Впусти меня

Ацуши ждал его в полутёмной гостинной. Приглушённый свет лампы рисовал на стенах расплывчатые тени. На столе стояла открытая бутылка вина, и два бокала, уже наполненные, ловили редкие отблески света. Акутагава закрыл за собой дверь и на мгновение замер, словно не веря, что Ацуши снова здесь — сидит на диване, глядя в пол, как будто тоже не уверен, стоит ли поднимать голову. — Подойдешь? — тихо спросил Ацуши, почти шепотом. Рюноске молча подошел ближе, встал рядом, напряжённый, словно собрался убить, а не разделить ужин. Ацуши поднял на него глаза и осторожно протянул бокал. — Как насчёт… немного расслабиться? После долгого дня... Акутагава молча протянул руку, забрал бокал. Губы едва тронула слабая, ироничная усмешка. — Играешь со мной в “нормальную жизнь”? — хрипло выдохнул он, не глядя. — Просто хочу быть с тобой. Так, как умею. Молчание затянулось. Вино понемногу разогревало. Рюноске сидел, опершись локтями на стол, смотрел куда-то мимо. Было видно, как он устал — измождённый, загнанный, будто чужой в собственном доме. Ацуши осторожно подвигал к нему тарелку с закусками — ломтиками сыра и инжиром, — но тот не взял. — Рюноске, — тихо позвал оборотень. Тот поднял глаза. В них — тьма, усталость, что не уходит, сколько бы он ни пил, сколько бы ни кричал. — Можно?.. — Ацуши чуть протянул руку через стол, не дотрагиваясь, просто давая понять. Рюноске прищурился. Хотел, казалось, оттолкнуть, но не сделал этого. — Делай что хочешь… — хрипло бросил он, будто уже не было сил бороться. Ацуши пересел ближе. Рядом. Пальцы его дрожали — но всё же он коснулся брюнета. Осторожно, как касаются чего-то хрупкого, ценного. Кисть, обожжённая чужими ударами, осталась под его ладонью. — Ты ведь живой, — Ацуши продолжал чуть дрожащим голосом. — Ты живой, и тебе… тебе нужно больше, чем я умею дать. Я знаю. Рюноске дернулся. Пальцы его дрогнули под этой осторожной ладонью, как будто хотели вырваться — но не смогли. Он закрыл глаза. Губы дрогнули, как будто хотел что-то сказать — но проглотил слова. — Я не уйду, — выдохнул оборотень. — Но, пожалуйста… не надо больше так. Не надо бить. Не надо орать. Просто… скажи, если тебе больно. Он осторожно, как будто боясь спугнуть, провёл пальцами по щеке Рюноске, ощутил, как тот вздрогнул, но не отстранился. — Мне больно, — наконец выдохнул Акутагава. — Всегда. Ацуши осторожно дотронулся до его плеча. — Рю… — едва слышно. Ацуши обнял его за плечи, медленно, будто спрашивая разрешения. — Мне… хочется быть ближе, — выдохнул Ацуши, опуская голову на его плечо, прикасаясь губами к холодной щеке. — Мне страшно, когда ты уходишь… Блондин мягко, ласково погладил его по шее, спускаясь ладонью к ключице. — Не надо так со мной, — шептал он, касаясь губами его виска, уголка губ. Акутагава тихо засмеялся — коротко, зло. — Ты не понимаешь… — прохрипел он, но не шевельнулся, позволяя Ацуши гладить себя. — Помоги мне понять, — попросил Ацуши и, чуть набравшись смелости, опустил руку ниже, обнимая его крепче, пальцами скользнув по ребрам. — Скажи, чего ты хочешь. Он взял руку Акутагавы в свои ладони и бережно коснулся пальцами его запястья, будто проверяя, жив ли тот, как когда-то проверяли его самого. Акутагава не двинулся, но взгляд его был тёмным, напряжённым. — Что ты делаешь? — хрипло. — Хочу быть рядом, — тихо ответил Ацуши, склонившись и коснувшись губами его плеча. И ещё раз, мягко. И чуть ниже. — Хочу показать тебе, что я никуда не уйду. Он медленно скользнул губами по шее, легко касаясь, осторожно, ласково. Пальцы дрожащие, но решительные, обнимали за талию, как будто Ацуши сам боялся, что Рюноске исчезнет, если его не держать. — Рюноске… — снова позвал он, вжимаясь щекой в его плечо. — Пожалуйста… И это “пожалуйста” звучало почти как молитва. Он осторожно потянулся к нему за поцелуем — тёплым, мягким, почти невинным поначалу. Его ладони легли на грудь Акутагавы, скользнули к шее, гладя его, будто уговаривая: “поверь, я здесь”. И какое-то время Акутагава позволял ему. Поцелуи стали чуть глубже, чуть настойчивей. Ацуши провёл пальцами по его щеке. Он хотел сказать, что любит — не словами, прикосновениями. Но вдруг Акутагава резко перехватил его запястья. Глаза блеснули опасно, темно. — Хватит, — прошипел он, хрипло, сдавленно. — Ты… не понимаешь, да? Ацуши замер, растерянно глядя на него. — Рю?.. Акутагава резко притянул его к себе, вжимая так, что Ацуши сбилось дыхание. — Не надо так. Не будь со мной… так. Нежно, — выдохнул он, прижимаясь лбом к его щеке. — Я не… не заслужил. — Почему? — Ацуши попытался дотронуться до него снова, но Акутагава грубо перехватил руку и резко завёл её за спину, наклоняя его назад. — Если ты уйдёшь… — хрипло начал он, но голос сорвался. Ацуши коснулся его губ пальцами, прося замолчать. — Я не уйду. Слышишь? Я здесь. — Его голос был почти шёпотом. — Позволь мне доказать это. Он медленно наклонился, целуя его снова, осторожно, как будто боялся спугнуть. Но когда губы Рюноске дрогнули, отвечая, когда тот прижался теснее, вцепившись в его плечи — в этом поцелуе уже было слишком много голода, боли, желания почувствовать, что всё это по-настоящему. — Пусти меня к себе, — тихо попросил Ацуши, скользнув пальцами по его груди, выше, к шее, к лицу. — Позволь обнять тебя. Впусти меня… Рюноске тяжело сглотнул, но не оттолкнул, только закрыл глаза, будто не мог смотреть. — Ты не знаешь, каково это, — прошептал он, — прикасаться к тебе, к холодному, окоченевшему трупу… зная, что могло быть иначе. Если бы я сам же тебя не убил... В его голосе было столько надрыва, что сердце Ацуши болезненно сжалось. — Знаю, — мягко сказал он, прижимаясь лбом к его виску. — Мне тоже тяжело. Но, Рюноске… мы оба ещё здесь. Он провёл рукой по его щеке, осторожно, ласково, а другой рукой скользнул вниз, легко обняв его за талию, подтягивая ближе. Осторожно поцеловал его в губы — мягко, почти утешающе. И Рюноске на мгновение позволил, будто забыв, как дышать, но в следующий миг что-то в нём надломилось. Поцелуй стал другим — злым, острым, с требовательным рывком, когда брюнет схватил Ацуши за серебряные пряди, заставляя сильнее прижаться к нему. — Хватит, — глухо прорычал он, наваливаясь всем телом, оттесняя Ацуши к дивану. — Рю… — Ацуши не успел договорить, его толкнули на спинку дивана, и Рюноске навис над ним, обхватив лицо ладонями. — Думаешь, я не вижу, как ты боишься? — почти ласково, но с ноткой угрозы прошептал Акутагава, опускаясь так близко, что их губы почти касались. — Думаешь, не понимаю, что ты делаешь это ради меня, чтобы я не ушёл к тем, кто живой? Ацуши смотрел на него широко распахнутыми глазами, но не отстранялся, только тихо прошептал: — Я делаю это, потому что люблю. И тут в теле Акутагавы что-то дрогнуло, почти незаметно, но напряжение стало нарастать. — Не говори так, — зло бросил он. Ацуши отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза, не убирая руки с его шеи. — Почему? Это правда, — тихо сказал он, наклоняясь ближе, целуя в уголок губ. — Потому что ты любишь всех, — рвано выдохнул брюнет. — Любишь Дазая. Кьеку. Чую. Всех придурков из Агентства. Даже ту мразоту Директора. Ты бы сказал это кому угодно. — Нет, — Ацуши покачал головой, продолжая смотреть ему в глаза, мягко поглаживая пальцами щеку. — Нет, только тебе. Рюноске прижал его к дивану, заставляя прогнуться под собой, ловя губами его шею, ключицы, жадно, грубо, оставляя следы. — Ты останешься. — Его голос был срывающимся. — Навсегда. Ацуши обхватил его плечи, позволяя прижимать себя, не сопротивляясь. Его губы дрожали, когда он прошептал: — Хорошо… навсегда. И Акутагава, словно услышав эти слова как вызов, провёл ладонями по его телу, заставляя выгнуться, и накрыл поцелуями грудь, живот, спускаясь всё ниже. Руки Ацуши скользнули в его волосы, но Акутагава резко поймал их и опустил назад, снова прижимая к дивану. — Нет. Не тронь меня сейчас. — Его голос сорвался, став хриплым и злым. — Ты принадлежишь мне. Ты мой. Он наклонился, глядя в глаза Ацуши, и в этом взгляде было столько дикого желания и боли, что у Ацуши перехватило дыхание. Когда Рюноске приподнял его бедра и вошёл резко, глубоко, Ацуши вскрикнул, но не оттолкнул — наоборот, притянул ближе, вцепившись в его плечи. — Я здесь, — дрожащим голосом прошептал он. — Я с тобой, Рю. — Скажи, чей ты, — требовательно, почти зло, зашептал Акутагава, начиная двигаться внутри оборотня, быстро, жестко, будто вырывая признание. — Твой… — Ацуши всхлипнул — тонко, жалобно, не смея больше коснуться брюнета. — Твой… только твой… Рюноске продолжал толкаться в Ацуши, бездумно, без единой мысли. С его приоткрытых губ слетали бессвязные вскрики, а руки непроизвольно вцепились в плечи блондина, подтягивая его ближе. Опустив взгляд вниз, Акутагава не смог сдержать стон. Он чувствовал, как Ацу принимает его возбужденный член во всю длину, скользит по нему с негромкими, влажными шлепками. Это было прекрасно. Идеально. — Боже, ты так идеально… идеально подходишь… мне… — сорвалось с губ брюнета прежде, чем он успел это осознать. Он обнимал его, цепляясь за плечи и тонкую талию, уткнувшись губами в шею. Казалось, еще немного, и он снова вонзит клыки в горло оборотня, как возле аэропорта, но Акутагава не делал этого — просто провел язычком по влажной коже, тихо постанывая от желания. — Только мой… — последнее слово вырвалось непривычно ласково. Брюнет задыхался, хватал ртом воздух. Не хватало одной единственной мелочи, чтобы наконец излиться. Он вплел пальцы в серебристые волосы, потянулся к оборотню, не сводя с него затуманенного взора антрацитово черных глаз. Почему-то сейчас их бездна не была такой пугающей. Она казалась просто глубокой, темной, словно ночной океан в ожидании проблеска рассвета. — Ацу… Ацуши… — Брюнет, требовательно прижался губами к прохладным губам оборотня, провел языком. Когда блондин спустя секунду приоткрыл уста и ответил на поцелуй, Акутагава громко застонал, доходя до последней грани. Отяжелевший член внутри Ацуши начал пульсировать, выплескивая семя размеренными толчками. Акутагава наполнял оборотня с наслаждением, прислушиваясь к ощущению того, как ноющая тяжесть в паху приятно растворяется. Опустошив себя полностью, брюнет медленно отстранился, тяжело дыша. Его член выскользнул из влагалища с влажным звуком, оставив за собой тонкий след из капель прозрачной жидкости. Когда он опустил расфокусированный взгляд ниже, от представшей перед ним картины в паху снова начало разливаться знакомое напряжение. Ацуши лежал под ним, до боли сжимая пальцы на губах. Такой послушный. Безропотный. С тихим страхом в аметистовых глазах — темных, выразительных на фоне мертвенно серого лица и вуали растрепанных серебристых волос, украшенных вечным инеем. Акутагава смотрел на него, не моргая. Даже сейчас, когда усталость сковывала мышцы, даже когда дыхание едва успокоилось, желание удерживать, не отпускать, не исчезало. — Ты сейчас красиво смотришься, — голос был хриплым, низким. Ацуши медленно открыл глаза, не удивившись, но в его взгляде мелькнуло что-то мягкое, смущённое. — Правда? Акутагава не ответил сразу. Просто медленно скользнул взглядом по его лицу, по темно-серым губам, отблеску звериных, почти кошачьих глаз в полумраке комнаты. — Да. Он мог бы сказать больше. Что Ацуши принадлежит ему, что так и должно быть — рядом, под ним, у него в руках. Но он промолчал. Ацуши улыбнулся слабо, едва заметно. Потом осторожно придвинулся ближе, будто проверяя, позволит ли Рюноске. — Давай просто полежим, — выдохнул брюнет. Его рука нашла запястье Ацуши, пальцы неторопливо сжались. Акутагава почти уснул, притихший и на редкость спокойный, но тишина между ними была слишком острой, чтобы остаться незамеченной. — …Почему ты всё ещё здесь? — сорвалось с его губ, хрипло, глухо. — Почему ты… всё ещё меня любишь? Ацуши, до этого почти безмолвный, напрягся. И, прежде чем ответить, он выдохнул — длинно, будто собирался с духом. — Ты правда хочешь знать? — его голос звучал ниже обычного, с хрипотцой, будто за эти слова приходилось бороться. — Зачем тебе это? Брюнет не ответил. Только чуть сжал пальцы, зарываясь в простыню, но не отстранился. Ацуши усмехнулся горько. — Ты всё время думаешь только о себе… о том, как тебе больно. Как ты виноват. Как ты никогда не получаешь все так, как ты того хочешь… Что у тебя всегда отнимают то, что ты хочешь. Он замолчал на миг, тяжело дыша. И продолжил, уже тише, но куда более остро: — Ты говоришь, что я никогда не рядом. Что не такой, как тебе нужно. Что я не чувствую. Как будто ты сам… не оставил меня одного. Уже давно… Акутагава чуть вздрогнул. — Ты убил меня в ту ночь, да… — Ацуши криво усмехнулся, не глядя на него, будто говорил в темноту. — Но задолго до этого ты и так убивал меня — каждый раз, когда я хотел взять тебя за руку, а ты отталкивал. Каждый раз, когда я спрашивал, как ты, а ты говорил, что только и ждешь, чтобы содрать с меня шкуру. Когда я говорил с тобой, а ты смотрел будто сквозь меня и слышал только то, что касается Дазая — даже не тебя самого... Он покачал головой, голос срывался, но он не останавливался: — После твоей смерти я не мог забыть тебя ни на секунду. Понимал, что ты ушёл — и ненавидел себя. Ненавидел за то, что был слаб. Что не смог защитить. Что не смог быть рядом, как должен был быть… равным тебе. Он судорожно вдохнул, голос сорвался на всхлип: — Я остался жить… но это было хуже смерти. Потому что мне пришлось каждый день помнить, что я стоял и смотрел, как тебя убивают! Он прикрыл рот рукой, но слёзы уже не остановить. — А потом… потом… — он выдохнул, обхватив себя за плечи, будто его морозило. — Я увидел тебя снова. На следующий же день. Он вскинул на Акутагаву затравленный взгляд, полный боли и растерянности: — Ты стоял передо мной — безмолвный, холодный, без искры человеческой души. И я… я должен был бояться, должен был…понять, что ты уже не здесь. Что тебя невозможно вернуть! Но всё, о чём я мог думать, — “Господи, он здесь. Он здесь”... С каждым словом голос его всё больше дрожал, становился срывающимся шёпотом. — Пусть ты хотел меня убить… пусть ты даже не помнил меня… но я был рад. Понимаешь? Рад! Потому что… ты был передо мной. Потому что я… я не мог… я не мог вынести эту жизнь без тебя! Он вздрогнул, когда Акутагава чуть повернул голову, вслушиваясь, будто не веря. — Ты думаешь, я не ненавижу себя за это? — прошептал Ацуши, глядя в сторону. — За то, что когда ты ринулся убивать меня, я не смог даже защищаться. Боялся тебя поранить. Боялся, что ты снова упадешь передо мной замертво. Просто смотрел на тебя и думал: “Пусть убьёт, только пусть я увижу его ещё хоть мгновение”. Думал, что смогу достучаться до тебя. Что ты услышишь, если я позову. Боже… Он усмехнулся сквозь слёзы: — Вот так. Вот какой я жалкий. Тяжелое дыхание Акутагавы смешалось с собственными слезами, но он не мог отвести взгляд. Он будто впервые слышал голос Ацуши по-настоящему. — Поэтому, да, я здесь. И буду здесь. Потому то, что я чувствую к тебе, — Ацуши выдохнул, глядя в его потухшие глаза, — …не умирает вместе с телом. А может быть, смерть — единственный способ для нас, двоих, наконец, признать правду. Он вскинул на Акутагаву затравленный взгляд, полный боли и растерянности: — Может, ты был прав, убив меня. Может, я тоже заслужил это — за то, что не смог защитить тебя в тот день. За то, что до твоей смерти так и не смог сказать тебе, как сильно люблю. Он не выдержал. Резко закрыл лицо руками, согнулся, всхлипывая громко, тяжело, будто внутри рвалось всё. И в этой слабости, в этих рыданиях наконец прорывалась вся его собственная ненависть к себе. Он дрожал, опустив голову, пока вдруг не почувствовал на себе чужие руки. Акутагава обнял его. Медленно, будто сам не до конца понимая, что делает, но мягко. Тонкие пальцы сомкнулись у Ацуши за спиной. Хрупко, почти осторожно. И в следующую секунду Ацуши замер, услышав у самого уха шёпот — тихий, пугающе спокойный: — Мне нравится, как ты плачешь из-за меня. Ацуши затаил дыхание. Брюнет чуть сильнее сжал его в объятиях, почти нежно, но в этом было что-то тревожное, странно неживое. — Мне нравится… видеть тебя таким. Слабым. Настоящим. — Акутагава медленно выдохнул в его волосы, будто наслаждался каждым словом. — Мне бы хотелось… видеть это чаще. Его рука медленно поднялась, чтобы провести по спине Ацуши, почти ласково, но эта ласка обжигала. — Когда ты плачешь… когда ты страдаешь из-за меня… ты ближе. Он чуть наклонился, прошептал прямо в ухо: — Ты становишься правильным. Моим. Акутагава прижался ближе, утыкаясь носом в его шею, шепча почти мечтательно, почти ласково: — Я рад. Если тебе все еще может быть больно… Это значит, ты всё ещё живой… для меня. Они замерли в этом странном объятии — Ацуши, дрожащий, разбитый, и Рюноске — тихий, срывающийся, но будто нашедший утешение в чужих слезах. — Ты останешься, Ацуши? — вдруг почти шёпотом спросил мафиози. — Останешься таким? Он медленно провел ладонью по щеке Ацуши, вытирая остатки слез, и так, не отрываясь, посмотрел ему в глаза. Там не было злости. Была горечь, тоска, изломанная нежность. — Если ты останешься, — прошептал Акутагава, — я хочу… хочу чувствовать, что ты со мной. Что ты мой. Он наклонился и осторожно, почти боязливо, коснулся губами щеки Ацуши, там, где ещё были влажные следы слёз. Потом чуть ниже — к уголку губ. Ацуши замер, затаив дыхание. И когда губы Акутагавы наконец коснулись его губ, это было почти как вопрос — робкий, полный внутренней боли. Поцелуй был несмелым, нерешительным, как будто Акутагава боялся, что Ацуши исчезнет, снова растворится в безжизненной тишине. Только когда Ацуши тихо, почти невольно, выдохнул сквозь его губы, Акутагава чуть сильнее прижался к нему, глубже, настойчивее, но без резкости. — Рю… — прошептал Ацуши, когда их губы разомкнулись. Его голос все еще дрожал, но не от страха — от ощущения того, как близко они вдруг оказались. Акутагава смотрел на него так, будто в глазах полыхала вся его боль за прошедший год. И в этой боли — что-то еще, темное, одержимое: — Ты ведь действительно мой, Ацу? — глухо спросил он. — Только мой? Ацуши кивнул, опуская глаза, чувствуя, как Акутагава все еще держит его лицо в ладонях. — Твой... Акутагава вздохнул, легко касаясь губами лба Ацуши. Его пальцы скользнули ниже, вдоль линии шеи, легкие, осторожные, как будто он боялся причинить боль, но не мог не тронуть. — Тогда не уходи от меня сейчас, — прошептал он. — Пожалуйста… И Ацуши тихо обнял его в ответ, прижимаясь ближе, утыкаясь лицом в его плечо. — Не уйду… Акутагава чуть склонился над ним, прижимая ближе, и в этой близости уже не было злобы. Только отчаянная, болезненная жажда быть рядом. Его губы скользнули к шее Ацуши, едва касаясь, как будто убеждаясь, что он здесь. — Ты даже не представляешь… как я хочу этого. Голос дрожал. Неуверенность, едва скрытая под натянутым спокойствием, чувствовалась в каждом прикосновении. Ацуши подался ближе, сам коснувшись губами виска Акутагавы, тихо: — Тогда… возьми то, что ты хочешь. Если это поможет тебе поверить, что я здесь. Акутагава замер, тяжело выдохнув. Но в следующий миг осторожно, с той странной нежностью, которая рождалась в его разбитом сердце, прижал Ацуши к себе крепче и потянул за собой, укладывая на кровать. Он смотрел на Ацуши сверху вниз, обхватив его лицо руками, и в глазах его читалась какая-то странная, пугающая смесь чувств. Любовь, да. Но та, что иссушает, та, что доводит до предела. Та, что сжигает изнутри. И страх. Страх, что если он сейчас покажет слабость — этот единственный свет исчезнет. — Ты не представляешь, — выдохнул он, опускаясь губами к уху Ацуши, так близко, что дыхание его касалось кожи, горячее, сбивчивое. — Не представляешь, насколько мне страшно тебя трогать… вот так. Он замер на секунду, уткнувшись носом в шею Ацуши, вдыхая запах ладана — как нечто запретное, как то, что он не имеет права желать. Его руки медленно, напряженно скользнули по плечам Ацуши, будто он из последних сил заставляет себя делать это осторожно. — Я… не умею, — хрипло прошептал он. — Не умею быть с тобой иначе, понимаешь? Всё внутри говорит: сломать, разорвать, вырвать это из тебя. И я… — он тяжело сглотнул, его пальцы дрожали. — Я не хочу. Он отстранился чуть-чуть, чтобы посмотреть в глаза Ацуши, и в этом взгляде было что-то безумное, обнажённое до самого дна. И он поцеловал его. Осторожно, медленно, как будто сам не верил в то, что делает. Поцелуй был глубоким, в нём дрожали нерешительность и голод одновременно. А потом, не разрывая поцелуя, его ладони осторожно опустились к талии Ацуши, задержались там, как будто он проверял, можно ли держать его ближе. Ацуши сам потянулся к нему навстречу, и в этот момент что-то сломалось в Акутагаве — он втянул воздух, резко, с болезненной судорожной жадностью, и обнял крепче, будто боялся, что этот отклик исчезнет. — Ты… ты даже не понимаешь, — Акутагава зажмурился, прижимаясь лбом к груди Ацуши, — как сильно я иногда хочу убить тебя, когда увижу — здесь, каждый вечер. Чтобы ты исчез — так, будто тебя никогда и не было. Чтобы мне не приходилось… чувствовать это. Знать, что так вообще бывает… со мной… Его голос дрожал, но он поднимал руки выше, медленно, и скользнул ладонями под рубашку Ацуши, с осторожностью человека, который боится разбить что-то слишком хрупкое. — Но я… я не могу. Я хочу тебя больше, чем хочу убить тебя. — Его голос срывался. И он снова поцеловал Ацуши — на этот раз чуть настойчивее, глубже, но всё ещё сдерживая себя. Он опустился ниже, коснувшись губами его груди, замер там, задержав дыхание, будто сам не верил в то, что сейчас делает. — Только скажи… что не уйдёшь… Он вдруг поцеловал Ацуши в висок, почти робко, как кто-то, кто боится, что это последний раз. Его руки легли на талию Ацуши крепче, но всё ещё мягко, а губы снова опустились на его кожу, осыпая поцелуями. — Я… я хочу, чтобы ты остался. Чтобы ты не исчезал… — он замолчал, но потом выдохнул, уткнувшись лбом в плечо Ацуши. И Ацуши не отстранился. Наоборот, сам медленно провел рукой по спине Рюноске, и тот едва не задохнулся от этого прикосновения — будто его собственное тело не привыкло, что кто-то может гладить его с такой тёплой нежностью. — Не трогай меня так… пока что. Это для меня слишком… — выдохнул Акутагава, почти судорожно, будто это признание отрывалось вместе с чем-то живым изнутри. Ацуши замер, и тонкие колокольчики, переплетённые в браслетах вокруг его лодыжек, издали еле слышный, печальный звон, как будто сама тень на его губах улыбнулась с грустью. Он осторожно убрал руки, опуская их на колени, и покачал головой: — Хорошо, — прошептал он, и этот голос, слишком мягкий, слишком спокойный, будто разносился в воздухе с ароматом ладана, всё ещё витавшим в комнате. В его взгляде не было обиды. Только бесконечная, болезненная нежность, от которой у Акутагавы перехватывало дыхание. — Я хочу… — Акутагава задыхался, целуя его всё жаднее, но всё ещё сдержанно, с каким-то мучительным трепетом, — я хочу быть в тебе… не разрушая. Не ломая. Он опустил руки ниже, пальцы осторожно сжали бёдра Ацуши, словно примеряясь, будто боялся сжать сильнее. Медленно, почти неловко, он потянул Ацуши на себя, чтобы уложить на спину. — Я… никогда не думал, что ты… позволишь мне это, — хрипло прошептал он, опускаясь губами к ключице Ацуши, нежно, медленно, с легкими поцелуями. — Никогда не думал, что доживу до того дня, когда… Он оборвал себя, прикусывая кожу так легко, будто боялся оставить след. Его ладони легли на грудь Ацуши, медленно скользнули ниже, и он, тяжело дыша, прижался щекой к животу Ацуши, обнимая его за талию. — Я хочу, чтобы ты чувствовал… что ты нужен мне, — он говорил это, чуть дрожа, обводя губами линию живота. Он поднимался вверх, оставляя за собой цепочку поцелуев, замирая на каждой точке, будто не мог насытиться, не мог поверить, что это действительно с ним происходит. И в каждой ласке было что-то безумное, болезненно-зависимое, как у человека, который слишком долго голодал и теперь боялся прикоснуться, боясь испортить, боясь, что это последнее. Когда его губы снова встретились с губами Ацуши, он поцеловал глубже, смелее, но все ещё сдержанно. Поцелуй стал влажным, затяжным, и в нем чувствовалось, как сильно Акутагава держит себя в руках, чтобы не перейти ту грань, которую раньше бы давно переступил. Его пальцы дрожали, когда он коснулся бедра Ацуши, медленно ведя по внутренней стороне вверх. — Скажи мне, — выдохнул он в губы Ацуши, срываясь, — скажи, что я могу… Ацуши, сам тяжело дыша, только снова потянулся к нему навстречу, тихо шепнув: — Пожалуйста… И это “пожалуйста” будто прорвало плотину. Акутагава зарычал почти беззвучно, низко, не от злости, но от слишком долгого напряжения, и прижался к Ацуши, вжимаясь всем телом, как если бы боялся его упустить. — Я… не буду делать больно, — выдохнул он, будто клялся, себе и Ацуши. — Не сейчас. Я не хочу больше ломать тебя. Я… Он не договорил, уткнувшись в шею Ацуши и задержавшись там, чтобы дышать его кожей, этим вязким ароматом ладана — медленно, будто успокаивал себя. Его пальцы скользнули по оголённой груди Ацуши, так легко, что касание напоминало прикосновение ветра. Ацуши сам потянулся к нему, обвив руками за шею, и Акутагава задрожал, чувствуя, как Ацуши подается навстречу, принимая его в себе полностью. — Боже… Ацу… — едва слышно прошептал он, осыпая поцелуями шею, плечи, грудь, поднимаясь обратно к губам. — Я не могу… Я не могу тебя отпустить… Он прижался лбом к его лбу, их дыхание смешалось, и на мгновение в глазах Акутагавы мелькнул страх — страх того, кем он становится сейчас. — Я тебя не отпущу. Никогда, — глухо прошептал он в волосы Ацуши, начиная размеренно, мучительно глубоко двигаться внутри него. — Никому не отдам. Никогда. Слишком… нежно. Слишком чувственно. Его собственное тело как будто жило сейчас отдельно от его разума. Пальцы намертво вцепились в простынь, а хриплые полустону-полувздохи уже было невозможно сдерживать. В какой-то момент, он почувствовал теплый, влажный поцелуй в шею. Рюноске протяжно выдохнул. — Ацу… Ацуши… сделай так… еще раз… Блондин тихонько выдохнул и снова осторожно прижался мягкими, влажными губами к шее Рюноске, осыпая нежными поцелуями. Это немое послушание, теплая ласка сводили с ума. Акутагава плавился под этими касаниями, забывая обо всем — о бесконечной боли, о том что он в постели со своей жертвой, о том, что еще утром едва ли назвал бы это все настоящим. — Ацу… Акутагава наклонился ближе, до боли крепко обхватывая его плечи и впиваясь острыми зубками в шею. — Я так сильно… так сильно люблю… Брюнет сжал клыки сильнее, будто намереваясь разорвать шею оборотня и оторвать от него кусок плоти, но затем крепко стиснул зубы, не позволяя себе сорваться. Он приобнял Ацуши за плечи и стал вбиваться в блондина более агрессивно, прижимая к постели так, как хищник прижимает добычу к земле, не давая сбежать. Ацу чувствовал, как сильно колотится чужое сердце, ощущал разгоряченное тело, прижимающееся к нему, как к чему-то спасительному, желанному. Разрядка была сильной, эмоциональной. Брюнет почувствовал, как его накрывает волной теплой, обжигающе чистой энергии. Чувствовал, как его Ацуши подается бедрами навстречу, позволяя раствориться в этих ощущениях. И, когда Акутагава наклонился, чтобы тронуть прохладные, серые губы в легком, утешающем поцелуе, он поймал себя на том, что эта близость — только что, до странного теплая, живая, — была не про физическое желание. Не про похоть или даже страсть, не про желание подчинить или обладать. Про что-то другое, о чем Рюноске никогда раньше не позволял себе даже в мыслях. Что-то, что заставляло душу истекать кровью от боли, но вместе с тем исцеляло любую боль. Как будто возвращалось к жизни та часть его сердца, что умерла уже давно — если вообще когда-либо была жива. Как странно. Разве может мертвое божество, почти призрак, возвращать к жизни кого-то другого, в то время как не может вернуться с того света сам?..

***

Тонкий, бледный свет рассекал комнату, ложась на стены, будто запылённые серым инеем. За окном лениво клубился рассвет — ещё не настоящий день, но уже и не ночь. Акутагава сидел у окна, откинувшись на спинку старого деревянного стула. Его пальцы неторопливо перебирали край рукава, как будто он не знал, что делать с руками. Взгляд был устремлён в стекло, за которым город всё ещё спал под покрывалом раннего света. — Хочешь… кофе? — нарушил тишину Ацуши. Голос у него был мягкий, чуть приглушённый, будто он боялся вспугнуть тот хрупкий мир, что вдруг возник между ними. Акутагава не сразу ответил. Он медленно повернул голову, посмотрел на Ацуши. Долго. Будто сам не верил, что тот стоит перед ним. Что не исчез. — …Давай, — глухо выдохнул он. Ацуши, чуть смутившись, кивнул и пошёл к кухонному уголку. Колокольчики снова отозвались мягким звоном, и Акутагава, не отводя глаз, следил за каждым его шагом. На стол легли две чашки. Простые, чуть потрескавшиеся по краям. Рядом — маленькая стеклянная баночка с мёдом. — Это от Гин. Она приходила пару недель назад, оставила для тебя сладостей. Я отнес на кухню, а потом как-то… не до этого было. — тихо пояснил он, заметив, как Акутагава смотрит на баночку. — Подумал… тебе может понравиться. Акутагава ничего не сказал, но чуть сжал пальцы на чашке, будто согреваясь от её тепла. — Ты говорил, что объяснишь. — вдруг заговорил он, голос был хрипловатый, но без прежней злости. — Как так вышло, что ты перестал быть таким холодным. Ацуши чуть улыбнулся, очень устало, почти виновато. — Это браслеты с колокольчиками. Они… не совсем обычные. — Он на мгновение замялся, словно подбирая слова, потом всё-таки заговорил. — Я обменял кое-что другое на эти браслеты. У одного священника. Пауза. А потом тихо добавил: — Они… не дают мне быть слишком мёртвым. Чтобы… — Ацуши замялся, опуская глаза, а затем, почти неслышно: — Чтобы тебе было легче. Чтобы ты не чувствовал этот холод. Чтобы хоть немного… верить, что я ещё здесь. Он протянул Акутагаве чашку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Акутагава не отдёрнул руку, только сжал тонкие пальцы Ацуши чуть крепче, чем нужно. — Завтракать будешь? — тихо спросил Ацуши. — Я… могу пожарить яичницу. Или тосты. Я бы сделал больше, но… у тебя почти ничего не осталось дома… хорошо бы сходить в магазин… Акутагава поднял взгляд, долгий, уставший, но уже без той колкой отчужденности. — Буду, — коротко ответил он, и вдруг, совсем неожиданно для себя, добавил: — Если ты со мной. Ацуши чуть наклонил голову, улыбаясь. — Конечно. С тобой. Чашки с кофе оставляли на столе лёгкие влажные круги, но никто не прикасался к ним. Ацуши задумчиво водил ложкой по поверхности напитка, словно пытаясь разогнать его тёмную гладь. Мёд на хлебе потёк, но он этого даже не заметил. Акутагава вдруг сказал: — Пойдём на пристань. Ацуши вздрогнул, будто его окатили ледяной водой. — …Сейчас? — Да. Он смотрел в стол, не зная, что ответить. Слишком много раз он приходил туда один. Слишком долго всматривался в тёмную воду, вспоминая кровь на деревянных досках, вспоминая его голос, вспоминая то, как всё внутри выворачивалось от мысли: «Он умер, и его больше нет». Он пытался дышать через эту мысль. Учился вставать по утрам, учился жить. И вот теперь Акутагава хочет вернуться туда. Вместе. — Хорошо, — выдавил он. Акутагава не двинулся с места. — Я приходил туда, — сказал он, словно нехотя, после долгой паузы. — Иногда. После того, как тебя не стало. Ацуши вскинул голову, вцепившись в него взглядом. — …Ты приходил? Акутагава кивнул. — Я сидел там и думал… что это единственное хорошее, что я сделал в своей жизни. В комнате снова стало слишком тихо. Ацуши смотрел на него, не моргая, чувствуя, как сердце сжимается — не от боли, даже не от горя, а от чего-то тёмного и непонятного, будто он проваливался в собственную пустоту. Всё это время он думал об этом месте, как о самом ужасном, что с ним случилось. Но для Акутагавы всё это было иначе. Для него это был единственный момент, в котором он был не убийцей, а спасителем. Единственное, что он смог сделать правильно, и это порадовало его так, что он тогда позволил себе улыбку. Ацуши сжал пальцы на краю рубашки. — Вот значит как ты на это смотришь… — его голос был тихим, будто он разговаривал сам с собой. Акутагава молча кивнул. «Мы смотрим на одно и то же, но видим совершенно разное. Как всегда...» Их взгляды встретились. Акутагава встал, спокойно подал блондину руку, помогая подняться из-за стола. — Пойдём сейчас. Пока светло. Ацуши медленно кивнул, чувствуя, как от этой странной, нелепой тишины кружится голова. Когда они вышли из дома, ветер коснулся его волос, и в этом утреннем холоде звон колокольчиков прозвучал особенно отчётливо. Ацуши устало прикрыл некогда аметистово-золотые глаза, и чуть крепче сжал бледную кисть Рюноске. Вряд ли он когда-нибудь сможет смотреть на эту пристань, на эту жертву, на эту смерть так, как смотрит его парень. Но сегодня ему хотелось хотя бы попробовать. Вместе.