Ты будешь моим

Он не спал трое суток. Тело Макомо лежало в статуе. Статуя стояла в гараже. Гараж был закрыт. Казалось, всё кончено. Но ночью, когда Гию лежал в кровати и смотрел в потолок, в его голове заскреблись мысли, как мыши за плинтусом. Кровь. Он вытер её тряпками. Он залил водой. Он сделал всё, что мог, в том переулке. Но он читал когда-то статью. Случайно. В интернете. Про криминалистику. Кровь остаётся. Даже если ты вытер её насухо. Даже если промыл водой. Даже если тебе кажется, что асфальт чистый — через месяц, через год, под специальной лампой, она засветится. Фосфоресцирующим зеленоватым. Как обвинение. Он сел на кровати в три часа ночи. Сердце колотилось где-то в горле. «Люминал», — подумал он. — «Белезна. Гипохлорит натрия. Отбеливатель». Он знал это. Сестра когда-то работала в прачечной. Она говорила: «Кровь выводит только холодная вода и белизна. Горячая заваривает пятно». Гию встал. Оделся. Вышел из дома. Было темно. Фонари не горели — в этом районе их давно разбили местные пьяницы. Он шёл быстрым шагом к дому сестры. Ключи были у него — она дала их год назад, когда перестала выходить на улицу. «На всякий случай», — сказала она тогда. Она не знала, на какой случай. Квартира сестры пахла запустением. Лекарствами. Немытым телом. Она спала на диване, свернувшись калачиком, и не пошевелилась, когда Гию прошёл на кухню. Он открыл шкаф под раковиной. Там стояли бутылки. Средства для мытья посуды, порошки, старая губка. И в самом углу — большой пластиковый флакон белизны. Жёлтая этикетка. Знакомый запах, от которого щиплет глаза. Гию взял флакон. Потом замер. «Лампа». Ультрафиолетовая лампа. У сестры была такая — она купила её, когда ей показалось, что в квартире плесень. Лампа лежала в кладовке, в коробке с надписью «LED UV». Он нашёл её. Взял и её. Всё это он сложил в большой чёрный пакет — чтобы никто не увидел. Вышел из квартиры так же тихо, как вошёл. Сестра даже не проснулась. Свет Переулок встретил его тишиной Было около четырёх утра. Сентябрьское небо начинало сереть с одной стороны, но город ещё спал. Гию стоял на том самом месте, где три дня назад лежала Макомо, и смотрел на асфальт. Ему казалось, что он всё ещё видит пятно. Очертания тела. Тёмную лужу, которая растекалась, растекалась... Но это была только память. Асфальт выглядел обычным. Серым. Потрескавшимся. С пятнами мазута и старой жвачкой. Гию достал лампу. Включил. Мир стал другим. В ультрафиолетовом свете переулок превратился в карту чужих жизней. Светились пятна моторного масла, остатки мочи, какой-то бытовой химии. Всё, чего не видит обычный глаз, теперь горело бледно-зелёным, жёлтым, фиолетовым. И там, где была Макомо... Гию замер. Пятно. Огромное. Размером с тело. Светящееся призрачно-зелёным, как фосфор. Как будто кто-то нарисовал человека на асфальте и забыл стереть. Кровь. Он вытирал её тряпками. Он мыл водой. Он убирал всё, что мог. Но микрочастицы остались. Впитались в поры бетона. Спрятались в трещинах. И теперь они кричали из ультрафиолета: «Здесь кто-то умер». Гию опустился на колени. Руки тряслись. Он открыл пакет, достал белизну. — Спокойно, — сказал он себе вслух. Голос прозвучал чужой. — Спокойно. Ты знаешь, что делать. Он начал лить. Белизна полилась на асфальт белой маслянистой струёй. Запах ударил в нос — резкий, хлорный, такой сильный, что защипало глаза. Гию не моргал. Он лил и лил, покрывая всё светящееся пятно толстым слоем. Потом взял щётку. Он принёс её с собой — старую, жёсткую, из той же кладовки. И начал тереть. Звук щётки по мокрому бетону был единственным в переулке. Скрр-скрр-скрр. Мерно. Бесконечно. Гию тёр в одном направлении, потом в другом, потом круговыми движениями. Белизна пенилась, стекала в трещины, смешивалась с тем, что было там внутри. Он работал час. Два. Когда руки начали неметь, он выпрямился, выключил лампу, включил снова. Пятно стало меньше. Но оно всё ещё было Он снова лил белизну. Тёр. Снова лил. Снова тёр. К четырём часам утра пятно почти исчезло. В ультрафиолете оставались только крошечные точки — может быть, кровь, может быть, просто грязь. Гию не знал. Он не мог рисковать. Он вылил на асфальт всё, что оставалось во флаконе. Потом сел на корточки и заплакал. Тихо. Без звука. Слёзы смешивались с белизной на его руках, и от этого кожа горела. Он посмотрел на свои ладони. В ультрафиолетовом свете они светились. Кровь Макомо была везде — под ногтями, в трещинах кожи, в порах. Он мыл руки после того вечера. Он тёр их мылом, щёткой, даже ножом соскребал какие-то чёрные точки. Но ультрафиолет был беспощаден. Пальцы горели зелёным. — Твою мать, — прошептал Гию. — Твою мать, твою мать, твою мать. Он достал остатки белизны — на донышке флакона было ещё немного. Вылил на руки. Потёр. Кожа начала краснеть, слезать — химический ожог. Но зелёное свечение стало слабее. Не исчезло. Он знал: клетки кожи обновляются. Через неделю не останется следов. Но неделя — это вечность. Каждый раз, когда он протянет руку за тетрадью, за дверной ручкой, за плечом Сабито — на его пальцах будет она. Он решил не думать об этом. Он выключил лампу, сложил всё обратно в пакет. Щётку оставил в переулке — пусть лежит, он её не касался голыми руками. Флакон из-под белизны тоже бросил — в чужой мусорный бак на соседней улице. Лампу он забрал с собой. Домой он вернулся в половине шестого. Небо уже серело. Пели первые птицы. Гию прошёл в ванную, снял одежду — всю, до последней нитки. Сложил в тот же чёрный пакет. Надел халат. Пакет завязал и спрятал на дне шкафа — потом сожжёт. Или закопает. Или выбросит в реку Он встал под душ. Вода была холодной — горячую отключили на профилактику. Он стоял, смотрел, как по телу течёт розоватая вода, и думал. «Я убил человека». Мысль была странной. Она не укладывалась в голове, как слишком большой предмет в маленькую коробку. Он пытался её примерить, повернуть так и этак, но она не влезала. «Я. Убил. Человека». Человека. Макомо. Девочку с заколками, которая приготовила лишний обед для Сабито. Которая нарисовала карту, чтобы помочь новому другу. Которая улыбалась в витрину за десять минут до того, как её живот разрезали ножом-бабочкой. Гию сполз по стенке душевой кабины на пол. Сел. Обхватил колени руками. Вода лилась сверху, заливая глаза, рот, уши. Он не плакал. Он просто сидел, и вода делала вид, что это слёзы. «Сабито», — подумал он, и сердце на секунду перестало болеть. — «Я сделал это для тебя. Ты никогда не узнаешь. Ты будешь счастлив. Просто... не с ней. Не с ней». Он закрыл глаза и представил рыжие волосы. Улыбку. Тепло. Это была единственная мысль, которая не жгла. В 6:20 зазвенел будильник. Гию открыл глаза. Он не помнил, как ложился. Не помнил, как выключил воду и вытерся. Он просто лежал на кровати в мокром халате, глядя в потолок. Будильник трезвонил. Понедельник. Школа. Сабито. Гию встал. Оделся. Посмотрел в зеркало. Из зеркала смотрел мальчик с синяками под глазами и пустыми зрачками. На его руках не было крови. На его совести — была. Он улыбнулся отражению. — Всё хорошо, — сказал он. - Ты всё убрал. Никто не узнает Он взял рюкзак. На пороге остановился. Пахло белизной. Даже после душа. Даже после смены одежды. Запах хлора въелся в ноздри, в кожу, в лёгкие. Он будет преследовать его ещё долго. Гию вышел из дома. Небо было розовым. Солнце вставало. Где-то в гараже сестры, внутри старой статуи, лежало тело девочки, которая никогда больше не увидит рассвет. Гию шёл в школу — каменное лицо, говорить, делать вид, что ничего не случилось. И никто не узнает. Никто.