Впусти меня

Прошла вечность. Или минута. А может, и то, и другое. Ацуши остался. Остался, как и сказал. Не ушёл. Но легче от этого не становилось. Рюноске лежал, упрямо не двигаясь, глядя в стену. Подушка казалась неудобной, невозможной чтобы нормально лечь. Ткань казалась грубой, шершавой, будто наждачная бумага. Он не мог больше. Глаза саднили так, будто их натирали стеклом. В голове гулко стучало, и иногда этот стук сливался с пульсом в висках. Пальцы чуть подрагивали. Руки казались чужими — слишком тяжелыми и одновременно слишком легкими, как будто их больше не было. Каждый раз, когда веки начинали опускаться, мрак изнутри как будто протягивал к нему руки, обволакивал, затягивал куда-то вниз. Стоило на секунду почти уснуть — и сердце начинало бешено колотиться, вырывая из этой пустоты. Как в воде — когда тебя тянет вниз, а ты хватаешь воздух рвано, как в последний раз. Рюноске резко сел, сбросив одеяло. Слишком душно. Слишком тихо. Слишком... Голова закружилась от движения, и он бессильно сцепил пальцы на затылке. — Я не… — выдохнул глухо. — Я не могу. И тут, будто откликнувшись на его мысли, сзади прозвучал спокойный, тёплый голос: — Рюноске?.. Он вздрогнул. Не потому, что не ждал — а потому что голос звучал живым, настоящим. Слишком настоящим, чтобы быть сном. “Уйди. Лучше уйди, если собираешься.” Он и сам не понял, вслух ли это сказал, или только подумал. — Ложись. Мягкая просьба, как будто касание. Акутагава мотнул головой, будто отмахиваясь, и выдавил: — Уходи, — хрипло вырвалось. — Я не держу. За спиной послышались шаги. Он затаил дыхание. “Вот и всё.” Но вместо двери — скрип кровати, тихий, мягкий. И следующий звук — как кто-то осторожно устраивается рядом, близко. Слишком близко. Рюноске замер. Потом обернулся, не веря. Ацуши уже сидел рядом, глядя на него со спокойной мягкостью. Медленно опустился под одеяло, скользнув ближе. И в следующую секунду обнял — осторожно, почти невесомо. Акутагава напрягся всем телом, дыхание сбилось, как от удара. Но не отшатнулся. Потому что в этих руках не было холода. Совсем. Не было той пронизывающей, мёртвой стужи, от которой раньше перехватывало дыхание. — Что ты… — он сдавленно выдохнул, хрипло. Ацуши чуть улыбнулся, едва заметно. — Ты опять собирался уйти. Просто. Без осуждения. Как будто знал, что так и будет. И в его голосе было столько тихой, усталой заботы, что Акутагава почти сорвался. Он вздрогнул. Резко обернулся, ловя пальцами его запястье. “Скажи, что это значит. Скажи.” — Ты… — он осёкся, глядя на его пальцы. Почерневшие от холода. Но теплые. Теплее, чем его собственные. И на миг Рюноске стало так плохо от этого осознания, что закружилась голова. — Ты больше не… — Я потом скажу, — тихо перебил Ацуши, мягко. — Завтра. Рюноске почти рванулся к нему ближе, сжав зубы. — Завтра?! — Да. — Короткий, упрямый ответ. “Если тебе это надо.” — Я не могу… — Акутагава хрипло втянул воздух. — Я не могу уснуть. Он дрожал, сам того не замечая. — Ты думаешь, я не вижу? — тихо сказал Ацуши. И в этих словах не было упрека. Только горечь и — что-то тревожное, почти болезненно нежное. Акутагава мотнул головой, будто хотел сбросить с себя эти слова. — Я же сказал, я не могу! — Прошипел он, почти на грани срыва. И тут Ацуши тяжело выдохнул, обняв его крепче, подтянув к себе. — Я заметил, — сказал он чуть тише. — Ты уже третьи сутки не можешь. Рюноске замер. Как будто эти слова что-то задели в нем так глубоко, что стало трудно дышать. — Давай попробуем, — шепнул Ацуши. — Вместе. И голос его вдруг стал таким теплым и мягким, что у Акутагавы дрогнули пальцы. Потому что никто ему так не говорил. Никогда. Ацуши обнял его осторожно, как будто в руках держал не человека, а раненую птичку. — Засыпай, Рюноске. Я здесь. Он не обещал, что удержит от падения в пустоту. Не говорил громких слов. Просто — “я здесь”. И почему-то именно эта простая фраза, без нажима, без притворной силы, без обещаний, которых никто не сможет выполнить, стала тем, чего Акутагаве было достаточно. Он даже не сразу понял, как тяжело дышал, как дрожали пальцы, вцепившиеся в ткань рубашки Ацуши. Ацуши не отстранился. Только тихо погладил его по спине — лениво, успокаивающе, как будто и сам едва держался на ногах, но все равно не спешил прерывать этот миг. От него пахло ладаном, и казалось, будто Рюноске когда-то давно, в детстве, стоял в храме, среди тишины, пытаясь надышаться этим запахом, чтобы заглушить боль. И вот теперь он снова ощущал этот аромат — тяжелый, чуть горький, пряный. Где-то у ног, очень тихо, почти неразличимо, звякнули колокольчики — как если бы кто-то задел хрупкие серебряные нити, растянутые в воздухе. И этот звон, тонкий, чистый, почти несуществующий, казался чем-то важным. Как будто если он затихнет — все исчезнет. Но звон не исчезал. Звучал, мерцал, убаюкивал — и этот ритм потихоньку затягивал Рюноске, будто возвращал в ту реальность, где можно не бороться за каждый вдох. И только потому, что Ацуши был спокоен, только потому, что держал его с такой странной, упрямой нежностью, Акутагава позволил себе закрыть глаза. Он не думал о завтрашнем дне. Не строил ожиданий. Не верил и не надеялся. Он просто позволил. На одну ночь. Которая закончилась так скоро, словно едва ли была настоящей. Акутагава очнулся от тревожного, вязкого сна, даже не сразу осознав, где находится. В голове шумело, как будто кто-то медленно и методично раскачивал ржавую цепь. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить — отель. Чужая комната. Не его дом. Не их дом. Он медленно сел, прикрыв глаза ладонью. Всё внутри ныло, натянуто, как струна. Когда поднял голову, взгляд сразу упал на блондина. Тот сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и что-то лениво набирал в телефоне. Пальцы двигались размеренно, спокойно, как будто для него не существовало этого напряжения, что рвало Акутагаву изнутри. — Доброе утро, Рю, — тихо сказал Ацуши, даже не обернувшись. Голос был обыденный, чуть мягче, чем обычно. Ни насмешки, ни яда. Акутагава хмыкнул: — Что, сидишь тут, пока я сплю? И сам же подумал, как глупо это звучит. Конечно сидит. Куда он ещё уйдёт? Или… Рюноске вдруг хмуро отвёл взгляд, потому что память будто плеснула холодной водой: Ацуши пошёл к Чуе. Недавно. И после этого он сам оказался здесь, в отеле, вместо их квартиры. — Иди в душ, — негромко сказал Ацуши, будто не замечая вспыхнувшей в нём ярости. — Я пока закажу кофе с чем-то. Акутагава зло дёрнул плечом, но всё же встал. «Будто мне нужно твое разрешение…» — пронеслось в голове, но на шаг к двери он всё же направился. Когда Акутагава вернулся, вытирая волосы, завтрак уже был на столе. Легкий омлет с овощами, тарталетка с медом и ягодами, горячий кофе. А рядом, на другой стороне стола, сидел Ацуши с чашкой в руках. Рюноске хотел уже сесть, но замер. Это та самая чашка. Он узнал её сразу — любимая “котячья плошка” этого тупого Джинко, со звездным узором, с едва заметной трещиной, которую Рюноске как-то по случайности забрал к себе домой. Хотел вернуть как-то позже. Но вспомнил о ней только тогда, когда возвращать стало уже некому. С тех пор эта чашка всегда стояла дома. У них дома. Ацуши пил из неё чай так спокойно, будто это было нормально. Будто дурацкая чашка ещё принадлежала им обоим. Акутагава зло прищурился, бросил: — Что, манатки собираешь, пока я не вижу? Чашку тоже прихватил? К Чуе собрался, да? Голос сорвался чуть громче, чем он хотел. Он видел, как дёрнулись плечи Ацуши. Тот опустил взгляд, прикрыв глаза. На лице промелькнула знакомая отрешенность — та, что появлялась, когда он с трудом сдерживался. — Рюноске… — тихо сказал он, явно делая усилие, чтобы не взорваться в ответ. Он поднял голову и, наконец, посмотрел прямо на Акутагаву. Глаза, затянутые бледной, мёртвой дымкой, смотрели спокойно, но твердо. — Я взял эту чашку потому что… — тихо сказал он. — потому что она мне нравится. И я хотел… — он на мгновение запнулся, подбирая слова, — я хотел попить из неё чай рядом с тобой. Только поэтому. Он наконец посмотрел на Рюноске — спокойно, просто. — Я не забираю вещи. И не ухожу. Акутагава молча смотрел в эту мертвую синеву, не зная, на что злее — на себя, на него, или на ту дрожь, что на секунду обожгла сердце. — Завтра тоже так скажешь? — бросил он с горечью, хотя сам понял, что звучит по-детски. Ацуши, не меняясь в лице, чуть склонил голову: — Завтра скажу. И послезавтра. И столько, сколько тебе нужно. Рюноске резко отвел взгляд, шумно опускаясь за стол. Взял вилку, отрезал кусок омлета, будто только чтобы занять руки, и зло набросился на еду, не поднимая глаз. И только когда Акутагава почти закончил с завтраком, Ацуши мягко напомнил: — Сегодня у тебя работа. Я знаю. Пару часов. Акутагава насмешливо хмыкнул, не глядя на него: — Слежку устроил? — Нет, — тихо, без тени укора ответил Ацуши. — Я просто знаю. Он поставил чашку на столик и, чуть склонив голову набок, добавил спокойнее: — Я провожу тебя. Рюноске отвел взгляд. — Ладно, — выдохнул он наконец. — Как хочешь.

***

Они шли по переулку — медленно, будто у обоих не было сил торопиться. Но напряжение между ними было почти осязаемым. Рюноске, чуть нахмурившись, краем глаза наблюдал за Ацуши. Тот шагал рядом, спокойно, глядя куда-то вперёд. Колокольчики на босых ногах позвякивали при каждом шаге, легонько стучали по содранным в кровь щиколоткам — тонко, мелодично. Словно всё в порядке. Будто ничего не случилось. — Значит, теперь ты еще и к нему таскаешься, — неожиданно ядовито бросил Акутагава, сдержанно, но достаточно громко, чтобы блондин услышал. Ацуши остановился. Не хотел оборачиваться — знал, что увидит этот тяжелый взгляд, в котором вперемешку все: злость, ревность, страх, обида. Но все равно повернулся. — К Чуе, — Рюноске не спросил — констатировал, будто вынес приговор. Он сделал шаг ближе. — Да, — спокойно ответил Ацуши, будто не уловив скрытого укола. — Я иногда захожу к нему в гости. — А вот это уже интересно. — Голос Акутагавы стал хищным, но дрожал. — Ну? Давай, выкладывай. Ацуши замолчал на пару секунд, потом поднял на него глаза, в которых застыли усталость и какая-то почти безнадёжная грусть. — Я пошел к Чуе, потому что мне нужен был совет. Акутагава зло усмехнулся, отворачиваясь: — Совет… конечно. Совет, как от меня избавиться, да? Что это вообще значит? Ты не знаешь, как со мной быть? Да это ты…! Он осёкся, не договорив, и сжал руки в карманы пальто, чтобы те не дрожали. Ацуши посмотрел на него внимательно, глаза у него были всё такими же спокойными, но в этом спокойствии было больше отрешенности, чем умения держать себя в руках. — Это значит, что я не понимаю, как быть с человеком, который постоянно выгоняет меня, потом злится, что я ухожу, потом снова держит рядом… — тихо сказал он. — И да, я пошёл к Чуе, потому что мне тоже надо было выговориться. Он замолчал на миг, прежде чем продолжить ещё тише: — Я пошёл к Чуе, потому что ты треплешь нервы так, что иногда мне тоже хочется свалить нахуй. Блондин на мгновение закрыл глаза, прежде чем выдохнуть: — Что, не думал, что у меня может быть такое желание? — Ацуши не отводил взгляда, говорил ровно, но губы его слегка дрожали. — Ты думаешь, только ты можешь сорваться, хлопнуть дверью, уйти ночевать не пойми куда? Думаешь, раз я не могу отличить кипяток от холодной воды из-под крана, мне всё это время было спокойно? Рюноске молчал. Губы его сжались в тонкую линию, в глазах — напряжение и обида, за которыми всё ещё чувствовалась слабость после тяжёлой ночи. — Я пошёл к Чуе за советом, потому что… — Ацуши чуть выдохнул, опуская глаза. — Потому что не знаю, как к тебе подступиться. Не знаю, что с тобой делать, когда ты орёшь, злишься, бьешь меня, а потом исчезаешь на сутки. Я не знаю, как говорить с тобой, если любое слово заканчивается тем, что ты уходишь к тем, кто живее меня. Ты пахнешь чужими духами. Чужими руками. А потом говоришь мне, что ненавидишь. Что я чудовище. Рюноске вздрогнул, дернув плечом. — Так ты идешь к Чуе, чтобы уравнять счёт? — резко спросил он, сжав кулаки. — Чтобы я тоже почувствовал, каково это? Ацуши ошарашенно покачал головой. — Нет! Я не хочу никого, кроме тебя! Даже если ты… даже если ты не приходишь... В его голосе дрожала боль, и Акутагава, услышав это, опустил голову. — Тогда почему ты исчезаешь? — глухо спросил он. — Почему, когда я пытаюсь хоть что-то сказать тебе, ты уходишь в другую комнату, в темноту? Закрываешься, как будто я уже ничего для тебя не значу. Ацуши молчал. — Может, я тоже не могу так, — наконец сказал Акутагава тихо. — Может, я устал говорить с тем, который всё равно не здесь. Эти слова, как нож, полоснули по сердцу Ацуши. — Рюноске… — выдохнул он, едва сдерживая дрожь. — Я здесь. Ради тебя. Только ради тебя. Они остановились на углу перед зданием. Ацуши поднял голову, попробовал поймать взгляд антрацитовых глаз, но мафиози упрямо отвернулся. — Чуя мой дорогой друг. Но люблю я только тебя. — Тихо, но уверенно произнес оборотень. — Потому что ты — всё, что у меня есть. Мне не нужен никто, кроме тебя. Акутагава ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было радости. — Думаешь, мне не плевать? — резко, ядовито бросил Акутагава, даже не обернувшись. — Катись хоть к Чуе, хоть к черту на рога. Раз тебе со мной не сидится. Ацуши на мгновение сжал губы. — Я вернулся к тебе, разве нет? — Голос его был тихим, но упрямым. — Вернулся. — Акутагава зло усмехнулся, наконец обернувшись. — А мог бы не возвращаться. Остался бы у него. Может, он шутит про тебя, пьёт с тобой. Может, ему плевать, что ты мёртв. — Голос Рюноске сорвался, стал чуть ниже, глухим. — Может, он не боится брать тебя за руку. Ацуши нахмурился. — Ты не о Чуе сейчас говоришь, да? Акутагава подошёл ближе, резко, будто загоняя его в угол. — А о ком, по-твоему? — голос стал тише, но в нем звенела злоба. — О тебе. О том, что ты можешь исчезнуть в любой момент. Потому что ты давно уже не со мной. Потому что ты мёртвый, Джинко. — Я знаю. — Ацуши выдержал его взгляд. — Но, Рюноске… — он чуть качнул головой. — Я хотел понять, что мне сделать, чтобы ты тоже захотел со мной остаться. Чтобы перестал так злиться. Чтобы перестал исчезать из своего же дома, будто тебя там никто не ждет. — Никто и не ждет, Ацуши, — шепнул Акутагава с мрачной ухмылкой. — Там нет тебя. Тебя нигде больше нет. — Я есть, — тихо, но упрямо ответил Ацуши. — Может, не так, как раньше, но я есть. С тобой. И я не хочу… — его голос дрогнул, — не хочу никого, кроме тебя. Акутагава шагнул ближе. — А я тебе не верю, — глухо бросил он. — Ты идешь к Чуе каждый раз, когда я… — он осекся, — когда я не знаю, как тебя держать, чтобы не сломать. Рюноске тряхнул головой, будто отгоняя эти слова, но они сами рвались наружу. — Думаешь, я не знаю, как он тебя хотел всегда? — Акутагава зло усмехнулся, — И теперь он наверняка смотрит на тебя так же, как раньше. Он живой. Я — живой. А ты… ты холодный. Холодный даже для меня. — Рюноске… — прошептал Ацуши, не в силах отвести взгляда. — Я хожу к нему не за этим. А затем, чтобы побыть рядом, подумать самому, спросить совета. Просто посмотреть на ситуацию на свежую голову. Потому что не понимаю, чего тебе не хватает со мной. Я хочу знать, чего ты хочешь. Чтобы не было… так, как сейчас. — Чего я хочу? — Акутагава усмехнулся, но голос его был сдавленным, отчаянным. — Хочешь знать? Чтобы ты не исчезал, когда я с тобой разговариваю. Чтобы не смотрел сквозь меня, будто не понимаешь, что я чувствую рядом с тобой. Он вскинул голову, и в черных глазах его горела безумная, иссушающая тоска. — Чтобы не прятался от меня за Чуей. Чтобы был мой. Только мой. И не исчезай, когда я с тобой говорю. Не смей. Ацуши кивнул, чуть дрожащим голосом: — Хорошо. Я постараюсь. Только… — он вздохнул. — Ты тоже… хотя бы иногда не злись. Говори со мной. Я боюсь тебя, когда ты кричишь. Акутагава вдруг резко схватил Ацуши за запястье, больно сжав пальцы, так что тот чуть дернулся. — Если еще раз увижу тебя рядом с этим рыжеволосым ублюдком… — Акутагава наклонился ближе, почти касаясь его щеки губами, — я найду способ убить тебя так, что больше туда не вернешься. Чтобы не было у него твоих взглядов, твоей улыбки. Чтобы никто, кроме меня, не видел тебя. Никогда. — Рюноске… — выдохнул Ацуши, не пытаясь вырваться. — Я возвращаюсь к тебе. Только к тебе. Он осторожно поднял руку, коснувшись щеки брюнета. Акутагава молчал, и только по тому, как сильно сжал пальцы, было видно, как он злится и на себя, и на Ацуши, и на весь мир. — А если бы я тебя попросил… не ходить к нему? — хрипло, после паузы, выдавил он. Ацуши внимательно посмотрел на него. — Попросил — я бы послушал. — Он мягко улыбнулся. — Если бы ты попросил. А не устроил сцену. Когда они подошли к зданию Мафии, Ацуши остановился и чуть улыбнулся: — Ну что, работа? Акутагава кивнул. И прежде чем сказать что-либо ещё, Ацуши вдруг шагнул ближе и легко коснулся губами его губ. Короткий, почти невесомый поцелуй, но от него Акутагава, кажется, на миг забыл, как дышать. Глаза мафиози чуть расширились, и в этот момент он, наконец, вспомнил: — Подожди… — хрипло сказал он, не двигаясь. — Ты… ещё вчера... Почему ты вдруг перестал быть таким холодным? Ацуши посмотрел на него спокойно, почти ласково, и, чуть улыбнувшись, сказал: — Потом. И добавил мягко, словно обещание: — Через пару часов. — Подожди, — нахмурился Рюноске, но тут сзади послышался голос Гин, зовущий его по имени. Ацуши обернулся на звук, а затем, прежде чем Акутагава успел что-либо ещё сказать, пожелал: — Спокойной работы. И исчез — просто растворился в том самом утреннем свете, когда Рюноске лишь на секунду отвёл от него взгляд.