Ты будешь моим

Макомо вышла из дома в 20:45. Вечер был тёплым, почти летним, хотя календарь упрямо показывал середину сентября. Небо над городом приобрело тот самый оттенок — синий, глубокий, с первыми робкими звёздами, которые появляются, когда день уже сдался, а ночь ещё не решилась наступить. В животе порхали бабочки. Макомо улыбнулась собственному отражению в витрине закрытого магазина. На ней было то самое платье — светлое, с мелкими цветами, которое она берегла для особых случаев. Волосы она собрала в хвост, любимые заколки блестели в свете фонарей. «Гию», — подумала она, и бабочки запорхали сильнее. Какой хороший мальчик. Вежливый, внимательный. Помог книги собрать. Спросил про заколки — кто бы мог подумать, что парню это интересно? Наверное, хочет понравиться кому-то. Или просто заботливый. Такие редкие Она не знала, что идёт на смерть. Она дкмала, что идёт на встречу с новым другом. В кармане её лёгкой куртки лежал блокнот — она хотела записать адрес магазина, чтобы нарисовать для Гию карту. Она всегда была такой: заботливой до глупости. До последнего вздоха. Переулок, о котором договорились, находился между старым универмагом и зданием городской библиотеки. Место тихое, малолюдное. Макомо подумала: «Удобно, никто не помешает поговорить». Она свернула за угол. Гию уже ждал. Он стоял под фонарём, лицо в тени. — Привет! — позвала она, помахав рукой. — Ты рано! Гию не ответил. Макомо сделала шаг вперёд. — Гию? Ты в порядке? — Да, — наконец сказал он. — Всё хорошо. Просто задумался. Он улыбнулся — спокойно, дружелюбно, безопасно. — Пойдём, я знаю одно место. Там можно сесть. Он показал вглубь переулка, и Макомо пошла за ним. Они остановились у железной лестницы, ведущей на чью-то заднюю дверь. Тусклый свет от одинокого фонаря. Тишина. Где-то далеко лаяла собака. — Садись, — сказал Гию, указывая на нижнюю ступеньку. Макомо села. Он встал за её спиной. — Слушай, Гию, я нарисовала тебе карту, как найти тот магазин, — она полезла в карман за блокнотом. И в этот момент Гию вытащил шприц. Он сделал это быстро — выдернул из кармана, сорвал колпачок зубами, занёс руку. Цель — шея. Туда, где кожа тонкая, а снотворное действует мгновенно. Но Макомо дёрнулась. Она услышала шорох за спиной и инстинктивно повернула голову — посмотреть, что происходит. Шприц, вместо того чтобы войти в шею, скользнул по ключице и воткнулся в плечо. Не туда. Не так глубоко. Не так быстро. — Ай! — Макомо вскочила, схватившись за плечо. — Что... что это? Она посмотрела на шприц в своей руке — она выдернула его, когда вставала. Пустой. Весь яд ушёл в неё, но не туда, куда планировал Гию. Не в кровь. В мышцу. — Гию? Он смотрел на неё. На пустой шприц. На её испуганные глаза. Всё пошло не так. — Это... это просто витамины, — сказал он, но голос дрогнул. Макомо попятилась. Она чувствовала, как немеет плечо. Как язык тяжелеет. Яд работал, но медленно — слишком медленно. Она не теряла сознание. Она просто плыла. Мир вокруг стал ватным, но она всё ещё стояла. Всё ещё смотрела на него. — Ты... ты что-то мне вколол, — прошептала она. — Зачем? Гию молчал. В его голове бешено крутились шестерёнки. Не сработало. Она не спит. Она видела. Она расскажет. Сабито узнает. Полиция. Всё кончено. Нет. Не кончено. Он сделал шаг вперёд. — Не подходи! — крикнула Макомо, пятясь к выходу из переулка. Ноги не слушались. Яд тянул вниз. — Я закричу! Гию посмотрел на неё. На её искажённое страхом лицо. И принял решение. Он не планировал этого. Не хотел этого. Но выбора не было. Он вытащил нож. Маленький, карманный. Нож-бабочка, который он купил на рынке месяц назад, просто потому что красиво щёлкал. Он никогда не думал, что воспользуется им. До этого момента. Лезвие вылетело из рукояти. Блеснуло в свете фонаря. Макомо замерла. — Гию... — прошептала она. — Пожалуйста... Он не слышал. Он шагнул. Она попыталась отшатнуться, но ноги подкосились — яд наконец взял своё. Она упала на колени, потом на спину. Платье распахнулось. Заколки выпали из волос. Гию навис над ней. — Прости, — сказал он. — Прости, прости, прости. И ударил. Нож вошёл в живот легко. Слишком легко. Как в масло. Макомо не закричала — у неё перехватило дыхание. Она смотрела вверх, на его лицо, на то, как по его щекам текут слёзы. Он вытащил лезвие. Ударил снова. И снова. Каждый удар сопровождался шёпотом: «Прости». «Прости». «Ты не должна была приходить». Макомо лежала на холодном асфальте и чувствовала всё. Каждый удар ножа. Как лезвие разрезает кожу, мышцы, как что-то тёплое и жидкое растекается по животу, заливая платье. Боль была не такой, как в кино. Не острой. Она была глубокой. Как будто внутри неё открылась чёрная дыра, и всё тело медленно втягивалось в неё. Она смотрела на Гию. Он плакал. Не театрально, не громко. Тихо. Слёзы текли по его щекам, смешивались с кровью на его руках. Он продолжал вдавливать нож, даже когда она перестала дёргаться. Когда её глаза начали стекленеть. — Я не хотел, — шептал он. — Я не хотел, не хотел, не хотел... Макомо хотела что-то сказать. Спросить «почему». Спросить «за что». Сказать, что у неё мама. Что завтра у Сабито день рождения. Что она так и не попробовала тот торт из новой кондитерской. Но вместо этого она просто смотрела на его слёзы и думала странную, нелепую мысль: «Он плачет. Ему больно. Почему ему больно? Это ведь он меня...» И в этом было что-то неправильное. Что-то настолько чудовищное в своей абсурдности, что она почти рассмеялась. Но не смогла. Вместо смеха из горла пошла кровь. Бабочки в животе давно умерли. Теперь там был нож. Когда она перестала дышать, Гию сидел рядом с ней ещё десять минут. Он смотрел на её лицо. На открытые глаза. На светлое платье, которое стало тёмным. На лужу крови, которая медленно растекалась по асфальту, как чернила по промокашке. Потом он встал. Ноги не слушались. Руки тряслись. На них была кровь — тёплая, липкая. Он вытер нож о её юбку, сложил, убрал в карман. Потом посмотрел на тело. Надо убирать. Он начал с тряпок. В рюкзаке лежали старые полотенца — он взял их на всякий случай. На тот случай, если яд прольётся. Не для этого. Не для этого. Он встал на колени рядом с лужей крови и начал вытирать. Всё тело дрожало. Слёзы продолжали течь. Он вытирал асфальт, всхлипывая, бормоча что-то бессвязное. Кровь не хотела оттираться — она была густой, въедливой, оставляла разводы. Полотенца быстро промокли насквозь. Он выбросил их в мусорный бак в конце переулка. Достал новые. Продолжал. Процесс занял почти час. За это время он ни разу не посмотрел на лицо Макомо. Только на пятна. Только на грязь, которую нужно оттереть. Когда асфальт стал серым — не чёрным от крови, а просто серым, мокрым от воды и мыла — он наконец поднял глаза. Она всё ещё лежала там. Гию подошёл. Закрыл ей глаза рукой. Потом поднял тело — тяжёлое, безжизненное, страшно тёплое — и потащил к выходу из переулка. Там, за углом, стояла машина его сестры. Он открыл багажник. Запихнул тело внутрь. Закрыл крышку. Сел за руль. Руки всё ещё тряслись. На сиденье остались кровавые отпечатки пальцев. Он посмотрел на них, потом на дорогу. — Прости, — сказал он пустоте. — Прости, Мако. Ты была хорошей. И нажал на газ. Машина уехала в ночь. В переулке остались только мокрый асфальт, запах железа и одна маленькая заколка, которую Гию не заметил. Дом сестры встретил его тишиной. Она сидела на кухне, закутанная в плед, с пустыми глазами. Депрессия съедала её уже полгода. Она не замечала ничего: ни запаха крови, ни мокрой одежды Гию, ни его дрожащих рук. — Привет, — сказала она безжизненно. — Привет, — ответил он. Она отвернулась к стене. Гию прошёл в гараж. Открыл багажник. Макомо смотрела в никуда. Он вытащил тело, положил на бетонный пол рядом со старой статуей — огромной, полой внутри, которую сестра купила для сада, но так и не установила. «Сейчас ты там будешь в безопасности », - подумал он. Он открыл статую, засунул тело внутрь, закрыл. Потом сел рядом, прислонившись спиной к холодному бетону, и заплакал. По-настоящему. Громко. Беспомощно На его руках была кровь. В статуе была Макомо. А где-то в городе, ничего не подозревая, ждал завтрашнего утра Сабито.