Солнце и Луна

      Фёрст Канапхан — обычный 17-летний парень, учащийся в 11 классе. Или, по крайней мере, ему всегда так казалось. Его жизнь текла ровно, без всплесков, без неожиданностей. Не считая переезда года 2 назад. Это были самые необычные перемены для его жизни. Теперь у них с матерью есть уютненький двухэтажный домик. А так учёба, музыка, домашние дела — всё по кругу, как заевшая пластинка любимого альбома. У него не было друзей или шумных компаний, с которыми можно было позависать где-нибудь. Нет, его это не интересовало, ведь он отдавал предпочтение посидеть в своей комнате в одиночестве и послушать музыку. Ему это так нравилось. В этом было что-то даже успокаивающее. Он не любил перемены.       Весна приближалась лениво, тёплый ветер едва касался улиц, а солнце светило, но не грело. В такие дни Фёрст особенно любил прятаться за тёмными шторами в своей комнате, где стены были увешаны постерами с рок-группами, а комната украшена всяким таким, чем любят обвешивать стены творческие подростки. Как же он долго умолял маму повесить плакаты любимых групп, чтобы наслаждаться не только звуками из наушников, а и видеть визуально то, что он так любит. Но мама у него всегда была немного строгой, сдержанной, и не могла понять, как её сын может увлекаться такой музыкой. Она не осуждала его, но в её взгляде была лёгкая настороженность. Она казалась строгой для всех и старалась быть такой для него, чтобы сохранять порядок в их доме. Но она любила его, и поэтому, несмотря на все свои сомнения, позволила его желаниям чуть-чуть нарушить гармонию стен. Ведь дома всегда было тепло, красиво, в нежных оттенках, с различными картинами, которые она очень берегла и часто любовалась, ведь ее любовь к картинам, особенно старинным, такая сильная из-за своей работы в музее. По углам и на подоконниках стоят растения. Она, как и любой родитель, стремилась к совершенству, но знала: любовь к сыну — это тоже часть этого совершенства. И вот, когда он в очередной раз попросил, она наконец сдалась. С её стороны это был жест любви, пусть и в противоречие с её привычками и укладом жизни. Своими очередными внезапными идеями Фёрст всегда удивлял мать: — Мам, у меня просьба? Женщина, стоявшая у кухонного стола, прищурилась, словно заранее готовясь к чему-то неожиданному. — Ну, что на этот раз? — в её голосе скользнула нотка обречённого терпения, перемешанная с лёгким сарказмом. — Купим мне гитару? Она вскинула бровь. — Ну конечно. Давай сразу рояль, барабанную установку и тумблер для сценического дыма. — Мам… — Фёрст закатил глаза, но уголки его губ дёрнулись в улыбке. Он давно понял: мама может язвить сколько угодно, но если он чего-то по-настоящему хочет, в конце концов она сдастся. Вот и сейчас она внимательно посмотрела на сына, вздохнула и бросила короткое: — Ты хоть играть-то умеешь? — Научу-у-усь, — протянул он, явно довольный тем, что уже почти продавил эту идею. — Каким образом? Сам? Или может у меня есть лишние деньги на репетитора? — Мать покачала головой и что-то пробормотала про «очередной внезапный творческий кризис». Впрочем, гитара — далеко не самая странная его выходка. Взять хотя бы тот день, когда он пришёл домой с чёрными ногтями. Тогда всё началось с того, что он, по дороге из школы, заглянул в магазин и купил самый дешёвый лак. Липкий, густой, с химозным запахом, но именно чёрный — глубокий, готичный, как у музыкантов, чьими постерами он завешивал стены. Вернувшись домой, он аккуратно, насколько это вообще было возможно, покрыл ногти лаком и с важным видом уселся за ужин. Мама заметила сразу. — Это что ещё за кошмар? — Лак. Черный. Крутой. Она долго и молча смотрела на него, потом медленно потерла переносицу. — Ты хотя бы купил нормальный? Фёрст виновато посмотрел на облупленный край лака на большом пальце. — Ну, был бы нормальный, держался бы дольше… Мать тяжело вздохнула. — Зато теперь у меня есть сын и его внутренний эмо-демон, — пробормотала она. Фёрст только хмыкнул. А ещё был случай, когда он заявил, что хочет проколоть ухо. — Мам, а если серьгу? Маленькое кольцо, чёрное, стильное… — Давай сразу татуировку на лоб, — отозвалась она, не поднимая глаз от книги. — Я серьёзно! — Фёрст, тебе пятнадцать. Подожди ещё лет десять, если к тому моменту не передумаешь, тогда и поговорим. — Но это просто ухо… — Я тебя умоляю, в твоём возрасте я тоже думала, что фиолетовые волосы — это крутая идея. А потом поняла, что это была ошибка всей моей юности. — Мам, но фиолетовый — классный цвет. Она только закатила глаза. Но, несмотря на всё это — чёрные ногти, желание музыки, внезапные идеи, которые она поначалу воспринимала как очередную прихоть, — было в нём что-то… до боли знакомое. Она смотрела на сына и иногда ловила себя на странной мысли: — Ясно, весь в отца. Фёрст усмехнулся, но ничего не ответил. Как он мог что-то сказать, если даже не знал, что это значит? Родители развелись еще когда он был совсем малютка. И отца он не помнил. Только на фото, и то — чужое лицо, без эмоций, без воспоминаний. Тот ли это человек, в которого он пошёл?       Близился апрель. Очередная скучная весна, как и всегда. Но этой весной что-то изменится. Фёрст ещё не знал, что случайное столкновение на улице перевернёт всё. Что однажды свет войдёт в его серую жизнь, даже если он будет отчаянно пытаться его не впустить. Этого света звали Кхао.