Впусти меня

Каждый раз, приходя домой, Акутагава замирал перед дверью. Так же, как в ту ночь. Как тогда, когда думал, что больше никогда не услышит голоса Ацуши. Когда считал, что единственный способ не потерять его — пойти следом, в ледяную пустоту, где не было ни жизни, ни боли. Но каждый раз, стоя перед дверью, он слышал три лёгких стука. И каждый раз, открывая её, видел Ацуши. Тот встречал его, как будто ничего необычного не происходило, как будто всегда был здесь. Как будто не уходил, не исчезал. — Рю, — звал он мягко, чуть улыбаясь, — рад, что ты дома. И Акутагава не мог не шагнуть к нему. Не мог не дотронуться, не мог не убедиться, что он настоящий. Ацуши оставался. Не уходил. И реальность, в которой жил Акутагава теперь, была совсем не такой безнадёжной и мрачной, как он себе представлял. Они редко оставались в квартире под вечер. Им обоим было легче в тишине — среди опустевших полуночных улиц, где не было людей, на пустых аллеях парка, куда почти никто не заходил, или у реки, где можно было сидеть, глядя на закат, не говоря ни слова. Акутагава всегда сторонился людных мест. Ненавидел шум, толпы, чужие взгляды. Как оказалось, Ацуши — тоже. Он не говорил об этом вслух, но Акутагава замечал, как тот невольно напрягался, стоило им пересечь оживлённую улицу, как реже дышал, когда в их сторону смотрели. Как сильнее сжимал пальцы на его рукаве, когда они оказывались в толпе. Поэтому они уходили. На пустые дороги, в заброшенные парки, на окраины города, где можно было не думать, что кто-то заметит странную пару. Кто-то, кто узнает разыскиваемого преступника, чей уровень известности за последний год дошел до розыска не только в Йокогаме, но и во всей Японии. Или кто-то, кому есть дело до любого намека на возвращение с того света, божественных сущностей или чудовищ в человеческом обличье. Они гуляли вдоль реки, где закатное солнце ложилось на воду багровыми и оранжевыми полосами, отражая небо. Тёплый ветер касался их лиц, а за горизонтом, где туман обвивал края города, можно было увидеть, как день встречается с ночью. Ацуши часто рассказывал что-то — тихо, задумчиво, вспоминая прошлое, или просто делился мыслями. Акутагава слушал. Не всегда понимал. Но Ацуши улыбался. И, кажется, ему этого было достаточно. До какого-то момента.

***

И всё это начиналось почти незаметно, почти обыденно. Сначала Акутагава приходил домой и чувствовал — что-то не так. Ацуши, как всегда, встречал его у двери — с той странной, неживой улыбкой, слишком тихой, слишком спокойной. — Рад, что ты дома, Рюноске. И в этот момент все в груди Акутагавы сжималось так, что хотелось развернуться и уйти обратно — на работу, в город, к сестре. Но он не уходил — тогда еще нет. Он заходил в квартиру, молча снимал пальто, бросал на вешалку — слишком резким движением, будто хотел разбить тишину вокруг. Садился на диван, а Ацуши тихо подходил и садился рядом, не спрашивая, не осуждая, но и не живя — просто присутствуя, как будто этого было достаточно. Но это не было достаточно. С каждым разом, подходя к двери, Рюноске все сильнее чувствовал отвращение — к себе, к нему, к тому, что они оба сделали. Каждый раз, подходя, он ловил себя на мысли: «А зачем?» Он стоял перед дверью, опуская взгляд, пока сигарета в пальцах почти догорит до кожи, и думал, что там, за этой дверью, его ждет не человек. Осколок, тень, ошибка. Говорящий труп. Чудовище. Как и он сам. И каждый раз, когда он все-таки открывал дверь, Ацуши был там. Все так же стоял у стены, чуть склонив голову набок, с этой страшной, мягкой улыбкой на серых губах, расписаных узором серебристого инея. — Рюноске, — говорил он, как будто всё было в порядке. Как будто не умер. И Акутагава возненавидел это. «Я сам этого хотел. Сам просил. Сам держал его за руку… чтобы теперь смотреть на то, что я не в силах выносить?» Со временем Рюноске стал возвращаться домой всё реже. Сначала он задерживался на работе, в прокуренных комнатах портовой мафии, среди людей, которым всё равно. Потом — у Гин, где сестра делала вид, что не замечает, как брат приходит ночевать без объяснений. А потом — у случайных девушек, которых он подцеплял в баре. Он не вспоминал их лиц, не знал, как их зовут, — но их кожа была тёплой, и иногда, в темноте, Рюноске закрывал глаза и делал вид, что это тепло может заменить ту пустоту, которая ждала его дома. Ацуши всё чаще оставался один в мрачной квартире. И каждый вечер садился у двери, словно не верил, что тот снова не вернется. Он не спрашивал, где был Рюноске, не спрашивал, почему пахнет чужими духами. Он просто ждал. И улыбался, когда Акутагава всё же приходил. И именно эта тихая, вымученная доброта, эта невидимая нежность, которую Ацуши продолжал дарить ему даже тогда, когда Рюноске хотел его ненавидеть, — сводила Акутагаву с ума.

***

Ацуши сидел у окна, как и каждый вечер, в этой мертвой тишине. Смотрел на дверь, ждал. И когда дверь громко, почти с угрозой, распахнулась, он, будто бы облегчённо, поднял взгляд: — Ты пришел, — тихо сказал он. — О, какая радость, да? — прошипел Акутагава, захлопнув дверь так, что стекла в окнах звякнули. Он медленно стянул перчатки, бросил их на пол и прошел мимо Ацуши, даже не взглянув. — Рад, что я наконец сюда приполз, да? После всех этих ночей? ЧТО ТЫ ОТ МЕНЯ ХОЧЕШЬ, А?! — он шагнул к нему, почти угрожающе. — Рюноске… — осторожно начал Ацуши, но Акутагава уже не мог его слышать. — Будто тебе есть дело, пришел я или нет! — Зло прошипел брюнет. — Мне есть дело, — по-прежнему спокойно ответил Ацуши, но в его голосе чуть дрогнула нотка грусти. — Ты в последнее время… так часто уходишь. Ничего мне не сказав. Не на одну ночь... — А что? — Акутагава резко обернулся, в упор глядя на него. — Может, мне еще разрешения у тебя спрашивать? Ацуши опустил глаза, но тихо добавил: — Ты сам звал меня… остаться. Я остался для тебя. — Для меня?! — Акутагава взорвался, резко подойдя ближе. — Да пошёл ты, слышишь?! Ты думаешь, я этого хотел?! Ты думаешь, мне это нужно?! — голос срывался, становился выше, злее. Он навис над Ацуши, вцепившись руками в подлокотник кресла, словно хотел опрокинуть его вместе с сидящим. — Я… — Ацуши попытался что-то сказать, но Акутагава не дал ему слова: — Ты ЧУДОВИЩЕ! — заорал он, ударяя кулаком в стену рядом. — Ты сидишь здесь, пялишься на меня своими стеклянными глазами и думаешь, что я это выдержу?! — Я… не хотел, чтобы тебе было больно… — тихо сказал Ацуши, глядя в пол. — Больно?! — Акутагава засмеялся хрипло и зло, но в его смехе была истерика, больше похожая на рыдание. — Да ты понятия не имеешь, ЧТО это такое! Он резко схватил Ацуши за грудки, рывком подтянув его к себе: — Ты сидишь тут, холодный, мертвый! — прошипел он сквозь зубы, так близко, что Ацуши чувствовал его горячее дыхание. — Ты думаешь, мне приятно смотреть, как ты ПРИКИДЫВАЕШЬСЯ живым?! Ацуши попытался осторожно положить руку на плечо Акутагавы, но тот сбросил ее с ненавистью: — Не прикасайся ко мне! — Рю… — тихо выдохнул Ацуши, его голос дрогнул. — НЕ ЗОВИ МЕНЯ ТАК! — заорал Акутагава, и влепил ему пощечину. Хлестко. Больно. Ацуши откинулся назад, едва не ударившись о подоконник, но не поднял на него глаз. — Я… прости… — прошептал он. — ХВАТИТ ПРИКИДЫВАТЬСЯ! — Акутагава рванул его снова к себе, так что Ацуши едва не упал на него. — Ты же не чувствуешь ничего! Ты просто дохлый кошак, которого я по глупости притащил домой! Ацуши замер, глядя на него с такой болью, которую больше не мог скрыть. Сначала в фиолетовых глазах был ужас — а потом медленная, выстраданная обида, которая заставила его тяжело выдохнуть. На секунду, на грани, почти срываясь, Ацуши хотел сказать: “Я мёртв, потому что ты меня убил.” Эта фраза поднялась к самому горлу, но так и не слетела с бескровных губ. — Прости, — выдохнул Ацуши, почти беззвучно, будто эти слова давались ему с невыносимым трудом. Он встал, опустив глаза, и только тонкая дрожь ресниц выдавала, что он слышал, что он понимал каждую брошенную в него колкую фразу. На лице — не было ни гнева, ни обиды, только бессильная, безнадежная усталость, будто он пытался удержать что-то хрупкое в руках, но знал, что все равно уронит. Акутагава смотрел на него с перекошенным от ярости лицом, готовый вцепиться, наброситься, разорвать эту хрупкую, бесконечно раздражающую тень, но Ацуши уже развернулся и, не проронив больше ни слова, ушёл в сторону своей комнаты. Тихий звук закрывающейся двери прозвучал как пощёчина. Как вызов. Акутагава распахнул дверь с такой силой, что она ударилась о стену, задрожав в петлях. — Прячешься? — холодно бросил он, вперив взгляд в Ацуши, который сидел на краю кровати. — Как всегда. Слишком удобно, да? Сидеть тихо и делать вид, что тебя это не касается. Он медленно зашагал вперед, тяжелый шаг отдавался эхом по полу. — Ты думаешь, я не вижу? — прошипел он, прищурив глаза. — Думаешь, если будешь сидеть там, я забуду, КТО ты? Он остановился прямо перед Ацуши, глядя сверху вниз, и в его взгляде плескалась злоба, которой едва хватало сил управлять. — Ты ничто. Понимаешь? — продолжил он тихо, но от этого в голосе зазвучала еще большая угроза. — Всего лишь дохлый кот, который вылез из могилы. Ацуши медленно поднял голову, и взгляд его, как всегда, был слишком спокойным — так спокойным, что это только разозлило Акутагаву сильнее. — Прости, — тихо сказал Ацуши. — Что? — переспросил брюнет. — Это всё?! “Прости”? Он резко дернул его за ворот рубашки, поднимая на ноги. — Ты всегда так? — прошипел ему в лицо. — Прячешся за вежливостью, за этим слащавым “прости”, как будто это что-то значит?! — Он толкнул Ацуши обратно на кровать. — Как будто твое прости может все исправить, а?! Ацуши опустил глаза, но не ответил. — Скажи мне хоть слово, черт тебя побери! — выкрикнул Акутагава, и голос его дрогнул от бешенства. — Почему ты продолжаешь сидеть и смотреть, будто не понимаешь, что я тебя ненавижу?! Что ты мне противен, слышишь?! Ацуши снова ничего не сказал. — Мерзкий дохлый кошак, — с нажимом бросил Акутагава, и губы его скривились в презрительной ухмылке. — Ты хоть осознаешь, что ты — не человек? Что тебя не должно быть здесь? Он резко шагнул вперед, но Ацуши уже встал. Медленно. Тихо. Без единого слова. — А, значит, все, да? — хрипло сказал Акутагава, в глазах которого пылала жгучая ненависть. — Уходишь, потому что не можешь даже выслушать меня? Потому что тебе плевать? Но Ацуши только посмотрел на него — и в этом взгляде было столько грусти, что даже Акутагава на миг замер, не в силах выдохнуть. — Прости, — повторил Ацуши. И, пройдя мимо, направился к двери. — Эй! — рванулся Акутагава за ним. — Стой, я с тобой не закончил! Слышишь меня?! — голос его срывался, превращаясь в крик. — СТОЙ, КОГДА Я С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАЮ! Он рывком распахнул дверь в коридор — и в этот миг Ацуши исчез. Будто его никогда и не было. Акутагава замер. В глазах — ярость, мешавшаяся с ужасом. — Мразь, — хрипло выдохнул Акутагава, сжав зубы до скрежета. — Чтоб ты сдох! Еще раз! Он стоял, тяжело дыша, в пустоте, и вдруг мрачная тишина обрушилась на него так, что перехватило дыхание. — Ты вернешься! Ты слышишь меня, тварь?! — кричал он, не слыша себя самого. — Вернешься! Я тебе не позволю исчезать! Не позволю бросать меня, как все остальные! А потом Акутагава, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, будто пытался запереть за ней весь этот кошмар.

***

На следующий вечер Акутагава шел домой медленно, будто откладывая неизбежное. Пальцы мерзли в карманах пальто, хотя весна уже давно растопила снег. Сигареты закончились еще час назад, но он так и не зашел за новой пачкой — не хотелось даже этого. Дом встретил его тишиной. Гулкой, старой, оседающей на плечи. Рюноске остановился у своей двери, вытащил ключ — и вдруг застыл, не в силах вставить его в замок. Стоял так, опустив голову, вслушиваясь в пустоту. Словно надеялся — нет, не надеялся, конечно же, нет! — услышать за этой дверью знакомый, призрачный шаг. И в этот момент, словно насмешка, раздалось три легких, осторожных стука. Акутагава замер. Три удара. Точно таких, какими Ацуши всегда стучал в его дверь. Как когда боялся потревожить. Как когда ждал разрешения войти. Грудь Акутагавы болезненно сжалась, но он быстро загнал это ощущение глубже, крепче вцепился в ключ, и уже разомкнул губы, готовясь выплюнуть: — Заходи. Но не успел. Потому что на этаж выше прозвучал чужой, спокойный, чуть ленивый голос: — Заходи, Ацуши. Чуя. Чуя, не он. Он замер, почти не веря собственным ушам. Это не было то, что он хотел услышать. Ацуши? Это не могло быть так. Это не могло быть правдой. Мир будто дернулся, провалился под ноги. Рюноске похолодел. Он вдруг понял — этот стук не к нему. Не в его дверь. Не ради него. И в ответ — тот самый, до боли знакомый, до тошноты родной голос, который он не слышал живым так давно, что уже начал сомневаться, был ли он когда-то настоящим: — Спасибо… Через мгновение хлопнула дверь. И шаги Ацуши, всегда такие легкие, унеслись вглубь чужой квартиры. Чужая дверь закрылась за ним, отделяя Ацуши от него, от этой клетки, что Рюноске называл домом. Акутагава остался стоять на этаже один, с пустыми руками, с выжженной душой. «Так ты все-таки ушел…» И вместо облегчения пришла только пустота. — Прекрасно, — выдохнул хрипло, почти не слыша собственного голоса. — Прекрасно. Катись, куда хочешь… Но слова повисли в темноте, бессмысленные, ненужные, опоздавшие. Он не пойдет за ним. Ни за что. Если Ацуши так хочет — пусть сидит там, у Чуи. В голове была пустота, которая гудела громче, чем любые крики. Он шагнул к двери, замер. Пальцы судорожно сжали ключ. Он мог бы ворваться наверх. Мог бы забрать его силой. Но… Какой в этом смысл? Он сам толкал Ацуши прочь. Сам говорил, что тот ему не нужен. Сам — убил его. И теперь сам остался ни с чем. Медленно, он все же открыл дверь. Комната встретила брюнета пустотой и холодом, где в углу больше не сидел Ацуши, не ждал, не смотрел на него выцветшими глазами. Ацуши был его пленником, его жертвой, его чудовищем — А теперь его нет. Дверь захлопнулась за спиной. Акутагава прошел вглубь комнаты, не зажигая света. Пальцы скользнули по спинке дивана, по пустому креслу. Раньше там сидел Ацуши. Раньше. Теперь — пусто. Он сел на пол, прямо у двери. Прижался спиной к холодной стене. Одиночество, такое липкое и тяжелое, что казалось — оно задушит его, прежде чем взойдет солнце. Если раньше он мог сказать “останься”, “замолчи”, “ненавижу” — сейчас даже слов не осталось. Потому что кому их говорить? Его голос, его боль, его злость — не нужны больше никому. Как и он сам. Он поднялся медленно, будто каждая кость в теле была чужой. Прошел в комнату. Разве это его дом? Это просто клетка для дохлого кошака по имени Ацуши. Теперь — и для Рюноске. Он медленно сел на диван, уронив локти на колени, опустив голову. Рассвет не принес облегчения. Он пришел так же тихо, как и ночь — холодным, серым светом, что стекал по стенам, едва окрашивая мертвую комнату. Акутагава не спал. Он не пытался заснуть. Сквозняк еле колыхал занавески, подрагивал уголками бумаг, что остались на столе. И всё. Тишина, давящая, глухая. Но вдруг, словно удар по живому, — сверху, с балкона Чуи, послышались голоса. — Сколько можно меня пинать? — усталый, сиплый голос Чуи, с хрипотцой, как будто он не спал столько же, сколько и Акутагава. Едва слышно позвякивают чашки. Ложка стучит о стекло. — Так Вам и надо. — Ацуши. Тихий, но живой. Возмущенный, будто он до сих пор здесь, в этом мире. — Если б Вы хоть раз нормально закупились, не пришлось бы теперь есть черствый хлеб! Чуя хмыкнул: — Сойдет и так. Он потянулся, и, кажется, поставил чашку на край перил. Скрип стула. Ацуши в ответ — уже с мягкой досадой, почти с улыбкой в голосе, такой искренней, что у Акутагавы перехватило дыхание: — Вы издеваетесь. Вы же опять поедете куда-то в эту… как там… Шуршание бумаги. — В горы. В снег. И с Вами будет этот жалкий бутерброд с черствым хлебом! — Ничего, я люблю трудности, — лениво отозвался Чуя. И, чуть тише, добрее: — Спасибо, что собрал. Всё. Обычный утренний разговор. Как между живыми. Как между теми, кто… кто может сидеть вместе, пить кофе, собирать в дорогу еду. Как между теми, кто не боится дышать, не боится существовать рядом. Акутагава сидел в своей темной комнате, опершись локтями о колени, глядя в стену, будто за ней пряталась та жизнь, которую он потерял. Нет. Которую он сам оттолкнул. Он крепко сжал пальцы. До боли в костяшках. И только сейчас понял — дрожит. Мелкая, едва заметная дрожь, будто его внутренности выворачивает наизнанку. Он всегда боялся, что Ацуши уйдет. Но раньше, когда накатывала эта боль, он злился, шипел, выгонял его, бился в ярости — чтобы не дать себе почувствовать это. Быть брошенным. Быть ненужным. Быть ничем. А теперь… Теперь не осталось даже злости. Он не крикнул. Не сорвался за ними на балкон. Он просто сидел, слушая, как Ацуши живет — но не с ним. И сердце стучало так глухо, будто билось в пустую грудную клетку. Выходит, Ацуши может быть таким. Легким, теплым, живым. Может шутить, ругаться в полголоса, ворчать про черствый хлеб, смеяться над глупостями Чуи. Просто… не с ним. Не с Рюноске. С ним — только мертвое тело в постели. С ним — только рваные раны и холодные руки. С ним — только вечные ссоры и невозможность быть вместе. И от этого стало так пусто, так тяжело дышать, что казалось, темнота в комнате вот-вот сомкнется на его горле. Как Рашомон. Как его собственные пальцы, если бы он мог заставить себя замолчать навсегда. «Ты не нужен. Ты сам это выбрал, знал, что так будет. Ты же этого добивался». Но почему, тогда, эта пустота резала его заживо хуже любого ножа? Почему он чувствовал себя более мертвым, чем тот, кто сейчас заворачивает бутерброды для Чуи? Голоса наверху стихли. Только звон ложки о чашку, короткая возня с бумагой, глухой скрип стула. А потом — шаги. — Ладно, блондинка, я поехал, — лениво бросил Чуя. И в ответ — негромкое, почти сонное: — Берегите себя, Чуя-сан. Дверь балкона наверху щелкнула. Шаги Чуи стихли в глубине квартиры. И снова — тишина. Рюноске медленно поднялся. Каждое движение давалось с трудом. Он прошел в ванную, захлопнул за собой дверь — и комната погрузилась в полумрак, отгороженная от тусклого утреннего света. Он встал перед зеркалом. И замер. На него смотрел человек, которого он не узнавал. Усталый, осунувшийся, с мертвым взглядом. Черные волосы разметались, спадая на острые скулы. Глаза тусклые, окруженные синевой под веками. Такой же мертвый, как Ацуши. Он смотрел долго, не двигаясь, не моргая. Как будто если просто уставиться на отражение, можно будет найти ответ — зачем все это. Зачем он сам. Но в ответ — только тишина. И пустота в глазах. Слезы. Они начали катиться по щекам прежде, чем он понял это. Медленные, тяжелые, почти горячие на фоне ледяной кожи. Он даже не вытер их. Только опустил глаза, отведя взгляд в сторону, как будто не мог вынести вида собственной слабости. Как будто его собственная боль — это нечто постыдное, ненужное. Он дрожал. И молчал. Потом, наконец, выдохнул. Резко, как человек, выбравшийся из-под воды. Вцепился пальцами в край раковины, словно та могла удержать его в этой реальности. Надо собраться. Через час — выход. Сегодня — зачистка. Новые приказы. Новая кровь. Кровь, которая должна заглушить эту дыру в груди. Этот голод. Эту пустоту, которую он носил в себе с того самого дня, когда убил Ацуши. Он не знал, зачем идет туда. Не знал, зачем выходит из дома. Но у него не было выбора. Работа осталась. Хотя бы она. Хотя бы убийства. Хотя бы боль других. Может, если он будет тонуть в чужой крови, будет не так слышно, как кричит внутри его собственная. Он выпрямился, провел ладонью по лицу, стирая следы слез — и даже не почувствовал этого прикосновения. Взгляд в зеркале снова стал пустым, холодным. Как у мертвеца, который просто продолжает двигаться. До завтра. Протянуть хотя бы до завтра.

***

Он чувствовал себя выжатым до последней капли. Словно вместо крови по венам текла только грязная, черная пустота, которая не греет, не дает ни сил, ни жизни. Он не пошел домой. Просто не смог. Какой в этом смысл, если там его никто не ждет? Акутагава шел по улице, которую почти не различал перед собой, вглядываясь в свет фонарей так, будто те могли сжечь изнутри. Но не сжигали. Только резали глаза, напоминая о бессонной ночи, о крови на руках — чужой, горячей, липкой — и о том, что он всё ещё здесь. Остался. Без Ацуши. Снова один. Он снял комнату — первая попавшаяся гостиница, будто в бегстве от самого себя. Когда за мафиози захлопнулась дверь в номер, тишина обрушилась с такой силой, как будто исчез весь мир по ту сторону двери. Акутагава скинул пальто на пол — так и не донес до вешалки — и остался стоять в тусклом полумраке. Комната была пустая, чужая. Он прошелся по ней, как по клетке, бросая взгляд на кровать, на старое зеркало, в котором отражение казалось чужим, будто ему подсунули кого-то другого вместо него самого. «Кого ты ждешь?» — хотелось спросить, глядя на себя, но язык не поворачивался. Бессмысленно. Всё было бессмысленно. Он лег, не раздеваясь, уткнувшись в подушку, как будто в ней можно было спрятаться от этого одиночества. Как будто можно было забыть, что снова остался один. В какой-то момент, между каплями мыслей, давящих, как вода на дне, он услышал три легких стука в дверь. Настолько тихих, что можно было бы списать на скрип ветра. Акутагава не пошевелился. Лежал, не открывая глаз, и только сердце в груди сжалось. Он не верил. Он не мог верить. Но эти стуки… они были такими знакомыми. Акутагава закрыл глаза крепче, надеясь, что если не посмотрит — не будет больно. Если не встанет — не увидит, что комната сново пуста. И все же сердце билось слишком быстро. Акутагава зажмурился. Нет. Нет, только не сейчас. Он ждал. Что сейчас — за дверью — раздастся что? Смех? Ругательства? Шаги прочь? Но ответа не было. Только тихий, долгий выдох, будто сдерживаемый до боли. И едва уловимое шуршание ткани, как будто кто-то сжал руками рукава пальто. Прошло время — может, минута, может, вечность — он услышал, как дверь медленно, почти неслышно, скрипнула. В глухой, вязкой тьме раздался легкий, будто лунный свет, звон колокольчиков. Тонкий, серебристый, такой хрупкий звук. Шаги, осторожные, невесомые, легли поверх этого звона. И тогда Акутагава понял — это не за окном. Это в комнате. Он почти боялся обернуться, боялся, что если посмотрит — все исчезнет. Но звук шагов не исчезал. И где-то рядом — на полу у кровати — кто-то опустился, медленно, будто опасаясь даже сесть близко. И вместе с этим — легкий, едва различимый вздох. Акутагава так и не повернулся. Смотрел в одну точку, в темноту. Слушал, как кто-то рядом тоже пытается дышать. Как будто это слишком трудно. — …Как ты зашел? — спросил он хрипло, не узнавая собственного голоса. В ответ — долгая тишина. И затем, так тихо, что почти не расслышать: — Тебе не нужно вслух говорить “заходи”, чтобы я услышал. Голос Ацуши. Тихий, усталый, будто он тоже долго шел сквозь холод и ночь, чтобы дойти сюда. Акутагава сжал пальцы в одеяле, зарываясь лбом в подушку, так и не в силах обернуться. — …Уходи, — хрипло бросил он, глядя в пол. — Проваливай к Чуе. Он хотел, чтобы это прозвучало как удар. Колко, ядовито. Но голос дрогнул. Словно сорвался с острия ножа. Акутагава и сам это услышал, и от этого стало только хуже. Снова звон. Колокольчики тихо качнулись, когда Ацуши чуть сильнее обнял свои колени. И Акутагава вдруг понял: он не знает, зачем Ацуши пришел. Чтобы простить? Чтобы сказать «прощай»? Чтобы сказать, что теперь у него есть Чуя? И от этой мысли стало так больно, что не хотелось больше дышать. Конечно. Кто захочет его, Рюноске. Он никогда никого не устраивает. Всегда хуже кто-то другого. Кого-то более сильного. Более уверенного в себе. Талантливого. Любимого. Ацуши не ответил сразу. Лишь затянул паузу, настолько долгую, что Акутагава уже решил, что тот просто встанет и уйдет. Тонкий, почти неуловимый звон колокольчиков, как от движения холодного ветра, заставил Рюноске вздрогнуть. Слишком тихо. Слишком страшно. Он резко приподнялся на локтях, встречая взгляд оборотня. Но тот не был сердитым. Не был даже холодным. Только усталым. До боли знакомо. Ацуши смотрел на него, как будто сам еле держится на ногах. — Я рад, что ты так беспокоишься о моих визитах к Чуе, — вдруг раздраженно произнес он. — Но, знаешь, ты бы хоть раз в жизни додумался не делать поспешных выводов. Рюноске застыл. Не то чтобы он не ожидал услышать что-то колкое — но такого? Без обвинений? Без ненависти? — Что, — выдавил он, — ты пришел сказать, что счастлив с ним? Что я тебе больше не нужен? — Слушай, — устало перебил его Ацуши. — Ты заебал. Сегодня уже поздно для таких разговоров. И прежде чем Акутагава успел отстраниться, Ацуши спокойно, будто так и надо, забрался рядом на кровать. Умостился рядом. Слишком близко. СЛИШКОМ близко. — Мы поговорим завтра, — сказал он мягче. — Не о Чуе. О нас. Если тебе это надо. “Если тебе это надо.” Слова вонзились в грудь, как иглы. — И если нет — тоже поговорим. — Ацуши тяжело выдохнул. — Я не уйду, Акутагава. Не сегодня. И, будто заключая разговор, накрыл его одеялом, осторожно, почти бережно, будто Акутагава — тот самый дрожащий, загнанный зверь, каким он себя и чувствовал. — Сегодня мы не будем говорить ни о чем. — Голос Ацуши стал тише. — Сегодня ты просто поспишь. Рюноске поджал губы. Хотел сказать что-нибудь ядовитое, чтобы прогнать его. Но не смог. Потому что в этом “поспишь” было так много всего: “Я знаю, как тебе плохо.” “Я знаю, что ты не отдыхал.” “Я здесь.” И Акутагава отвел взгляд, вжавшись в подушку. — Если завтра будет… — прошептал он почти неслышно. Ацуши ничего не ответил.