что не хочет своей чрезмерной эмоциональностью и тактильностью заставлять старшего чувствовать себя неловко, не хочет спугнуть эту неожиданную вспышку откровенности и доверия.       Юнги чувствует, как сами собой подрагивают уголки его губ, чувствует, как это понимание наполняет его грудную клетку теплом, которое медленно, но настойчиво разливается по всему его телу, согревая изнутри и распутывая тот тугой узел темных, полных паники и непонимания мыслей, что сковали его разум почти сразу же после пробуждения. Юнги не привык к теплу, не привык, чтобы о нем так откровенно заботились, не привык, чтобы о нем переживали, не привык к тому, что кто-то может расстраиваться только из-за того, что у него выдался плохой день.       Или неделя. Или год.       И, может быть, как раз потому что он не привык ко всему этому, он все это время старался не особо свыкаться с тем теплом, которое получал от своих тонсэнов, старался не думать о том, как много они вкладывают в их дружбу. Просто на случай, если эти ребята, как и абсолютное большинство людей в его жизни, однажды разочаруются в нем и оставят, и ему не пришлось бы заново учиться жить без их заботы.         Юнги не привык к подобному. Но, когда он видит, как в искреннем сочувствии и сожалении грустнеет все лицо Хосока, Юнги с удивлением понимает, что ненадолго, но ему становится не так уж и важно, повторяется этот паршивый день на самом деле или он просто окончательно и бесповоротно сошел с ума, сам того не заметив. Это неважно, потому что…             - Это нормально, хен. Все мы время от времени устаем, в этом нет ничего плохого. Ты можешь позволить себе немного отдохнуть, - участливо поджимая губы, заверяет его Хоби. Юнги хмурится и уже открывает рот, чтобы возразить, но Хосок не дает ему возможности это сделать. – Знаю-знаю, хен, ты так не думаешь. Ты думаешь, что вся твоя жизнь пойдет под откос, если ты позволишь себе хоть немного ослабить контроль, но это не так. Хен… ты просто не выдержишь, если продолжишь так загонять себя.           - Я делаю это, не потому что мне это нравится. Счета не начнут сами себя оплачивать, Хоба, - медленно покачивает головой Юнги и тяжко вздыхает, когда видит, какими печальными становятся глаза его тонсэна и чувствует, как усиливается хватка на его плече. Хоби выглядит уже не просто расстроенным, он выглядит по-настоящему грустным, а Юнги действительно, действительно слаб перед чем-то подобным.       - Мы беспокоимся за тебя, хен. Я и Намджун-и. Мы очень беспокоимся за тебя, ты же знаешь это, верно? Знаешь, что нам не все равно? Что мы рядом, и мы готовы тебе помочь?       - Я… я справляюсь. Я очень устал, но я справляюсь, вам не стоит обо мне беспокоиться, - кусая нижнюю губу, с некоторым недовольством в голосе проговаривает Юнги. Что-то в том, как отчаянно произносит эти слова Хосок, заставляет сердце Юнги болезненный сжаться.        Неужели он настолько плох, что его младшие так сильно обеспокоенны? Он чувствует, как сами собой до побелевших костяшек сжимаются его кулаки, и делает очень медленный и глубокий вдох, а затем выдох, чтобы заставить свои пальцы, которые очень неохотно слушаются его, разжаться.       - Ну, мы все равно будем, потому что мы твои друзья, хен, и потому что ты никогда не жалуешься и не просишь помощи, из-за чего мы никогда не знаем, как у тебя на самом деле дела, - пожимает плечами Хосок, он притворно-обижено дует губы, сразу становясь уже больше похожим на себя обычного. Юнги знает, что он специально это делает, чтобы немного сгладить серьезность момента, и чувствует искреннюю благодарность за это. И еще за весь этот разговор в целом. Пусть это и неловко, и Юнги ни за что не повторил бы этого в ближайшие лет десять, это приятно – убедиться, насколько его тонсэнам не все равно. – Ты многое делаешь для нас, хен. Ты, скорее всего, и сам не замечаешь сколько. Было бы неплохо, если бы ты тоже время от времени позволял нам что-нибудь делать для тебя, - Хоби произносит это небрежным и легким тоном, однако глаза его поблескивают решительностью и уверенностью, с помощью которой парень явно хочет показать, что более чем серьезен.       Юнги замедленно моргает, а затем поспешно отводит взгляд в сторону. Он чувствует, как наливается теплом его грудь, чувствует, как странное, плохо поддающееся описанию ощущение настолько сильно и резко стискивает его сердце, что у него даже на мгновение перехватывает дыхание. Хосок действительно может быть до ужаса сентиментальным, и он точно знает, на какие именно точки нужно давить, если он хочет растрогать своего хена.       - Ладно, - едва слышно выдыхает Юнги, намеренно не глядя в сторону Хосока и не уточняя, на что именно он соглашается. Честно говоря, он сам не уверен, что имеет в виду.       Однако Хосоку, очевидно, хватает и этого. Юнги буквально кожей чувствует, как расплываются в широкой улыбке сердечком губы парня, ему даже не нужно видеть Хосока, чтобы понять, что того переполняет от счастья, потому что парень едва ли не вибрирует всем телом. Юнги искренне не понимает, что такого особенного сказал, поэтому морщится, когда Хоби в порыве чувств наваливается на него и все-таки опутывает своими руками.       - Господи, какой же ты тяжелый, - ворчит Юнги себе под нос, на что Хосок предсказуемо разражается громким и согревающим смехом и принимается раскачивать его из стороны в сторону от переизбытка эмоций.       Хосок отпускает его буквально через несколько мгновений, но Юнги еще долго ощущает фантомное тепло его объятий, которые имеют какой-то поразительный, почти исцеляющий эффект. Юнги всегда чувствует себя лучше после них, и этот раз не становится исключением. И поэтому, пока Хосок рассказывает ему о том, как прошел его день, Юнги, который все это уже слышал вчера, но не возражающий на самом деле послушать еще раз, невольно думает про себя, что не понимает, почему его тонсэны считают, будто ничего не делают для него.       Потому что они делают, причем гораздо больше, чем делал для него кто-либо еще в его жизни.       Как минимум, они всегда рядом. В моменты, когда ему тяжелее всего, они всегда оказываются рядом, что Хосок, что Намджун. Если бы не они, он, скорее всего, уже давным-давно сломался, не выдержав ни сумасшедшего темпа новой жизни в Сеуле, ни собственного слишком давящего и переполненного тяжким молчанием одиночества. Даже сейчас, когда он не имеет ни малейшего представления о том, что происходит, когда он потерян и процентов на шестьдесят уверен, что страдает от каких-то странных галлюцинаций или необычной разновидности бреда, ему достаточно лишь немного поговорить с Хосоком, чтобы вновь, хотя бы ненадолго обрести почву под ногами.       Это дорого стоит.       Гораздо больше, чем он может выразить словами. Больше, чем Юнги когда-либо сможет показать.       - Похоже, будет дождь, - запрокидывая голову и глядя на затянутое сизыми тучами небо, задумчиво произносит Хосок.       Он комично озабоченно хмурится и смотрит на своего хена. Юнги узнает этот взгляд, вчера Хоби смотрел на него также, и это короткая мысль заставляет его вздрогнуть и вернуться к его нынешней проблеме, которая абсолютно никуда не делась. Этот день, очевидно, все еще повторяется, а Юнги так и не знает, почему это с ним происходит, почему только он один это осознает и что ему в такой ситуации делать.       – Ты сегодня на доставке, хен? – Хосок хмурится чуть сильнее и поводит плечами в странном и нервозном движении. – Надеюсь, будет не сильно лить. Это опасно – ездить в дождь.       Юнги с трудом сглатывает и отводит взгляд в сторону.       Верно, раз этот день повторяется, это также означает, что и та авария…       Юнги с огромным трудом подавляет крупную дрожь, когда перед его глазами смазанными картинками мелькают последние воспоминания о вчерашнем вечере, а в ушах раздается визг тормозов, плечо как-то сразу наливается тяжестью, и во рту становится сухо. Он ощущает, как пережитый, но от этого не менее острый страх растекается парализующим льдом по его предплечьям, груди и скручивается неприятным, морозным комом где-то в районе живота.       Он не хочет переживать это вновь. Определенно нет.       - Да… я буду осторожен, обещаю, - едва шевеля губами, проговаривает Юнги, сосредоточенно разглядывая собственные худые запястья. Он не уверен, кому именно это говорит Хосоку или себе, но он точно знает, что более чем искренен в этот момент.       То, что этот день повторяется, еще не означает, что он обязательно должен быть в точности таким же. Это не означает, что Юнги не может ничего в нем изменить.       Может… может, он и повторяется-то только для того, чтобы Юнги мог в нем что-то изменить?       Может, таким образом ему дали шанс избежать этой аварии?       Может, он и не должен был изначально в нее попасть?       Юнги не знает, он не понимает, что именно вселенная пытается ему сказать, чего она от него ждет и имеет ли вообще какое-либо отношение к творящемуся с ним безумию, но единственное, в чем он точно уверен – он не хочет переживать эту аварию еще раз. Он не хочет снова ощущать ту же боль, тот же ужас, ту же сковывающую беспомощность. И теперь, когда он знает, что с ним произойдет, у него есть выбор и, пожалуй, это одно из немногих преимуществ, что он находит для себя во всей этой сумасшедшей ситуации.

***

      После того, как его смена в студии заканчивается, Юнги забегает в ближайший круглосуточный магазин и несколько минут простаивает в задумчивости у стойки с одноразовыми зонтами. Мелкий и противно накрапывающий дождик уже успел оставить на его плечах водяные разводы и холодным крошевом запутаться в волосах, но Юнги знает, что, к тому моменту, как он доедет на автобусе до ресторана семейства Ким, погода заметно ухудшится, и он промокнет почти насквозь, пока добежит до него. Юнги все это знает, но все равно колеблется и как-то почти обвиняюще посматривает на серые тучи за широкими окнами магазина, сгущающиеся и тяжелеющие буквально на его глазах.       Мало того, что из-за этого гребанного дождя он попал (или только попадет?) в аварию, так еще и вынужден сейчас иметь дело с противоречивыми эмоциями и желаниями, с которыми он не хотел разбираться, которые вообще, честно говоря, рассчитывал и дальше старательно не замечать и всеми силами игнорировать до скончания своих дней. Или хотя бы до тех пор, пока они сами собой не развеются, не изгладятся из его сознания и памяти, где им изначально не должно было быть места. И до того, как этот чертов день по какой-то непостижимой причине не начал повторяться, у него отлично это получалось. Так что Юнги винит во всем происходящую вокруг него чертовщину, которой у него нет объяснения и из-за которой он обзавелся способностями к прорицанию ограниченного срока службы.       Благодаря которой он знает, что дождь вскоре усилится, что он обязательно промокнет под ним, и Ким Сокджин отдаст ему свою одежду, жутко смущаясь и краснея в процессе.       Юнги вот вообще не горит желанием совершать продолжительные пробежки под дождем, чтобы затем стоять в мокрой одежде посреди ресторана и слушать тысячу и одну нелепую шутеечку Сокджина на эту тему, ему совершенно не хочется проходить через все это снова, но…       Если он не промокнет, Сокджин не сделает того, что он сделал вчера, верно?       Не то чтобы Юнги хотелось, чтобы Ким Сокджин делал для него что-то подобное, чтобы Сокджин был с ним так добр…       Просто… возможно, Юнги немного любопытно, поступит ли Сокджин так снова, если он ничего не изменит? Раз этот день повторяется, и все вокруг совершают те же действия, что они совершали вчера, говорят те же слова, что Юнги уже слышал, значит ли это, что повторив этот конкретный момент, Юнги получит ту же реакцию и тот же результат, что получил вчера? Если ему уже известно, что произойдет в ближайшие несколько часов, означает ли это, что у него есть уникальная возможность выбрать какие события изменить, а какие оставить неизменными?       Юнги знает, что не должен так сильно задумываться над этим, он и не хочет задумываться и ломать голову над тем, почему из всего произошедшего с ним за вчерашний день, именно этот момент он совсем не против пережить заново. Это бесполезные мысли, которые не приведут его ни к чему хорошему, поэтому Юнги до безумия раздражает тот факт, что у него вообще теперь есть непрошеный шанс столкнуться лицом к лицу с размышлениями, которые он уже давно привык заталкивать как можно глубже в свое подсознание. Откуда даже он сам, если бы по какой-то странной причине захотел этого, не смог бы их выудить.       Может, из-за того, что прежде они с Сокджином никогда не взаимодействовали подобным образом, Юнги вроде как показалось, что они почти что… сблизились и именно это то не особо важное, но крайне приятное обстоятельство, которое ему не хотелось бы менять во вчерашнем дне? Может, именно в этом все дело. А вовсе не в тех крайне неудобных и смущающих мыслишках и фантазиях, что Юнги привык прятать от самого себя и игнорировать?            Честно, Юнги искренне ненавидит в это мгновение и чертов дождь и всю эту ситуацию с повторяющимся днем, из-за которых он вообще попал в такое отвратительное положение, вынуждающее его признаться самому себе, что он на самом деле вот насколько жалок. Всего один теплый и полный жалости жест со стороны этого человека, и Юнги уже видит в этом нечто большее, чем обычное, совершенно банальное сострадание.       Юнги закусывает губу и медленно растирает рукой налившуюся жаром шею, едва сдерживая очень усталый и безмерно драматичный стон. Это так глупо. Он ведет себя глупо. Сокджин – не тот человек, с которым Юнги когда-либо хотел сближаться, и он, определенно, не хочет этого сейчас, хотя бы потому что в этом нет никакого смысла. Нет смысла сближаться с кем-то вроде Ким Сокджина, который просто слишком… слишком.       Для Юнги, кто-то вроде Ким Сокджина – это слишком. Это было очевидно с самого начала, и с течением времени Юнги только и делал, что сильнее укреплялся в этой мысли. У Юнги нет ни времени, ни сил на бессмысленные и потенциально бесперспективные вещи, а сближение с кем-то вроде Сокджина, без сомнений, относится как раз к чему-то подобному. У него нет на это времени, не тогда, когда он едва-едва выживает, не тогда, когда вокруг него происходит непонятно что, но…       Но затем он вспоминает, как широко распахнулись глаза Сокджина, когда Юнги назвал его хеном, как застенчиво заалели уши парня, как яркий румянец растекся по его шее, как настойчиво он всучивал Юнги свою одежду, смущенно протягивал карманную грелку, неловко перекатывался с пятки на носок, глядя куда угодно, только не на Юнги, и…       Юнги судорожно выдыхает задержавшийся в его легких воздух, резко разворачивается и, не давая себе времени передумать, широким шагом проходит к противоположному прилавку, с которого, не глядя, берет какой-то батончик и направляется к кассе. Было бы очень странно и подозрительно зайти в магазин, простоять в нем с десяток минут, недовольно пялясь в окно, а затем просто уйти. Расплатившись, Юнги поспешно выходит, не позволяя себе анализировать собственные действия. Он, возможно, попал в какую-то странную гиперреалистичную симуляцию или активно и продолжительно галлюцинирует, так что может позволить себе немного слишком эмоциональные порывы, не объясняя самому себе их природу.       К тому времени, как он добегает от остановки до ресторана, Юнги, как и ожидалось, промокает, а его плечо и голова наливаются какой-то странной и непривычной тяжестью, из-за которых он чувствует себя очень усталым. Более вымотанным, чем он, по идее, должен себя чувствовать. Это странно и немного так тревожит, но Юнги на протяжении всего этого дня много что тревожит и его физическое состояние сейчас даже и близко не на вершине списка самых беспокоящих его вещей.         Юнги хмурится и, становясь под козырьком над входом в ресторан, встряхивает руками и взлохмачивает волосы, надеясь хотя бы так смахнуть с них излишнюю влагу. Это не сильно помогает, и Юнги, поморщившись, откидывает мокрую челку со лба, чувствуя нечто среднее между раздражением, усталостью и досадой. Хорошо, что утром он был настолько не в себе, что натянул толстовку прямо поверх пижамной футболки, он хотя бы не так сильно продрог, как вчера, и одежда не так уж и сильно облепляет его грудь. Плохо, что он все же решил не слушаться голоса разума и не купил-таки этот гребанный зонт. Он каким-то образом умудрился запамятовать, насколько неприятно мокрая ткань холодит кожу и липнет к ней, и сейчас он не очень доволен решениями Мин Юнги получасовой давности. Тот парень, однозначно, не имел представления о том, что делал. Если Сокджин в этот раз не пожертвует ему свою куртку, Юнги сам залезет к нему в шкафчик и заберет ее.       Он глубоко втягивает в себя холодный, наполненный изморосью дождь, и засовывает руки в карманы толстовки, где крепко стискивает их в кулаки.       Все будет хорошо.       Теперь, когда он знает, что произойдет, все будет хорошо. Он сумеет избежать этой аварии и вернется сегодня домой в целости и сохранности.       Возможно, по такому поводу, он даже ляжет спать пораньше. Или выпьет пива с Намджуном. Если так подумать, он давно этого не делал, давно не проводил время со своим тонсэном. И давно не спрашивал, как вообще у них дела. Он не может вспомнить, когда они в последний раз с Джуном и Хосоком куда-нибудь выбирались втроем, и Юнги отлично знает, что это его вина. Потому что ему всегда некогда. Потому что он слишком поглощен своими попытками выжить в этом огромном и неприветливом городе. И, возможно… возможно, Хосок прав, и ему следует сделать передышку. Хотя бы на день.       Может, именно об этом вселенная и пытается ему сказать? Что ему нужно остановиться, даже если он не может себе этого позволить. Что, если он не остановится, все закончится для него катастрофой и он обязательно пострадает. Как физически, так и ментально. Может, все эти воспоминания о событиях, что вроде как только должны произойти с ним, это просто очень извилистый и завуалированный намек, который посылает ему его собственный, уставший от перегрузок и халатного обращения с собой мозг?       Юнги резко встряхивает головой, отгоняя размышления, к которым он обещает себе вернуться в другое, более подходящее время, толкает здоровым плечом дверь ресторана и решительно переступает его порог. Чем быстрее он с этим разберется, тем быстрее пройдет этот вечер. Юнги всего лишь нужно пережить следующие несколько часов, что не может быть так уж сложно. Пусть он и не понимает, что с ним происходит и почему, он, определенно, может хотя бы закончить этот день иначе. Желательно, не лицом на мокром асфальте.       А после… после он подумает, что за сбой в мироздании только что пережил.       Дверной колокольчик над его головой все так же раздраженно и недружелюбно позвякивает, оповещая о его появлении, как он делает всегда, с тех самых пор, как Юнги устроился работать в это место. Вероятно, дело в том, что Юнги вроде как должен заходить в ресторан с черного хода, но никогда этого не делает.       Он невольно чувствует легкий озноб, прокатывающийся по его позвоночнику, из-за того, что он так быстро оказывается в теплом помещении, и, неловко поведя плечом, чтобы скинуть это неприятное ощущение, поспешно оглядывается. Однако почти тут же замирает, напарываясь взглядом на широкую спину Сокджина, который в это мгновение как раз проходит мимо входной двери.       Парень оборачивается на недовольный звон колокольчика, Юнги видит, как его губы автоматически растягиваются в той дежурно-приветливой улыбке, с которой он всегда встречает посетителей, но, когда он видит на пороге Юнги, Сокджин как-то неловко застывает. И Юнги с каким-то отстраненным любопытством наблюдает за тем, как чуть расширяются глаза старшего,  как в легком удивлении на мгновение приподнимаются его широкие брови, а вежливо-безликая улыбка тает, превращаясь во что-то не такое яркое, но более теплое и… будто бы более радостное?       На несколько долгих секунд и без того красивое лицо Сокджина освещается чем-то что Юнги, будь он немного самодовольнее и самонадеяннее, назвал бы изумлением, смешанным с искренним воодушевлением. Будь Юнги чуть наглее, он бы даже мог предположить, что Сокджин искренне рад его видеть. Что, конечно же, не то чтобы очень невероятное открытие. Наверняка, этот парень последние несколько часов только и делал, что придумывал свои глупые каламбуры и теперь просто в восторге от того, что, наконец, может их на ком-то опробовать.       Да, именно в этом все дело. Не стоит придавать чрезмерное значение чужим реакциям и выражениям. Тем более, когда имеешь дело с кем-то настолько драматичным и склонным к театральности, как Ким Сокджин.       Юнги резко выдыхает, когда эта успокаивающее умозаключение заставляет его сбившееся на мгновение сердце вернуться к прежнему ритму. Юнги, честно говоря, не думал, что это будет так непросто – не воспринимать Сокджина через призму действий, которые тот совершил вчера. Сегодня Сокджин еще ничего такого особенного не сделал и не факт, что сделает, так что… Юнги не стоит реагировать так... так будто он ожидает чего-то от этого человека.       Сокджин быстро-быстро моргает, едва заметно встряхивает челкой, словно отгоняя какую-то непрошеную мысль, а затем поспешно, чуть прищурившись, осматривает Юнги с головы до ног, после чего его губы начинают так отчаянно подрагивать в улыбке, что становится более чем очевидно – Сокджину с большим трудом удается сдержать смех, и он даже не собирается этого скрывать.                 - Ох, ты, конечно, мастер эффектных появлений, Юнги-чи. Буквально с порога… - начинает Сокджин таким довольным и высоким голосом, с какими-то странными нотками едва уловимого облегчения, которые вполне могли всего лишь почудиться Юнги (сегодня он уже ничему не удивился бы), что Юнги просто не может не прервать его:       - Фонтанирую своей радостью? – спрашивает он и невольно усмехается, когда видит, как комично расширяются глаза Сокджина, когда он понимает, что его шутку только что украли.       Он выглядит по-настоящему пораженным, несколько секунд парень просто ошеломленно хлопает глазами и беспомощно открывает и закрывает рот, явно, не зная, как ему реагировать, и это настолько забавное зрелище, что Юнги не сдерживается и выдыхает несколько слишком искренних смешков. Он и не знал, что Сокджина настолько легко сбить с толку. Глаза старшего мгновенно сужаются, его уши наливаются красным, а сам он обвиняющее указывает пальцем на Юнги.       - Йа! Мин Юнги! Не смей воровать мои каламбуры! Я заявлю на тебя в полицию юмора. Знаешь, сколько сил и времени у меня уходит на создание таких идеальных шуток? Ты не имеешь права присваивать их. И вообще, каламбуры - это моя фишка, придумай себе свою! – тараторит он, забавно запинаясь и декламируя на октаву выше своей обычной тональности, которую он использует для драматичных восклицаний, что красноречивее всего говорит о повышенной степени его негодования.       Он явно так сильно ошеломлен, что не знает, как реагировать. А еще он выглядит настолько возмущенным, что Юнги уверен - если бы не пустой поднос в его руках, Сокджин, определенно, уже начал бы размахивать им во все стороны, как делает, когда бывает слишком сильно возбужден.       Так, стоп.       Юнги чуть хмурится и снова смотрит на поднос, который держит в руках старший. Насколько он помнит, вчера он не был пуст, Сокджин как раз нес заказ к столику, когда Юнги вошел. Почему сегодня…       - Для того, кто не приходит на работу вовремя, ты слишком много на себя берешь, Юнги-я, - бурчит себе под нос Сокджин, дуя и без того пухлые губы и подозрительно поспешно отводя взгляд в сторону.       Даже если бы кончики его ушей не алели так ярко, Юнги не составило бы труда понять, что парень смущен. И пусть Юнги и не совсем понимает, почему, не понимает, из-за чего Сокджин вообще реагирует настолько ярко (это слишком даже для его насквозь драматичной «публичной» части), он не может отрицать, что есть что-то губительно-приятное в таком вот Ким Сокджине.       Никто, имеющий глаза и хоть каплю здравого смысла, не стал бы отрицать, что Сокджин объективно просто поразительно красивый человек, и когда этот, будто сошедший с телеэкрана романтического сериала парень начинает краснеть и запинаться, из-за того, что его застали врасплох… в подобном зрелище есть что-то поистине против воли завораживающее. И Юнги всего лишь человек, в конце концов, поэтому ничего не может поделать с разгорающимся в его груди теплом или с собственными глазами, слишком уж пытливо блуждающими по лицу старшего, отслеживающими и запоминающими каждую эмоцию, что он видит сейчас перед собой.       Что, определенно, не то, чем ему следует заниматься. Но… есть вещи, которым просто невозможно сопротивляться. Смерть, гравитация… взволнованный и растерянный Ким Сокджин, который смотрит на него в это мгновения так, будто Юнги только что то ли поменял местами луну и солнце, то ли бросил их прямо к его ногам. Юнги, честно говоря, и предположить не мог, что у этого парня может быть и такое вот выражение лица.       Юнги медленно моргает, пытаясь избавиться от этого морока, потому что его глупое подсознание опять уводит его в какие-то слишком опасные и нереалистичные дебри, из которых он точно будет выпутываться целую вечность, когда поймет, что все видимые им «сигналы» и зеленые флажки были лишь плодом его воображения. Подсознание уже проделывало с ним такие шутки не раз и не два, и Юнги не понравилось то, чем они рано или поздно заканчивались. Он не позволит неразумной части своего мозга вновь сделать с ним подобное.        Поэтому он заставляет себя сосредоточиться на последней фразе Сокджина, которую у него не сразу получилось осмыслить. Верно, Сокджин прав, сегодня он пришел позже обычного. Он зашел в магазин после студии и только потом отправился на автобусную остановку, поэтому-то поднос Сокджина уже пуст, парень успел за это время обслужить гостей. Юнги быстро осматривается и замечает, что сегодня на всех занятых столиках и в самом деле уже стоит еда. Потому что он пришел на несколько минут позже и не отвлек Сокджина от работы своим появлением. Разница всего несколько минут, но она уже изменила некоторые детали этого дня, а значит…       Значит, все будет хорошо.       Юнги всего лишь нужно будет вскоре опоздать еще кое-куда и все будет хорошо. С ним все будет хорошо.       Он прерывисто выдыхает, стараясь не давать мыслям об аварии, которую ему нужно избежать, вновь заставить его нервничать и быстро находит глазами Чимина и Тэхена, что с интересом наблюдают за их с Сокджином перепалкой за своим любимым столиком. Они - как раз та стабильная константа, которая так сильно нужна его нестабильному ментальному состоянию в данный момент. Когда он видит ребят на привычном для них месте, сдавливающая его легкие тревога немного разжимает свою ледяную хватку. Хоть что-то, что он видит сегодня не впервые, не кажется ему неправильным. Пусть и просто потому что эти двое всегда сидят на этом самом месте и их местоположение было бы таким же независимо от того повторяется вчерашний день или нет.       Тэхен медленно помешивает ложкой содержимое своей плошки, он, как всегда, кажется на первый взгляд немного отрешенным от всего происходящего, потонувшим в своих мыслях, однако для Ким Тэхена это нормальное выражение, так что Юнги не находит это странным. Одно то, что он сосредоточен на своих хенах в этот момент чуть больше, чем на еде, говорит о его крайней заинтересованности. Глаза Чимина же освещаются искренним любопытством и весельем, однако брови чуть хмурятся, стоит ему только внимательнее приглядеться к Юнги, а на лице неторопливо начинает проступать сочувствие и жалость.       Как и вчера.       Чимин уже открывает рот, когда Юнги кивает им с Тэхеном вместо приветствия, но требовательный голос Сокджина заставляет Юнги повернуть голову обратно в сторону старшего и вновь сконцентрироваться на нем. Определенно, он с Юнги еще не закончил.             - Что делает солнце во время дождя? – резко, без всякого перехода и предупреждения, спрашивает Сокджин и впивается в Юнги испытывающим взором своих ярко поблескивающих глаз.       Выражение его лица просто убийственно серьезно. Юнги, конечно, знал о нездоровой и необъяснимой любви этого парня к каламбурам, но и предположить не мог, что все настолько запущенно. В его намерения не входило бросать какой-то вызов каламбурным способностям Сокджина, но, похоже, именно это, по мнению Сокджина, он только что невольно сделал, о чем уже всей душой жалеет. Или, может быть, и не всей, а только большей ее частью. Той разумной частью, к которой он должен прислушиваться, потому что она… ну, разумна.        - Что? – послушно задает он вопрос, который Сокджин, очевидно, ожидает от него услышать, и уже заранее закатывает глаза, потому что то, как воодушевленно подбирается старший, однозначно, не предвещает ничего хорошего. Сокджин гордо поднимает подбородок и твердо припечатывает:       - Проливает немного света.       Юнги награждает его своим самым максимально пустым взглядом, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы дать этому парню понять, что именно он думает по поводу всего их диалога. Он не питает особых надежд на этот счет, ведь, как он сумел уяснить за последние пять месяцев, Ким Сокджин явно какой-то уникум, не воспринимающий и не понимающий такие очевидные невербальные сигналы.          - Разве оно не… проясняет ситуацию?       Это вырывается из него само собой. Возможно, длительное взаимодействие с Сокджином и выслушивание его шуток по несколько раз в неделю сказалось на Юнги не самым лучшим образом. Может, он просто начал потихоньку сходить с ума на фоне всего произошедшего за последние два дня. А, может, полное негодования выражение лица парня показалось Юнги настолько забавным, что он просто ничего не мог с собой поделать. Может, он сам того не подозревая, послушно идет на поводу у своего подсознания, которое так настойчиво пытается заманить его в дебри иллюзий и самообмана. Юнги не уверен, что в действительности хочет в этом разбираться и узнавать, какая именно часть сознания им руководила и заставила выпалить эту бессмыслицу.          - Йааа… Мин Юнги, - выдыхает Сокджин, и Юнги не может разобрать чего в этом выдохе больше - растерянности или все же возмущения.       Юнги не может понять, потому что Сокджин смотрит на него своими широко распахнутыми в изумлении глазами с таким выражением на лице, словно Юнги только что сказал что-то, что перевернуло всю его картину мира, а уши и щеки парня так стремительно наливаются румянцем, что Юнги вроде как забывает, о чем он только что думал.       - Чимин-а, давай ты сегодня останешься здесь ночевать. Боюсь, выходить на улицу опасно, посмотри, что этот проклятый дождь сделал с Юнги-хеном, - доносится до Юнги бархатистый голос Тэхена, который заставляет его вздрогнуть и поспешно повернуться к столику младших.       Лицо Тэхена серьезно настолько, что становится совершенно очевидно - только благодаря пройденным курсам актерского мастерства он все еще в состоянии сдерживать смех. Чимин же просто смотрит на Юнги так, будто у него выросла вторая голова, за что Юнги, честно говоря, не так уж и сильно хочется его придушить, как можно было бы ожидать. Чимин умудряется быть очаровательным даже с таким выражением лица.       После слов Тэхена, парнишка поспешно кивает, склоняется поближе к другу и очень громким и многозначительным шепотом, так чтобы его точно услышали все в ресторане, проговаривает:       - Я слышал, некоторые люди начинают вести себя странно, когда получают серьезную травму. Может, Юнги-хен успел где-нибудь по дороге приложиться головой? Стоит ли нам вызвать скорую?       Чимин с таким искренним беспокойством хмурится, что Юнги, хоть и закатывает глаза, все же не может не усмехнуться. И как эти детки могут быть одновременно и раздражающими и просто до очаровательности нелепыми?        – Может, сказать отцу, чтобы не принимал сегодня больше заказов на доставку? – задумчиво покачивает головой Тэхен, обращаясь будто бы больше к самому себе, чем к кому-то конкретному. – Неизвестно, что может случиться с Юнги-хеном, если он проведет под дождем несколько часов. Он может и вовсе превратиться во второго Джин-хена.       Его глаза расширяются в притворном испуге, словно его приводит в ужас подобная мысль, Чимин рядом с ним очень драматично ахает и поспешно прикрывает маленькой ладошкой рот. Юнги как никогда хорошо в это мгновение понимает, почему эти двое называют друг друга соулмейтами.       - Йа! – громко вскрикивает Сокджин и на этот раз даже всплескивает рукой от возмущения.       Его уши все еще красные, а глаза до сих пор как-то ярко, почти лихорадочно блестят, но он уже больше похож на привычного «публичного» Сокджина, что заставляет Юнги выдохнуть. Есть что-то в искренне ошеломленном и смущенном Сокджине, что выбивает Юнги из колеи и заставляет его вести себя… странно. Юнги не нравится то, что в разговорах с таким Сокджином, он не всегда может контролировать собственные действия и совсем не понимает, как себя вести.       - Во-первых, не может быть никаких вторых Ким Сокджинов. Я один такой. Единственный в своем роде и уникальный, - с достоинством принимается медленно, едва ли не по слогам объяснять Сокджин.       - Это утешает, - потирая промокшую ткань толстовки на плечах в бессмысленной и иррациональной попытке избавиться от неприятного холода, мурашками спускающегося по его спине, бормочет Юнги. Достаточно громко, чтобы его услышали все остальные.       Чимин фыркает и поспешно маскирует кашлем смешок. Настолько неудачно, что губы Тэхена начинают опасно подергиваться в улыбке.       Сокджин невозмутимо игнорирует их всех и продолжает:          - Во-вторых, что такого плохого в том, чтобы быть похожим на меня? Разве я до сих пор был плохим хеном для вас? – он выдерживает драматичную паузу, но когда Тэхен делает задумчивое лицо, а Чимин открывает рот, явно чтобы сказать что-то саркастичное в ответ, Сокджин сам поспешно отвечает на свой вопрос, не давая никому и шанса вставить слово: - Нет, определенно точно нет. И то, что Юнги, наконец, признал мой юмористический гений – лишний раз доказывает, какой я потрясающий, - убежденно заканчивает он и даже гордо вскидывает голову под конец своей проникновенной речи.       - Не помню, чтобы я что-то такое признавал, - покачивает головой Юнги, хмурясь. Сокджин небрежно отмахивается от него.        - Ты воруешь мои каламбуры, что это еще, если не признание и не форма восхищения?       - По-твоему люди, которые грабят банки восхищаются банковской системой? – фыркает Юнги, находя весь этот диалог до ужаса нелепым, но, к его удивлению, также и до странности забавным. На самом деле он не помнит, чтобы когда-либо прежде их разговоры протекали так… легко.       - Нет, но они определенно восхищаются деньгами, - пожимает своими широкими плечами Сокджин и выразительно приподнимает бровь, явно убежденный, что Юнги нечего будет на это ответить.       Что отчасти правда, но черта с два Юнги это признает.       - Хм, может каламбуры не так уж и плохи, - бесстрастно проговаривает он и, прежде чем Сокджин успевает что-либо на это сказать, добавляет: - Если их рассказываешь не ты, хен.       И Юнги определенно ожидает очень яркой и бурной реакции, которую он мог бы демонстративно проигнорировать, готовится увидеть очень драматичное выступление одного актера, полное возмущенных восклицаний и поднятых к потолку рук, поэтому невольно хмурится, когда вместо этого Сокджин буквально застывает на месте и смотрит на него такими большими и ошарашенными глазами, будто Юнги только что украл еще один его каламбур. Только через несколько секунд парень начинает очень медленно моргать, как-то странно, рвано выдыхает, а затем прижимает ладонь ко рту и совершенно неожиданно принимается притворно всхлипывать и обмахивать лицо рукой, словно с трудом пытаясь сдержать слезы. И это, бесспорно, драматично, но Юнги ожидал немного другой вид драматизма, поэтому непонимающе склоняет голову к плечу и вопросительно хмурится.       - Господи, я не ослышался? Юнги-я, ты только что назвал меня хеном? В самом деле? – Сокджин заходит так далеко, что даже вытирает несуществующую слезу с щеки.       И только после его слов Юнги понимает, что именно сказал. Он поспешно поджимает губы и отводит взгляд в сторону.       Точно. Сегодня он еще не пообещал Сокджину называть его так, он сделал это вчера. Юнги забыл об этом.       – Если бы я знал, что для того, чтобы, наконец, услышать это, тебе нужно было украсть у меня парочку каламбуров, я бы уже давно исписал для тебя с десяток блокнотов с ними и оставил на самых видных местах, - продолжает Сокджин, и он звучит так воодушевленно, его голос буквально звенит, кажется, еще немного и он рассмеется или завизжит, и Юнги серьезно не понимает этого парня.       Он не понимает, что вообще такого особенного в этом обращении, почему Сокджин так бурно реагирует на него и почему это так важно. Почему Сокджин выглядит настолько… счастливым, когда Юнги так его называет. Это ведь всего лишь… слово. Неужели для Сокджина оно действительно так много значит? Или он снова просто играет на публику?       Это раздражает. То, что этот человек постоянно сбивает его с толку, неимоверно раздражает Юнги.       - Я и раньше так тебя называл, - произносит Юнги, не сдерживаясь и все же посматривая краем глаза на старшего.       Он не должен быть смущен подобной мелочью. Но то, как Сокджин реагирует на эту мелочь, делает ее каким-то образом не такой уж и мелочью. Реакция Сокджина делает это обращение чем-то действительно значительным, и Юнги не уверен, что именно думает и чувствует по этому поводу.        - Йа, за все пять месяцев, что я тебя знаю, Юнги-я, ты всего два раза назвал меня хеном, и то, только когда благодарил за еду, которой я тебя угощал. Первое время ты вообще называл меня только по фамилии, хотя я сразу же сказал тебе этого не делать! Что ты можешь обращаться ко мне как к своему старшему, но ты никогда этого… – принимается тараторить Сокджин все с тем же недоверчиво-радостным восторгом, от которого Юнги становится настолько неловко, что он невольно морщится, чувствуя еще больше совершенно иррационального раздражения.       Потому что теперь он, кажется, тоже придает слишком большое значение вещам и словам, которым, по идее, не должен его придавать.       - Если это звучит настолько странно, то я не буду тебя так называть, - выпаливает Юнги, и он не хотел звучать настолько холодно и отстраненно, но каким-то образом звучит именно так.       Он кривится, недовольный собой, и разочарованно встряхивает все еще мокрыми руками. Черт, он слишком устал и эмоционально нестабилен из-за всей этой неразберихи с повторяющимся днем, чтобы вести адекватные диалоги, и Сокджин со своими закидонами совсем не облегчает ему жизнь.       - Нет… я не… это не странно… я просто…       Юнги хмурится и поднимает голову, чтобы посмотреть на Сокджина, когда слышит, как прерывисто и растерянно звучит голос парня.       На самом деле… Юнги не думает, что когда-либо видел Сокджина по-настоящему расстроенным. Усталым, да. Вымотанным или даже раздраженным из-за какого-нибудь особенно отвратительного посетителя, да. Но никогда – расстроенным. Поэтому когда он видит, как печально поджимаются губы парня, как встревожено начинают блестеть его глаза, как все его лицо искажается от беспокойства, а он сам принимается неловко крутить в руках поднос и переминаться с ноги на ногу, явно не зная, как поступить, Юнги действительно удивляется и на мгновение теряется.       Он удивлен и в то же время ему становится немного стыдно, потому что Сокджин всего лишь вел себя как самый обычный Ким Сокджин, и он вовсе не виноват в том, что Юнги заново переживает вчерашний день и понятия не имеет, что ему делать с тем непрошенным теплом, бесконтрольно растекающимся в его груди во время каждого их взаимодействия после того, что сделал для него вчерашний Сокджин, но еще не сделал сегодняшний. Сегодняшний Ким Сокджин определенно ни в чем из этого не виноват, и Юнги не может быть с ним резким, только потому что смущен его и своей собственной реакцией.       Юнги никогда не считал себя по-настоящему хорошим человеком, но он знает, что не настолько плох, чтобы вести себя по-мудатски с теми, кто этого совсем не заслужил.       - Ну, если ты не против, тогда не жалуйся, хен, - как можно невозмутимей пожимает плечами Юнги, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы дать понять Сокджину, что он не злится. То есть, что он не злится на Сокджина.       Стараясь сбежать подальше от этого разговора, Юнги подходит к столику Чимина и Тэхена, чтобы самостоятельно схватить блок с салфетками и приняться вытирать ими руки и шею. С волос ему уже порядочно затекло за шиворот. Отвратительное ощущение. Он также мастерски делает вид, что не замечает, как младшие переговариваются между собой взглядами, явно задействуя свою пресловутую телепатическую связь соулмейтов, чтобы посовещаться и решить, что им делать в такой ситуации.        - В прогнозе не говорили, что будет дождь, - задумчиво хмурясь, проговаривает Тэхен, который в отличие от Чимина, продолжающего немного настороженно и удивленно переводить взор с Сокджина на Юнги и обратно, приходит в себя почти сразу же. Пару мгновений и он уже выглядит так, будто ничего и не произошло, и Юнги неожиданно ощущает невероятный прилив тепла и благодарности по отношению к парнишке за его умение не обращать внимания на окружающую его неловкость. Тэхен недовольно покачивает головой, глядя на серые тучи за окном, и Юнги уже знает, что он скажет дальше. – Может, тебе не стоит сегодня заниматься доставкой, хен? Не похоже, что погода станет лучше в ближайшее время.       Он смотрит на Юнги своими темными, полными искреннего беспокойства глазами, и Юнги ничего не может поделать с собой. Он действительно вроде как слаб перед чужой заботой, в чем за последние два дня ему приходится признаваться себе чересчур часто.       Юнги усмехается себе под нос, качает головой и чуть взлохмачивает волосы младшего, что заставляет Тэхена зажмуриться и улыбнуться уголками губ. Обычно Юнги ничего подобного не делает, да и они с Тэхеном не настолько близки для такого взаимодействия, но сегодня… сегодня Юнги решает, что может быть немного мягче с теми, кто, по всей видимости, в самом деле о нем беспокоится. В конце концов, это ничего ему не стоит, да и тот факт, что Тэхен принимает этот нетипичный для Юнги способ выражения своей привязанности, так, будто в нем нет ничего необычного, наполняет сердце Юнги еще большей благодарностью. Возможно, это еще одна причина, почему быть мягким с этим парнем всегда было так легко.       - Это всего лишь дождь, Тэхен-а. Обычный дождь не убьет меня. И я буду осторожен. Все будет хорошо, обещаю, - произносит Юнги, и, честно говоря, пусть он и смотрит в проницательные и будто бездонные глаза Тэхена, он не уверен, кого именно пытается убедить - себя или все же его.       На какое-то мгновение ему кажется, что Тэхен улавливает что-то странное в его тоне или голосе. На мгновение Юнги кажется, что он видит что-то похожее на вопрос в глазах младшего, но затем парнишка быстро моргает и улыбается ему своей квадратной улыбкой, превращаясь в обычного беззаботного Тэтэ, и Юнги медленно выдыхает. Он не смог бы объяснить, что именно значат его слова, а врать Юнги, пусть и умеет довольно-таки неплохо, не очень-то любит. Хорошо, что Тэхен своим молчанием избавляет его от необходимости это делать.       - Вааа, я тоже хочу, чтобы Юнги-хен погладил меня по голове, - канючит, как самый настоящий ребенок (каким он и является) Чимин, заставляя Юнги усмехнуться и медленно покачать головой.       - Мой тактильный лимит на сегодня уже превышен, Чимин-ши.       Чимин строит притворно-обиженную моську и недовольно скрещивает руки на груди, но надолго его, конечно же, не хватает, он почти сразу же перестает играть и окидывает Юнги с ног до головы оценивающим и сочувствующим взглядом. Юнги знает, что все еще стоит посреди ресторана изрядно промокший, но сейчас, когда он немного отогрелся, он чувствует себя гораздо… терпимее, чем пару минут назад, так что почти уверен, что выглядит не настолько уж и  жалко. По крайней мере, не настолько, чтобы удостаиваться такого жалостливого взгляда. Чимин, определенно, преувеличивает.       - Хен, ты уверен, что сможешь работать в таком виде? Мы даже сейчас почти можем видеть, что под твоей толстовкой, не снимая ее с тебя, а тебе придется еще несколько часов ездить по городу под этим дождем. Я готов поставить все свои деньги, что ты после такого точно заболеешь, - парень обеспокоенно сводит брови вместе и обменивается многозначительным взглядом с Тэхеном, явно прося того поддержать его. Тэхен послушно и часто принимается кивать на это, выражение его лица тоже становится озабоченным.       - Один вечер без доставки нас не разорит, да и Чонгуку будет сложно работать в одиночку, если ты сляжешь, хен, - подхватывает Тэ, за что получает быструю, но благодарную улыбку от Чимина.       - Не помню, в какой момент именно ты стал моим начальником, Тэхен-а, - комкая очередную влажную салфетку и оставляя ее на столике младших, фыркает Юнги.       - Ладно тебе, Юнги-я, кое в чем они правы. В таком виде ты не сможешь нормально работать, - слышит он позади себя голос Сокджина и старается не особо зацикливаться на тех вкрадчивых и убеждающих нотках, что невольно слышит в нарочито небрежном тоне старшего. - Раньше из тебя галлонами можно было выжимать только недовольство и ворчание, а теперь к ним прибавилась еще и вода. Это все из-за того, что ты вечно такой хмурый. Дождь просто принял тебя за одну из туч.       Юнги невольно вздрагивает, когда с явным запозданием чувствует, как Сокджин совсем легонько, едва касаясь, похлопывает его по плечу. Это левое, его «больное» плечо, которое, по идее, не должно болеть. И оно не болит на самом деле. Юнги просто почти не чувствует его. Поэтому тепло руки Сокджина ощущается им не сразу, оно доносится до его мозга как далекое эхо и достигает его разума уже слабым полустертым отголоском. На мгновение Юнги почти обидно, что по какой-то непонятной причине он не может почувствовать его в полной мере. Всего на мгновение.       Вместо того, чтобы погружаться в это непонятное чувство, Юнги поворачивает голову и смотрит на Сокджина, который так неожиданно оказался рядом. Удивительно, но когда Сокджин этого действительно хочет он может быть очень даже незаметным и тихим.       Похоже, его прямой взгляд заставляет старшего почувствовать себя неловко, потому что парень тут же отводит взор в сторону и поспешно одергивает руку, когда их глаза встречаются.       Ах, точно. Сокджин же очень плох в удержании зрительного контакта. Юнги убедился в этом вчера.                - Хен, вряд ли в том, что Юнги-хен попал под дождь, виноват его вечно хмурый вид, - произносит Чимин, на что Сокджин хмыкает себе под нос так же раздраженно, как и вчера. И сейчас, когда Юнги наблюдает с довольно близкого расстояния за выражением его лица, он замечает, как несогласно поджимаются губы и хмурятся брови старшего. Он действительно выглядит недовольным.       - Конечно, нет. Если бы Юнги был хотя бы немного рассудительнее и взял бы с собой зонт или, хотя бы иногда, одевался по погоде, возможно, но только возможно, конечно же, он сумел бы избежать таких обильных водных процедур, - быстро произносит он, покачивая головой, и у Юнги даже складывается ощущение, будто Сокджин произносит все это, не особо задумываясь, он просто… искренне раздосадован и расстроен.       Секунду спустя парень морщится, злясь на собственную несдержанность, и воровато поглядывает на Юнги, словно пытаясь тайком оценить его реакцию. Он быстро-быстро моргает, когда натыкается на пристальный взгляд Юнги и тут же отворачивается и смущенно откашливается. Его уши вновь розовеют.       - Это… всего лишь дождь. Не стоит так переживать за меня, - немного растерянно бормочет Юнги.       Его разум пытается найти логичное объяснение такой реакции, однако он слишком рассредоточен, чтобы быть в состоянии сделать какие-то выводы. Сокджин все еще до абсурдности красив, а Юнги, несмотря на то, что за последние месяцы вроде как смирился с этим очевидным фактом, все еще не всегда может с ним справляться. По крайней мере, справляться с этим становится труднее, когда он видит чуть смущенного Сокджина так близко. Юнги неожиданно понимает, почему прежде так ценил дистанцию в их отношениях. На расстоянии с Сокджином гораздо проще иметь дело.           - Йа, твой хен лучше знает из-за чего ему нужно переживать, а из-за чего нет, Юнги-чи, - с достоинством вскидывает подбородок Сокджин, он звучит привычно драматично и только красные кончики ушей выдают насколько ему все еще неловко на самом деле. Сокджин демонстративно окидывает Юнги быстрым взглядом с ног до головы и с явным неодобрением закусывает губу и качает головой. Юнги неосознанно задерживает дыхание, потому что... – И раз уж я твой хен, который, так уж вышло, по совместительству самый потрясающий коллега во вселенной, я просто не могу позволить тебе выйти на улицу в таком виде. Мне придется протянуть тебе руку помощи, Юнги-я, - с апломбом проговаривает Сокджин, после чего подхватывает Юнги под локоть и тащит за собой в сторону подсобки.       И, даже несмотря на то, что Юнги ожидал этого, несмотря на то, что знал, что именно сделает Сокджин, он все равно почему-то так же, как и вчера, теряется на мгновение, а после просто не знает, как ему реагировать. Он послушно бредет следом за Сокджином, который передвигается так быстро, будто их кто-то преследует. Будто он боится, что умрет от смущения, если не окажется в чертовой подсобке в течение следующей минуты.       Юнги не знает, о чем именно этот парень думает, почему Сокджин явно намеренно смотрит прямо перед собой, почему он сжимает локоть Юнги так крепко, словно младший в любой момент может стряхнуть его руку. Что Юнги не смог бы сделать, даже если бы та разумная часть его сознания, к чьим советам он привык прислушиваться, настаивала на том, что ему необходимо это сделать. Юнги действительно становится слишком слабым, когда кто-то проявляет по отношению к нему хоть немного тепла. Он почти бессилен перед чем-то подобным, даже если и старается, изо всех сил старается не показывать этого.       Поэтому Юнги, честно, не понимает, зачем Сокджин делает все это с ним. Зачем он так настойчиво усложняет все для Юнги? И Юнги почти раздражен тем фактом, что не может даже разозлиться на Сокджина из-за этого. Потому что, очевидно, этот парень понятия не имеет, что своими действиями бьет по самым уязвимым точкам Юнги. Он просто… действительно добр к нему? Чужая доброта всегда сбивала Юнги с толку. Никто не учил его, как правильно на нее реагировать.       - Пока ты только тянешь мою руку, - пытаясь отвлечься от собственной растерянности, бормочет Юнги себе под нос.       Он не ожидал, что Сокджин сможет его услышать, но судя по тому, что старший бросает в его сторону быстрый и короткий взгляд, который он, однако, сразу же отводит в сторону, а пальцы на локте Юнги едва ощутимо сжимаются чуть сильнее, его слова были услышаны.              - Серьезно, Юнги-я, почему ты не можешь просто оценить и проникнуться моей невероятной добротой? Твой потрясающий и во всех отношениях лучший хен благородно оказывает тебе помощь, а ты даже не можешь изобразить немного энтузиазма? – причитает Сокджин.       - Вааа, я так взволнован. Почаще затаскивай меня в подсобки, это таак воодушевляет, - монотонно и совершенно без выражения протягивает Юнги больше по привычке, чем из реальной вредности. Выдавать реакции противоположные тем, что от него ожидает Сокджин, давно стало для него естественным поведением рядом с этим человеком, так что он выдыхает эти слова, даже не задумываясь.        В ответ Сокджин, конечно же, выдает что-то чрезвычайно возмущенное и драматичное, но Юнги не особо прислушивается к его бессмысленной болтовне. Он с каким-то отстраненным, но настойчивым интересом смотрит на пальцы старшего, что обвивают его локоть, почему-то это зрелище занимает его настолько сильно, что он резко отмирает и поспешно моргает, только после того, как оказывается в подсобке и Сокджин отпускает его руку.       С секунду он все еще ощущает призрак прикосновения, тепло которого, как и вчера, сумело согреть его кожу даже через слои ткани, но это чувство развеивается быстрее, чем Юнги успевает как следует его осознать. Юнги даже почти не удивляется тому легкому разочарованию, что наполняет его грудь, когда Сокджин отходит от него и принимается рыться в своем шкафчике. Старший достает ту же футболку и ту же кожаную куртку, что и вчера, и также протягивает Юнги полотенце, которым принимается выразительно размахивать, побуждая Юнги поскорее взять его в руки.       Что тот молча и делает, стараясь не слишком пристально пялиться на явно смущенного всем этим взаимодействием Сокджина. Еще мгновение назад он экспрессивно отчитывал Юнги, но стоило им только по-настоящему остаться наедине, как он резко затих и словно растерял весь свой запал и уверенность. Отчего-то эта мгновенная и неожиданная метаморфоза, это резкое переключение с «публичного» Сокджина на «приватного» заставляет Юнги чуть усмехнуться. Это все еще немного удивительно и забавно. Лицезреть нервничающего Ким Сокджина, который еще секунды назад так уверенно утверждал, что он лучший в этом мире.       Пока Юнги вытирает мокрые волосы, они стоят в полной тишине, которая кажется еще более неловкой и нервозной, чем казалась вчера. Возможно, потому что сегодня Юнги отчетливо ощущает, как какое-то странное, безымянное чувство скручивает его желудок и стягивает легкие, заставляя его глупое сердце как-то неровно и неправильно биться. Вчера это было просто неловко и немного странно, но сегодня… сегодня все почему-то ощущается чуть иначе. Само это взаимодействие ощущается иначе, и Юнги не может объяснить себе, почему.       Юнги знал, что это произойдет, и он мог этого избежать, но решил этого не делать, и, возможно, именно из-за понимания, что это было его сознательное решение – оказаться вновь в этой неловкой ситуации, она воспринимается теперь немного по-другому. Юнги не хочет этого признавать, но это так сложно сделать, когда его собственные пальцы начинают предательски подрагивать от того щекочущего трепета, что разливается внутри него, стоит ему только увидеть, как упрямо Сокджин отводит глаза в сторону, как нетерпеливо перекатывается с пятки на носок и обратно, как смущенно закусывает губу, как в целом становится непривычно тихим, дерганным и почти болезненно неловким, оказавшись с Юнги в этой тесной каморке, куда сам же его и затащил.       Юнги не хочет, чтобы для него все происходящее значило слишком много, не тогда, когда для Сокджина оно может и не значить ничего, но… возможно, Юнги просто не в силах с этим что-либо поделать? Несмотря на то, что знает – он не может позволить себе даже думать о том, что это может значить для него слишком много.       Иногда ему действительно хочется, чтобы Сокджин на самом деле оказался мудаком, который просто искусно притворяется хорошим человеком. Порой ему хочется, чтобы Сокджин всегда был тем шумным, ярким, беспокойным и далеким парнем, каким он становится, когда переключается в режим «публичного» Сокджина. Порой Юнги жалеет, что по какой-то неизвестной ему причине Сокджин позволяет ему время от времени видеть свою тихую, задумчивую, неуверенную или смущенную сторону. Порой Юнги ненавидит то, насколько ему бывает комфортно молчать с этим человеком или насколько лучше становится его день, если ему удается перекинуться парой шуток с ним.       Порой Юнги злится на самого себя за то, что та иррациональная и глупая часть его существа, живущая только эмоциями и фантазиями, не дает ему забыть обо всех этих малозначащих и мелких взаимодействиях и сейчас так угодливо выуживает их из тех далеких уголков его памяти, куда он спешно запихивал их последние пять месяцев в надежде никогда больше не увидеть.       Порой ему хочется, чтобы Сокджин не делал вид, будто заботится о нем. Не делал вид, будто ему не все равно. Для Юнги было бы куда проще, если бы Сокджин относился к нему с той отстраненной и ни к чему не обязывающей вежливостью, с которой и нужно относиться к своему недоколлеге, которого видишь всего пару раз в неделю и то урывками.       Просто иногда, в такие паршивые дни, каким был вчерашний день, и тем более в такой безумный день, как сегодняшний, Юнги бывает очень трудно выдержать что-то большее. В такие дни мелкие акты доброты и заботы от кого-то подобного Ким Сокджину почти что ломают решимость Юнги и те высокие и, как ему казалось, надежные стены вокруг его души, на построение которых он потратил годы саморефлексии и десятки часов у психотерапевта.         - Твоя толстовка промокла насквозь, надень мою футболку. Она не новая, но чистая и сухая, я держу ее здесь на всякий случай, потому что часто пачкаюсь на кухне. И куртка… Ты замерзнешь до смерти, Юнги-я, если поедешь в дождь без нее, - Сокджин смотрит куда-то поверх его плеча, пока говорит все это, алый румянец стекает с его щек на шею, и Юнги понимает, что добавляет еще больше неловкости, пялясь, но он ничего не может с собой поделать. Может, он просто не очень хороший человек и ему нравится видеть, как его пристальный взгляд заставляет нервничать других. А может…       - Спасибо, хен, - сглатывая весь тот запутанный клубок эмоций, что стремительно и бесконтрольно разрастается в его груди, выдыхает Юнги и протягивает руку, чтобы взять предложенные ему вещи.       Он невольно усмехается, когда Сокджин от удивления даже забывает о том, что не может смотреть ему в глаза и принимается пялиться на него с искренним шоком на лице. Похоже, то, насколько просто Юнги сдается и принимает его помощь, сбивает парня с толку даже больше, чем сама эта дискомфортная для него ситуация. Или же, дело в том, что Юнги обычно не из тех, кто щедр на благодарности.       А может… всему виной опять это простое обращение. Еще немного и Юнги начнет верить, что у Сокджина, в самом деле, какой-то ненормальный пунктик на этот счет.       - Я… да… пожалуйста… обращайся, я вообще-то более чем надежный хен, так что ты можешь… положиться на меня, Юнги-я. Да… точно, - как-то рвано выдыхает Сокджин, а под конец своей несвязной фразы и вовсе едва ли не бормочет и принимается неловко растирать покрасневшую шею. Его глаза снова смотрят куда угодно, но только не на Юнги.       И Юнги не должен находить этот момент каким-то совершенно по-особенному очаровательным, не должен чувствовать себя взволнованным всем этим взаимодействием, очарованным им едва ли не больше, чем был очарован вчера, но он все равно позволяет своему взгляду скользить по покрасневшему лицу Сокджина дольше, чем то позволяют любые существующие нормы приличия, все равно разрешает своим губам сложиться в мягкую улыбку, когда взор его опускается на одежду старшего, которую держит в своих руках. Он позволяет себе все это, потому что впервые за весь этот сумасшедший день в самом деле, по-настоящему забывает о том непонятном безумии, что творится вокруг него, забывает о головной боли, об аварии, о телефонных звонках и о мире, в котором дни могут повторяться, а Юнги понятия не имеет, почему это происходит и почему именно с ним.       Он забывает обо всем этом и, вероятно, поэтому он так благодарен Сокджину в это мгновение.       Потому что на несколько минут, увлеченный наблюдением за реакциями этого человека, он перестает задаваться вопросом, сошел ли он с ума или это мир вокруг него окончательно слетел с катушек. Потому что пока они стоят в этой тесной коморке, вдыхают пыльный и затхлый воздух, пока Юнги нарочито медленно скользит взглядом по идеальным, даже в скудном освещении подсобки, чертам лица Ким Сокджина, все это становится не важно.       Интересно, когда-нибудь еще ему выпадет возможность рассмотреть Сокджина с такого близкого расстояния? Интересно, завтра, когда этот день закончится, Сокджин будет все также добр к нему?       Юнги неожиданно для самого себя понимает, что не может перестать мысленно задаваться этими вопросами, как бы сильно ни пытался этого не делать. И если прежде он ни за что не стал бы думать о чем-то подобном, Юнги решает, что может позволить себе парочку безумных и слишком смелых мыслей, раз уж сегодня вся окружающая его реальность сошла с ума.       Даже если разумом понимает, что всего парочкой мыслей он не сможет ограничиться. Потому что Юнги всегда был увлекающейся натурой и никогда не умел вовремя останавливаться.