Казус Белли

      Ира открыла глаза и в недоумении оторвала спину от кровати, не сразу поняв, где находится. Придерживая на груди одеяло, девушка откинулась на подушки и тяжело вздохнула. К несчастью новая суровая реальность вчерашних событий, в которой ей отныне придётся жить без выходных и отпуско́в, была вовсе не дурным сном, изгнанным избавляющим утренним светом. В тревожном отчаянии Ира снова и снова перебирала в голове подробности минувшего. Что-то не давало ей покоя и наводило на сомнения.       Если её мать действительно была должна́ кавказцам, которые, как поняла девушка из разговора Кислого с Куплетом, не состояли в дальневосточной группировке, то зачем они в обход верха́м в открытую пришли в крышуемую "Общако́м" точку в их же городе? По всем понятиям залётным было бы правильнее назначить стрелку положенцу или хотя бы смотрящему по району – Крабу, чтобы без лишних телодвижений по справедливости решить свои кидки́. Пусть даже кавказцы и относились к какой-то другой антагонисти́ческой силе, ничуть не уступающей по влиянию местному движению, в таком случае почему они не выдвинули конкретных и чётких требований? Не называли имён, дат, сумм, чиня лишь ментальный беспредел, имеющий большую претензию на материализацию. Но разрезанное свидетельство о рождении упорно не вписывалось в структурную схему рэкетирского про́мысла. А что, если дело было не в матери?       Ира вскочила с кровати и впопыхах натянула сарафан, ещё ночью брошенный на полу недалеко от окна. На ходу расправляя лямки и поддёргивая бегуно́к змейки, девушка достигла кухни, в которой находился Краб. Он молчаливо сидел за столом с задумчивым видом, медленно поднося тлеющую сигарету к губам.       – Доброе утро, – невинно произнесла девушка и облокотилась о дверной проём, доведя язычок змейки до уровня лопаток.       – Доброе, – проницательный голос Краба прозвучал особенно волнительно в придыхании, сопроводившимся шумным исторжением сигаретного дыма. – Ты как?       Красовская поджала губы и сложила пальцы в пирамидку, а потом подошла ближе к столу.       – Я подумала, ну, в общем… а что, если всё, что произошло вчера было не о матери? – помедлив, села напротив Юры и упёрла локти в столешницу. – А об отце? Моём отце.       Олейников пристально посмотрел на Иру и вскинул брови, поморщив лоб. В лёгком недовольстве он опустил глаза в поверхность стола и старательно вкрутил окурок в прозрачное дно пепельницы.       – И кто же он такой? – холодной интонацией, не лишённой усмешки, с вздёрнутой бровью спросил Краб, выпустив остатки сигаретного дыма уголком губ, который тут же накрыл кончиком языка.       Красовская хмыкнула, с обидой замечая, как быстро растворилось то чувственное единение, возникшее между ними в темноте спальни этой ночью.       – Я бы и сама хотела знать. Но об этом сможет рассказать только один человек, которого сейчас нет в стране, моя мать. Во всяком случае, я надеюсь на то, что она хотя бы знает, от кого родила своего ребёнка, – без капли былого стыда неторопливо произнесла девушка, уставшая за всё своё детство от неловкости, заложницей которой стала по слабовольной прихоти любвеобильной матери. – Хотя я и не удивлюсь, если она не знает!       Юра щёлкнул пальцами по корпусу металлической зажигалки, тут же завертевшейся по столу, как волчок вокруг своей оси, и поднялся из-за стола.       – Поехали, нужно кое-что проверить!

***

      Краб стоял у письменного стола в гостиной квартиры Красовских и пристально всматривался в корочки свидетельства о рождении Иры. Более не обращая внимания на сквозную про́резь правового фо́рзаца, мужчина задержал свой пристальный взгляд на левом, содержащем данные о полном имени – Красовская Ирина Евгеньевна.       – Ир? – позвал девушку, находящуюся в соседней комнате. – А у тебя есть фотографии матери в молодости?       – Ну, есть, а зачем тебе? –  вопрос девушки был оставлен без ответа. – Хорошо, сейчас, – она со скрипом открыла дверцу книжного шкафа мебельного гарнитура, прозванного в быту "стенкой", и достала с полки фотоальбом в бархатистой синей обтяжке.       Красовская разложила его на столе и принялась быстро перелистывать плотные страницы с фотографиями, наконец открыв нужный разворот.       – Вот. Ей здесь, кстати, семнадцать, – протянула Юре чёрно-белое фото, освободив из уголков альбома.       Олейников с интересом взглянул на фотографию, с которой ему богемно улыбалась стройная девушка с длинными белокурыми волосами, объёмно начёсанными на затылке. Облачённая в короткое платье-сафари, блондинка манерно позировала на фоне парадного крыльца, увенчанного куполообразным козырьком с вывеской "Гостиница Дзёмги". На обороте красной ручкой была процарапана надпись: "На долгую память, Комсомольск-на-Амуре, 1970". После тщательного просмотра фото Краб перевёл прищуренный взгляд на Иру, но совершенно не заметил схожести в чертах лица матери и дочки.       – Что? Не похожи, да? – Ира заметила его замешательство и с печалью в глазах поджала губы. – Все так говорят. Может, была бы похожа, она не бросила меня на дядю. Мать каждый год приезжала в день моего рождения и после двух минут наедине со мной начинала рыдать, а потом и вовсе убегала прочь. Складывалось впечатление, что я напоминала ей своего отца, которого она либо любила больше жизни, либо также сильно ненавидела.       Красовская горько вздохнула и забрала фото из рук Краба. Её глаза засияли слёзной пеленой. Юра молчаливо посмотрел на девушку и сжал челюсть, заострившую линию скул, но не смог прогнать жалостливый порыв души, совсем не привычный для его натуры, а потому ободряюще накрыл плечи Иры своими ладонями.       – Думала, может, её изнасиловали, и она меня не хотела, так сделала бы аборт. А, возможно, и рада бы была сделать, да отговорили, напугали страшными последствиями, и только поэтому она решилась рожать. Не знаю, вариантов много, но нельзя поступать так со своими детьми. Я люблю свою жизнь, но лучше бы она далась кому-нибудь другому, кто долго ждал и страдал, а не кукушке, которая бесконечно строила свою личную жизнь, а в итоге каждый раз оставалась на пепелище, – негромкий голос Иры дрогнул от вновь накатившей обиды за предательство матери. – Её с поразительной ловкостью хватало на целый вагон мужиков, но не на меня, свою единственную дочь.       Девушка предвосхитила траекторию слезинки и смахнула влагу с уголков глаз до того, как щёки запылали от горячей сырости.       – Не нужно мучать себя этим, Ир. Знаешь, как говорил Цицеро́н – "Человеку свойственно ошибаться, ибо ошибаться – человеческая сущность, а прощать – божественная", – Олейников невесомо коснулся виска Иры подбородком и заключил её в объятия со спины.  – Но мне больше нравится у Сене́ки – "Овладеть собой – наивысшая власть", а потому не мучай себя прежде всего ради себя, это будет проявлением силы.       Красовская опустила руку с фото и жалобно хлюпнула носом. При всей благозвучности вечных римских фраз она не смогла вникнуть в философские столпы мироздания, да и не хотела. Девушка тяжело вздохнула и обернулась к Крабу, молчаливо прижавшись к его груди, с упоением слушая размеренный ритм биения сердца. Юра без излишней эмоциональности заботливо обнял девушку, устроив ладони на её спине и невесомо поцеловал в макушку. В звенящей тишине гостиной они неразлучно стояли продолжительное время, думая каждый о своём. Краб понимал, что на плечи Иры с минуты на минуту свалится что-то неподъёмное, что раз и навсегда уничтожит её прежнюю. Однако посчитал, что говорить ей об этом пока не стоит. Он был уверен, что в его силах всё ещё было оттянуть момент и отсрочить наступление преждевременных событий, которые должно были дать фору.

***

      В ветреной тишине пригорода всего в тридцати километрах от Хабаровска близ берега Амура активно велась застройка элитного коттеджного посёлка. Строительная техника бросала вызов природе, насильственно исправляя неровности рельефа, вырывая глубокие котлованы и выкорчёвывая неугодные многолетники на огромном отмежёванном участке, земля которого стояла баснословных денег и по закону жанра принадлежала вездесущему "Общаку́".       – Я не вижу в этом кидке́ никакой связи с твоим отцом, ну, кто он такой может быть, чтобы заинтересовать их? Скорее дело в матери, но её нет в стране, это вполне решаемая ситуация, – Краб остановил внедорожник на разра́вненной песочной площадке у подножия небольшого взгорья, приспустив солнечные очки-авиаторы с глаз.       Он, казалось, вполне обоснованно сомневался в предположениях Иры и всю дорогу пытался дипломатично убедить её в их немыслимости, сам того не желая до глубины души обижая своими доводами.       – Может, хочешь сказать, что его и вовсе не было, м? Типа непорочное зачатие, а моя мать святая? Да? – в нескрываемом раздражении фыркнула девушка, уставившись на Краба. – Тогда почему они разрезали свидетельство о рождения именно на строчке «отец»? Почему не сказали никакой конкретики про мать? Одни лишь цитаты из священных текстов? А ещё звучало слово "родитель", а нет мать, Юр! Родитель - отец! – в абсолютном непонимании поморщилась Ира, под агрессивную интонацию привычно мягкого голоса загибая пальцы левой руки на каждый свой аргумент       Мужчина заглушил двигатель внедорожника и тяжело вздохнул, в несогласии явив продольные разрезы морщин лба.       – Ну, игра слов, красивые эвфеми́змы, да что угодно, Ир! Да даже простое совпадение. Попытка проникновения в квартиру не была связана с ду́хами, если бы они хотели проникнуть, то сделали бы это, не их уровень – они воры́. А потому не было и намёка на отца, тем более, что ты его даже не знаешь, – пылающий самообладанием Юра приблизился к девушке и лукаво усмехнулся, сфокусировав холодный взгляд серых глаза на горящих от негодования глазах девушки. – А ты подумай, ничего у тебя не загорается? Они ведь не дураки, эти залётные располагают всей подноготной, раз пришли к тебе. С чего бы им появляться в городе "Общака́", не будь они уверены, что ты их поймёшь?       Красовская недовольно хмыкнула и заломила брови в раздражительной мимике, приходя в звериное бешенство от невозмутимости мужчины:       – Тогда зачем мы сюда приехали? – с вызовом кивнула и злорадно ухмыльнулась, мучая себя своими же болезненными мыслями, застилающими реальность. – Просто нахрена? Что бы что? Для чего? – нарастающая интенсивность её голоса преображалась в истерическую панику.       – Успокоить твои нервы, – в отрывистом резюме Краб дёрнул уголками губ и отвёл глаза к лобовому стеклу, моргнув на вершину взгорья. – Ты говорила об упоминании духами пророка Му́сы. Так вот человека, к которому мы приехали сюда, зовут Моисей, и он единственный с таким погоня́лом в Хабаре. Прикинула?       Красовская метнула непонимающий взгляд на Краба, задумчиво смотрящего в стекло, и сощурила глаза в настороженном недоумении. Только сейчас она в оторопи осознала, что стоит на пороге какого-то открытия, которое раз и навсегда в корне изменит её жизнь.       – Раз ты так уверена, что речь идёт о твоём мифическом отце, то, может, Бог услышал твои молитвы, а? – прозаично продолжил Олейников после выдержанной паузы, методично барабаня пальцами по рулю.       Ира с трудом следовала по отве́сному краю взгорья, выстланного жёлто-зелёной ма́рью, за уверенно поднимающимся Крабом. В далёкой линии горизонта виднелись очертания заборных ограждений, опор линий электропередачи и гигантских насыпей песка и асфальтной крошки. Когда девушка приблизилась к обшарпанной тёмно-синей бытовке, с металлической крыши которой тянулись провода к верхушке просмо́ленного электрического столба с гудящим трансформатором, она ощутила неимоверный страх, растекающийся по телу парализующими волнами.       Ира с тревожным волнением сквозь учащённые удары сердца сокрушённо смотрела на спокойного мужчину, молчаливо сидящего на скамейке неподалёку от той самой бытовки спиной к высокому обрыву. Его отрешённое лицо с пустыми глазами, острыми линиями щёк, выделяющимся островком носогубной складки и треугольным заломом морщин в межбровном устье в купе с чистыми рыжеватыми волосами, оформленными при всём его аскетичном внешнем виде в стрижку, навевало мысль о странности или даже чудаковатости, об отвержении им всего человеческого и мирско́го. Моисей упорно продолжал молчать и смотрел в одну точку на далёком горизонте, сцепив пальцы в замок. Его глаза не пытались сфокусироваться на прибывших, а тонкие губы, окружённые светлой щетиной, растворились в ломаной линии безучастной мимики.       – Тут дело такое, Моисей, – неторопливо начал Юра, поджав губы и сев рядом с мужчиной. – Скажи, ты же родом из Хабаровска?       – С планеты Земля, но увидел свет в Хабаре, – Моисей бесстрастно ответил и сгорбил спину, собрав складки на плечах коричневой спецо́вки, из-под которой выгля́дывали бело-голубые полосы тельняшки.       Ира прикусила губу и стянула края джинсовой куртки, приподняв ворот, чтобы защититься от пронзительного равнинного ветра.       – А в каком году дембельнулся? – Юра вытащил из пачки сигарету и предложил собеседнику, тот лишь безучастно посмотрел на курево и отвёл взгляд в сторону. – В шестьдесят девятом?       Щелчком зажигалки Олейников припалил сигарету и сделал глубокую затяжку, но продолжил молчаливо смотреть на незаинтересованного в разговоре Моисея, терпеливо выжидая его ответ.       – Что-то вопросы у тебя мутные, Краб, чертовско́й базар, – пугающе спокойная интонация аске́та вызвала в Ире паническое смятение.       Она пристально наблюдала за ним и отчаянно боролась внутри себя с чем-то трясущимся, беспокойным, с чем-то, чего не желало её сознание. Красовская в жизни не знала, каково это произносить слово "папа", но понимала, что не горит подобным рвением и сейчас, и лишь мучительные минуты осторожного взаимодействия должны были пролить свет на истину.       Девушка тяжело выдохнула и, в решительном нетерпении сжав кулаки, выпалила, заикаясь:       – У вас есть семья? Дет… – была остановлена жестом Юры, который ещё в машине просил не вмешиваться в мужской разговор.       Моисей поднял на девушку потерянный взгляд.       – Как видишь, я не в том состоянии бытия.       – Вы еврей, раз Вас зовут Моисей? – осторожно спросила снова, неуверенно сделав пару шагов вперёд.       Краб с раздражением кивнул девушке, чтобы та оставалась за его спиной, однако она отмахнулась и приблизилась к Моисею, судорожно проверяя внутренний карман джинсовой куртки на наличие фотографии.       – Для создателя разницы нет! – с нравоучительной долей пояснения повернул голову мужчина.       Иру бросило в озноб, она перевела дыхание и открыла рот, но тут же свела губы, проглотив очередной необдуманный вопрос. Краб с недовольством встал с лавки, но остановился неподалёку, уперев руки в пояс, тем самым приподняв раскрытые по́лы своей коричневой кожаной куртки.       Воспользовавшись случаем, Красовская без резких движений неуверенно присела рядом с Моисеем и нервно облизнула губы, повернувшись к нему.       – Что ж, верно, – терпеливо кивнула, прочистив горло тихим першением. – А мне вот, знаете ли, есть разница до того, кто мой создатель. И я не о Боге.       Мужчина ничего не ответил ей, лишь сердито поджал уголки губ. Ира резко обернулась к Юре, который щурился от ветра, сдувавшего в сторону его короткие светлые волосы от лба, надеясь найти в нём поддержку. Тот лишь свёл брови и молчаливо позволил ей свободу действий утвердительным кивком головы.       – Вам знакома эта женщина? – судорожно выхватила фото матери из кармана джинсовки и, перехватив пальцами, протянула Моисею, который без интереса взял его в свои руки.       Девушка сглотнула, безуспешно унимая волны дрожи в теле. Тяготящее молчание мужчины сбило её дыхание, она заметила, как неестественно и рвано дышит, голодая по кислороду, которого здесь было более чем в достатке. Сама того не желая, девушка ощутила щемящее в груди чувство жалости к Моисею. Что же случилось в его жизни, что он, одинокий как перст, жил в бытовке на холме у берега Амура, охраняя стройку, словно старый верный пес. Ира смотрела на паталогически нелюдимого мужчину и со страхом понимала, что не хотела бы такого родства, не представляла, как сможет принять его в систему своих ценностей, заранее сопротивлялась потенциально положительному ответу, который до сих пор не был озвучен.       – Впервые вижу, – безразличный вердикт Моисея привёл девушку в кошмарную безнадёжность, ползущую по коже холодной мурашечной стынью.        Она не ощутила долгожданного облегчения, лишь с колкой досадой обернулась на Краба, который в спокойном принятии данности лишь исчерпывающе поджал губы и развёл руками, как бы подтверждая свою правоту.       – Ты хочешь найти отца, – утвердительно произнёс Моисей с толикой одобрительного светлого понимания. – По То́ре родословная числится именно по нему. Свято чтимая заповедь гласит "Бойся отца и матери своих", а потому, даже если они и поступили с тобой неправильно, ты не должна их ни в чём их винить. Эти законы даны роду человеческому ради блага и мира – нельзя молчать, затаив обиду, – мужчина бесстрастно выдал краткую, но содержательную проповедь одними уголками губ, и, не поворачивая головы к Ире, протянул ей фото обратно. 

***

      В тишине салона внедорожника висело напряжённое молчание, которое нарушалось порывистым ветром, настойчиво завывающим из щели приоткрытого окна.       Краб расслаблено откинулся в водительском кресле, растянув левую руку по спинке пассажирского, в котором ютилась Ира. Методично барабаня пальцами по пластику дверной карты, Юра без интереса смотрел в окно, неохотно скрывая в умиротворённых чертах лица торжествующую тень ликования. Девушка отвернулась к двери, смиренно разглядывая местные пейзажи. Теребя пальцами фото матери, Ира мысленно задавалась одним вопросом "За что?". Вереница странных событий растянулась на карте её жизни ровно в тот момент, когда она связалась с "Общаком". В очередной раз жалея себя и взра́щивая в сердце скорбь о своей несчастной до́ле, девушка теряла из виду шаткое благополучие своих родных, о которых она теперь должна была думать в первую очередь. Ведь отныне Ира была обречена каждый день ждать чего-то страшного, с подозрением оглядываться по сторонам и всматриваться в окна, искать во всём дурное предзнаменование. Теперь прозаичные метафоры о превратности судьбы уже не казались простыми литературными клише́.       – И что теперь будет? – с тлеющей надеждой в голосе негромко спросила Ира, не оборачиваясь.       Краб поджал острую линию скул и лениво повернулся в сторону отрешённой Красовской.       – Ничего. Будет обычная размеренная жизнь, – с выдержкой качнул головой, расставляя акцентные паузы после каждого слова, и пожал плечами.       Ира резко выпрямила спину и, полная решимости громко протестовать самообладанию Краба, патети́чески выпалила, с возмущением ахнув:       – Чего? Я не ослышалась? Какая жизнь? Размеренная, говоришь?       Олейников шумно вздохнул и на мгновение прикрыл глаза, красивым физиологическим жестом качну́вшегося выступа ада́мова яблока сглотнул, вздув венку на левом виске.       В очертаниях дрогнувших желваков на скулах мужчина поддел кончиком языка уголок губ, цокнув:       – Сама подумай, твоей матери нет в городе, даже в стране, ей ничего не грозит. За родственниками присматривает Паша. А с духами – так их дела нас не касаются, мы отпетляли и даже возражать не стали. С тебя они ничего не поимели, во всяком случае, посчитали, что ты поняла и выполнишь их условие. Ну, а когда они поедут домой, то просто пропадут. Им сколько до дома добираться? Неделю без остановок! – с венценосным заверением вскинул брови и собрал продольные разрезы морщин лба. – С ними в дороге что угодно может произойти – с мусора́ми там замес, с братвой, – каждый озвученный аргумент был убедительно доведён до Иры властным кивком, коснувшимся тонкой паутинки складок в уголках серых глаз, а не терпящая возражения интонация, до мурашек пробирающая своей хрипотцой, моментально развеяла все терзающие сомнения.       Красовская с ужасом заметила, как невозмутимость Краба разгоняла в ней волны штормового кошмара, нака́тывающего кипящем ва́лом и так же быстро иссякающего к периферии кругов на зыбкой поверхности мелководья. Только сейчас она поняла, отчего испугалась его холодной выдержки и пронзительного блеска пепельных глаз в ресторане "Амур". Олейников более чем доступно дал понять, что кавказцы будут уничтожены физически, а вместе с ними исчезнут все опасения и проблемы. Но Ира была другого мнения. После убийства барыг в промзоне она прочно усомнилась в благородстве Юры, но необоснованно и искренне желала принадлежать ему, коря себя за это лишь в редкие минуты совестливого душевного порыва. Но быть рядом с ним и молчаливо отрицать намеренные убийства было за гранью добра и зла. Скулящее сердце подсказывало, что на гру́де трупов и рек крови она никогда не найдёт покоя, не говоря уже о счастье.       И всё же Ира слепо продолжала следовать за Юрой как за путеводной звездой, холодный свет которой излучал таинственное сияние, завлекавшее в теневые лабиринты мнимого долгоде́нствия. Желая пролить истину на загадочную ипоста́сь Краба, полную созидательного потенциала и неистраченной пылкой тьмы, Красовская неминуемо терялась в полумгле непостижимых пространств судьбы.        – Нет! Я так не могу! Уберёте этих, придут другие, а что делать мне? Как я должна жить дальше, смотреть в глаза родственникам, и каждый раз думать, что вижу их в последний раз? – отрешённо покачала головой девушка. – Это уже переходит все рамки, я хочу это прекратить! Это не моя жизнь! – более не пытаясь сдержать в глазах горячие слёзы, она беспомощно расплакалась, с бессмысленной непреклонностью отрицая проявления жестокой реальности.       Краб растянул уголки губ в циничной ухмылке и неодобрительно покачал головой.       – Нет, Ир, так не пойдёт! Об этом ты должна была думать раньше, до того, как пришла к нам за помощью. А сейчас назад ходу нет, ты слишком много знаешь.       – Но ты обещал мне! Ты убеждал меня, что всё будет хорошо, говорил, что это возможность для нас, – досадно пропищала Ира сквозь слёзы, с трудом осознавая весь масштаб тех событий, центровой фигурой которых она стала по воле судьбы или случая. – Говорил, что мне не нужно делать выбора, что я не буду свидетелем!       Краб оторвался от спинки сидения и приблизился к девушке, приподняв её заплаканное лицо за подбородок. Юра разжал губы, намереваясь сказать что-то, но тут же сдержал слова, воспользовавшись второй попыткой.       – Тише-тише, послушай меня, – ласково прошептал Краб и сократил расстояние между ними. – Так и есть, я не врал тебе. Это возможность для нас. Всё, что было сделано, было сделано для твоего блага, Ир, и я сделал бы ещё не то, чтобы оградить тебя от этого. Понимаешь? – не отрывая глаз, благосклонно кивнул. – Я всегда буду рядом, знай это! А решать проблемы мы будем по мере их поступления, хорошо?       Красовская тут же послушно закивала ему в ответ, в мимолётном порыве его физической близости отгоняя доводы здравого рассудка и убеждая себя в том, что он прав. Слушая размеренный ритм биения его сердца, девушка ни на йоту не могла усомниться в истинности заверений трепетного мужского шёпота, согревающего её тонкую шею. В изнеженном томном вздохе Ира коснулась его носа своим и вслепую накрыла мужские губы требовательным поцелуем, который заставлял ей чувствовать себя женщиной из плоти и крови. Сбившееся дыхание отдавалось трепетами грудных затяжек, которые Юра кожа к коже чувствовал ладонями, прочно устроенными на спине девушки под тканью футболки.       – Ир, ты мне нужна! – опьяняющее придыхание низкого мужского голоса напрочь лишило её контроля.       Сквозь судорожную россыпь поцелуев на шее Красовской Краб опалил мочку уха тёплым дыханием, азартно улыбнувшись неопытному чувственному порыву девушки, которая уже не могла найти в себе силы противостоять его аффективной риторике.       – Давай исчезнем из города? Только ты и я? М-м-м?

***

      Изменчивая дальневосточная погода, ветрами тянущая с величественного Амура вечное противостояние затишья и бури, удачно наладилась за последние пару часов, сменив моросящий дождь солнечными бликами. Оставив внедорожник близ подвесного пешеходного моста через русло Яра́па, Ира с Крабом спустились по отве́сному склону к бе́регу, у которого был возведён добротный причал. Бросая вызов сильному течению реки, моторная лодка прорезала острым винтом волны акватории, стремительно двигаясь по заданному курсу.       Краб наблюдал за Ирой, которая устроилась на лавке у правого бо́рта лодки и с воодушевлением вдыхала насыщенный таёжный воздух, отпустив в моменте былые переживания и сомнения. Порывистый ветер, летящей над речной гладью, развивал её длинные волосы, придавая девичьим щекам здоровый румянец. Ира заметила пытливый взгляд Олейникова и смущённо улыбнулась ему, в наклоне головы заправив выбившуюся прядь волос за ухо. В раздолье таёжного пейзажа жизнь заиграла новыми красками. После продолжительных переглядов девушка громко захохотала и, с детской непосредственностью ловя всплески поверхностных гребней ладонями, вкрадчиво посматривала на Юру, который с лучезарной улыбкой хмыкнул и слишком жеманно для истинного неодобрения покачал головой на детский восторг Иры. Красовская зачерпнула прозрачную воду ладонями и омыла уставшее лицо, с которого вместе с ледяными каплями улетучилась пыльная суетность минувших дней. Девушка по-ребячески стряхнула холодные крапинки с пальцев в ухмыляющегося Краба, чем заставила его задорно засмеяться, щурясь от брызг в ярких лучах солнца. Закутавшись в ворот джинсовой куртки, Ира с зачарованной улыбкой созерцала великолепие таёжного царства, тянущегося вдоль береговой линии Яра́па, находя в этом раздолье что-то до боли родное.              Скудный подлесок, забитый молоденькими соснами и невысокими лиственными зарослями, плавно переходил в непроницаемую тёмно-зелёную чащу. Многоликий травя́но-куста́рниковый ярус, инкрустированный россыпью ароматных островков можжевельника и жимолости, багровеющими языками пламени дикой брусники, утопал в мягком мхо́вом покрытии почвы, вскормившей эту изумрудную ширь своей живительной влагой. В глубине таёжного густолесья ровными рядами выстроились вечнозеленые хвойные, толстая кора́ которых отблёскивала в скудных лучах солнца, с трудом проникающих сквозь кроны. Пышные лиственницы, плотные гроздья ветвей пихты и суверенные силуэты кедров втесались в пейзаж соснового бора яркими пятнами, оттеняя сумрачные сияния таёжной ма́ри.       – Может, наконец-то скажешь, куда мы всё-таки идём? – лучезарно улыбнулась Ира, прикрывая глаза от яркого солнца, пробивающегося через пышные лапы высокоствольных елей, источающих насыщенный хвойный аромат.       В своей любви к природе, передавшейся ей, казалось, со скудными каплями материнского молока, Ира впервые за долгое время ощутила себя совершенно счастливой и свободной, приятно уставшей, словно вот-вот вернулась домой после долго пути.       – Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, поверь мне! – по-доброму усмехнулся Олейников и в полуобороте к девушке поправил на плече кожаный ремень охотничьего карабина.       Ира каверзно хмыкнула и ускорила шаг, замечая, что получает удовольствия от шумного хруста тонких ветвей, сочного мха и шишек под ногами:       – А тут безопасно? Здесь же водятся медведи и волки, – в уважительном восхищении беспокойно потёрла предплечья, осматриваясь по сторонам.       – Они редко появляются на тропе, тут бывают люди, а они это чуют, – спокойно объяснил Юра и переступил через поваленный ствол сосны, заботливо протянув девушке руку.       На многие километры во все стороны распростёрлась величественная тайга, которая с каждым шагом вглубь массива уплотняла путников очертаниями естественного частокола. Красовская застегнула пробивные пуговицы джинсовой куртки и обернулась, к своему тревожному удивлению и благоговейной эйфории замечая, что вездесущие деревья и кустарники с их неповторимыми переплетениями ветвей и покачивающимися тенями ствольных силуэтов вырисовывают совершенно пугающий идентичный узор. Один неверный шаг мог стать фатальным. Продолжая путь вглубь темнеющей тайги, Ира порывисто закидывала голову на каждый шорох, отдалённый рык и пронзительный крик птиц. В сгущающихся сумерках таёжная толща, неоспоримо великолепная своим нерукотворном пришествием, с каждым часом становилась угрюмой и пугающей.       – Это самое красивое, что я видела в жизни, – ошеломленно протянула Ира, ловя лицом тёплый ветер, шумно играющий с лиственным покровом ветвей.       – То ли ещё будет! Дальше больше! – улыбнулся Краб, уверенно продолжая путь по узкой тропе, близившейся к своему концу.       С усталью и облегчением Ира вздохнула, когда увидела, как оранжевые мазки вечернего солнца, пробивающегося через голубую гладь пушистых облаков, показались над зелёной поляной, выглядывающей из-за пышных сосен. На части подлеска, скупо́го на толстые стволы многолетников, расположился комплекс деревянных построек, раскиданных по обширному участку на примерно одинаковом удалении друг от друга. В тени молоденьких берёз и со́сен, практически у обрыва вдалеке, возвышался добротный дом из рубленного оцилиндро́ванного дерева, возведённый на высоком каменном фундаменте, который вовсе не казался времянкой, наспех поставленной для случайных охотничьих ночёвок. Белоснежные рамы небольших окон вносили уютные штрихи в полотно мирного пасторального пейзажа таёжных очертаний. С крыльцом граничил доверху забитый крытый дро́вник, рядом с которым пристроился лоба́з для хранения продуктов.       В окружении дома были раскиданы постройки, имеющие полезное функциональное значение – небольшая квадратная банька, обшитое профлистом сооружение котельной, вместительная крытая беседка с панорамными окнами и мангальной зоной, на́чатый сруб под второй жилой дом, который, по всей видимости, был только в планах, а также пожарная помпа, и самая удалённая из всех столя́рная мастерская. Сооружённые на совесть из цельной древесной породы постройки, до блеска пропитанные морилкой, позволяли вполне комфортно и безопасно проживать в этом медвежьем углу круглый год. Единственным минусом подобной практичности было отсутствие связи и дорог, что, скорее, было на руку случайным обитателям этого таёжного убежища. Особое внимание прибывших привлекала затейливая деревянная часовенка с позолоченным куполом, увенчанным устремившемся ввысь крестом. Построенная в православной традиции, она имела эклекти́ческий архитектурный стиль – каноничная символика формы корабля, выражающая мысль о спасении верующих от гибельных волн житейского плавания, сочеталась с конструктивными элементами современных строительных материалов.       – Что это? Целая деревенька "Общака́"? – в неописуемом детском восторге воскликнула Ира, сделав несколько оборотов вокруг своей оси. – И даже собственная часовня?       Девушка до предела диафрагмы вдыхала хвойный таёжный воздух, изоби́лующий кислородом в отличие от смо́га индустриального Хабаровска, и теряла связь с реальностью, не веря своим глазам. Превозмогая усталость в мышцах от непривычно долгого путешествия, она блуждала заинтригованным взглядом по базе, громко и задорно смеясь и открывая рот в удивлении. Олейников с благоговейной улыбкой наблюдал за воодушевлённой Ирой.       – Это же всё нереально, да? Ущипни меня, – откинув спутанные ветром волосы за плечи, девушка с удивлением свела брови и с улыбкой вскинула голову к небу. – Я не верю своим глазам! Это просто… волшебно, какая-то сказка! Ты, я и целая тайга! – Ира обвила руками шею Краба и вдохновлённо прикусила губу, качая головой в паре сантиметров от его лица. – Мы тут совсем одни!?       – Реальней некуда. На сто километров в любую сторону непроходимая чащоба! – в довольной ухмылке Краб тихонько щёлкнул пальцем по кончику носа Иры. – Это секретная база, построенная для нужд движения, которую мы назвали "Ярап" в честь одноимённого прито́ка.       – Насколько она секретна, если о ней теперь знаю и я? – засмеялась Ира, окидывая взглядом из-за мужской спины часовню.       – Ну, ты же теперь своя, – уголки губ Краба дёрнулись в игривой полуулыбке, более чем нужно коснувшейся его привычно холодных серых глаз, вспыхнувших нежным сиянием.       Красовская улыбнулась и коснулась колючих мужских щёк ладонями:       – Я не своя, я твоя! – не желая сдерживаться и стесняться, раскрепощённая Ира, пылающая тяготящим чувственным порывом, прикоснулась к мужским губам с неведомым для себя ранее возбуждающим запалом.       Наматывая по базе бесчисленные круги, Ира в который раз осматривала постройки, словно ребёнок, прикасаясь к деревянным стенам, чтобы убедиться в их реальности. Когда девушка поднялась в беседку, её руки сами потянулись к панорамным окнам, которые она настежь распахнула, любуясь часовней, благодатно поблескивающей позолоченным куполом в лучах уходящего солнца.       Но стоило ей подойти к це́рковки, как она ощутила сжимающий рёбра страх. Выступающий козырёк крыши, выложенный красной черепицей, пугал вскинутым крестом, перед которым нужно было приклониться. Ира неуверенно поднялась по ступеням и потянула за ручку дубовой двери, со скрипом отворяя её, чтобы взглянуть на внутреннее убранство. Воспитываясь в семье коммунистов, Ира была крещена лишь в скромной обстановке кухни; вряд ли такой обряд мог иметь религиозное значение и позволять ей чувствовать себя причастной к Богу. Красовская сжала губы и трижды неуверенно осенила себя кре́стным зна́мением. В темноте часовни, разбавленной скудными бликами вечернего солнца, было тихо и благословенно. Ира сделала шаг внутрь и застыла, ощущая в висках биение собственного сердца. В чистом аромате ла́дана вперемешку с запахом свежего деревянного сруба девушка до боли выдохнула, стараясь расслабиться и подумать о вечном. Глаза застыли на красивых иконах в серебряных ри́зах – умиротворённые лица святых с всепрощением и пониманием обратились к девушке, с надеждой успокаивая её встревоженную душу. Ира подошла к массивной иконе Спасителя, рядом с которой стояло позолоченное канди́ло.       – Господи, дай мне сил вынести это! Прости мне моё безвольное потворство убий... – хлопко́м ладони сдержала страшное слово на губах. – Храни моих родных – дядю Лёшу, тётю Марину, Сашку… маму и даже отца, кем бы он ни был, – на секунду потеряв дар речи, Ира судорожно прошептала первое, что пришло в голову, не находя в мыслях благозвучных молитв. – И храни его, Господи, я так люблю его, когда только успела, но… Прошу, не забирай его у меня, не разлучай нас ни в этой жизни, ни в той, если она существует!       По щеке негаданно скатилась холодная слеза, а сердце болезненно сжалось в опустошающей печали. Девушка покраснела и неодобрительно покачала головой, мысленно отчитывая себя за нелепость слов, слетевших с губ. Мелькнувшая за спиной тень напугала Иру лёгким шорохом. В ореоле освещаемого оранжевым заревом вечернего неба в дверном проёме стоял Юра. Он томительно посмотрел на Иру и, поджав губы, сравнялся с ней. Изящно перекрестившись, Краб сглотнул.       – Ты крещёная? – шёпотом спросил он, всматриваясь в светлое, но печальное лицо Спасителя.       Красовская с горечью покачала головой и хлюпнула носом, не позволяя себе большей откровенности в стенах часовни. Юра медленно взял в руку две тоненькие свечи. Яркое пламя зажигалки подпалило фитилёк одной из них. Мужчина осторожно вкрутил свечу в песок канди́ла и неторопливо перекрестился. Придав огню фитиль второй свечи, Юра передал её девушке, а та, замешкавшись, приняла, с неуверенностью посмотрев мужчине в глаза. Олейников успокаивающе кивнул и накрыл холодную девичью руку своей тяжёлой тёплой ладонью, уверенно направляя к поверхности позолоченного канди́ла.       – Нужно покреститься, Ир. Чтобы не нести в себе этот груз, освободиться от всего совершённого, понимаешь? – бархатный шёпот мужского голоса отвлёк девушку от сосредоточенного смирения.       Красовская ощутила на пальцах тёплые капли воска и снова потерянно вгляделась в глаза Юры, молчаливо кивнув. Краб довёл её руку до подсвечника и устроил свечу в углублении.       – Чтобы Он берёг тебя, когда не смогу я, – с жутко спокойной низкой нотой произнёс он, моргнув на икону Спасителя. – Защита нужна всем!       К горлу девушки подкатил ком, а тело покрылось неприятными холодящими мурашками. Ира вздёрнула лопатками и покачала головой.       – Но то, что вы делаете, как Он простит это? Как простит тебя? Как защитит? Я не верю, что ты попадёшь в Ад, ты не…       Краб с терпеливым упорством прикрыл глаза и покачал головой, повернувшись к девушке, приложил пальцы к её дрожащим губам. Юра шумно выдохнул и приблизился к встревоженному девичьему лицу.       – Это моё бремя, и я не позволю тебе нести его. Простишь ты, простит и Он, и навсегда соединит, тогда никакой Ад нас не разлучит! – Краб взял девушку за руку и перевёл взгляд на дрожащее пламя их свеч, медленно тающих от тепла. – Бог есть любовь.       Ира крепче сжала ладонь Юры и с немой молитвой обратилась к образу Спасителю, глотая горячие слёзы.       – Ну, как-то так! – развёл руками Краб, остановившись в центре зала, проходные двери которого по обе стороны вели в смежные комнаты, меньшие по размеру.       Ира скрестила руки на груди и обернулась, рассматривая интерьер. Просторная комната была оплотом охотничьего быта – светлые бревенчатые стены с толстой джутовой обивкой стыков были увешаны ружьями разных систем и калибров, на межоконном простенке висел наполненный пояс-патронта́ш. Под высоким потолком ровным рядком высились искусно изготовленные чучела голов животных – кабана и волка, их естественный устрашающий взгляд в привычном звериной природе оскале навеял на Иру беспокойное волнение. Над дверями в соседние комнаты громоздились ветвистые лосиные рога. Светло-бежевая дубовая мебель – длинный стол и шесть стульев с резными спинками устроились в центре комнаты, давая возможность гостям собраться за трапезой, удачным охотничьим уловом. Вдоль небольших окон, обрамлённых плотными шторами насыщенного кофейного оттенка, расположился тёмный кожаный диван, по обе стороны от которого стояли кресла-компаньоны. Вплотную к одну из них, правому, примостился напольный глобус-бар на изящной треноге, уходящей завитыми элементами в округлое основание. Функциональный орб, расписанный под толстым слоем блестящего лакокрасочного покрытия контрастными контурами земного шара, привлёк внимание Краба. Когда тот откинул полусферу крышки, разборчиво достал стеклянную бутылку с янтарным алкоголем.       – Ого! Не хило так! – оценивающе кивнула девушка и свела брови на переносице. – Ни в какое сравнение с нашей хрущёвкой.       Олейников ухмыльнулся и с звенящим шумом поставил на дубовую поверхность стола два бокала.       В левом углу комнаты с монаршим превосходством рега́льно возвышался камин, уходящий ступенчатым дымоходом в потолок. Выполненный из коричневого глазуро́ванного кирпича, фасад отопительной конструкции выделялся под ками́нной полкой колоннами с резными капите́лями, которые плавно переходили к подножию стилоба́том. В самом сердце камина, в топке, виднелись торцы сухих поленьев, загодя приготовленных для розжига огня. Обведённый выпуклым каменным узором широкий прорез очага частично прикрывался сетчатым каминным экраном, рядом с которым по обе стороны расположились кованые инструменты – наполненный ровными поленьями дро́вник и висящие на стойке кочерга, щипцы, совок и ручная метла с блестящей рукоятью. Подле камина лежала огромная шкура медведя, обращенная оскалившейся пастью с клыками к столу. Ира присела на корточки и неторопливо провела рукой по мягкой коричневой шерсти, осознавая, что впервые в жизни прикасается к натуральном меху страшнейшего хищника тайги.       Резкий притворный рык, близкий к звериному, напугал девушку интенсивность и неожиданностью, она обернулась, в потере равновесия припав коленями к меху шкуры. Юра засмеялся, наполняя толстодонные бокалы коньяком.       – Да не бойся, он не кусается, ручной, – улыбнулся мужчина, довольный своей детской выходкой.       Ира с добрым возмущением фыркнула, посмотрела на него и закатила глаза в усмешке, спешно поднявшись.       Поджав под себя ноги, Красовская уютно устроилась под мягким пледом на диване у окна. Сгущающий тьму вечер плавно опустился на тайгу, разгоняя по земле поползновения пепельного тумана. Устремившиеся ввысь верхушки таёжных широт не спорили с блестящим светом звёзд, шумно покачиваясь на ветру под лунным мерцанием. Олейников растопил камин, который постепенно начал согревать влажный воздух комнаты. Ира, расслабившаяся от пары глотков терпкого коньяка, сладко зевнула и сбила волосы руками, находя что-то особенно естественное и манящее в Юре, который переворачивал горящие поленья кованными щипцами в очаге. Облачённый в чёрную футболку и джинсы, он склонился у топки, вздымая ломаную линию венок на руках уверенными движениями.       Пресыщенная головокружительным таёжным воздухом, мерцающими в сознании откликами изнеможения и алкогольным расслаблением, девушка с волнением ощутила растекающийся по телу подъём женского начала, взращённый на молчаливом откровении той злополучной ночи в квартире и трогательным разговором в часовне. Ира расправила плечи и отпила из бокала, сдерживая позыв к кашлю от крепости напитка. Бесшумно спустив ноги на пол, она медленно приблизилась к источающему жар камину, в котором танцующие языки яркого пламени жадным треском поглощали древесину, в свою угоду превращая в золу.       – Ты устала, Ир, наверное, хочешь спать? – звякнув щипцами, возвращёнными на стойку, Краб обратился к девушке.       Покрасневшая Ира отвела взгляд с пламени и молчаливо устремила его в серые глаза, отражающие мелькающую тень огня. Краб протянул руку и коснулся бокала в ладони девушки, который забрал у неё и отставил на ками́нную полку.       – Сон подождёт, – хрипло прошептала, задыхаясь в рваном вздымании грудной клетки.       Красовская приоткрыла губы, до предела диафрагмы испуская жгучую закись из лёгких, и медленно подняла ладонь к лицу Юры. Олейников накрыл её пальцы и осторожно притянул к своей груди за талию. В паре миллиметров от его губ Ира повела точёным профилем, коснувшись кончиком носа его подбородка. В слепом доверии она прикрыла глаза и сместила горячую ладонь на мужскую шею. В чувственных прикосновениях его рук к спине и ягодицам Ира шумно выдохнула и свела бёдра, пытаясь сдержать инстинктивное тепло, разливающееся по низу живота, с пульсирующим ритмом отдающееся во всех точках женского естества. Пребывая в темноте комнаты, освещённой лишь прыгающим светом огненных языков, Ира каждой клеточкой своего тела утопала в вожделе́нном порыве быть рядом с этим мужчиной. В затянувшемся поцелуе Краб потянул девушку вниз, придерживая руками за талию. С болью пропустив ворот футболки через волосы, Ира выгнула спину, протяжно вздохнув, когда Юра накрыл влажными губами её шею. Девушка схватилась за ткань его одежды, требовательным натяжением убеждая снять.       Когда мех медвежьей шкуры коснулся обнажённый спины, она волнительно, из-под ресниц, посмотрела на Краба, тяжело дышащего от возбуждения в тающем на глазах самообладании. Ира зарылась пальцами в его светлые волосы, когда передышка плавно перетекла в долгий поцелуй. Красовская глухо простонала в мужские губы, ощутив на груди щекочущую дорожку холодного креста, на золотой цепочке свисающего с шеи Олейникова. Невесомо ведя ногтями по спине мужчины, Ира закинула голову, ловя в темноте комнаты блики огня на стенах. Тёплое дыхание Краба достигло линии плеч и ключицы, а потом спустилось к выпуклости груди, накрытой его ладонями. Приподняв таз в упоре напряжённых ног, согнутых в коленях, Ира порывисто застонала, с замиранием сердца наблюдая за спускающимся по её животу мужскому корпусу. Вжав живот до заострившихся вершин костей ниже талии, Ира послушно позволила Крабу устроиться между её бёдер, и в судорожном выдохе прикрыла глаза, унимая предвосхищающую дрожь. Уперевшись локтем в мягкость медвежьей шкуры на уровне лица Иры, Юра накрыл её собой и отвёл стройную женскую ногу в сторону, медленно подавшись вперёд. Красовская мучительно застонала в сопротивлении неяркой тянущей боли, вжав ягодицы.       Томные вздохи, яркие, переходящие в стоны, гулко отражались от стен в унисон с трескучим рокотом камина. Краб коснулся лба девушки своим и, обратив горящие глаза к растерянным зелёным глазам Иры, резко приподнял её таз, продолжая сокращать расстояние между ними методичными толчками. Девушка хваталась пальцами за мягкий мех, до боли сжимая ладони в моменты накатывающих волн болезненного жжения, ещё далёкого от удовольствия. Поймав женское болезненное стенание губами, Юра приглушил его и судорожно откинул волны тёмных волос с шеи Иры, отворачивая её голову к пламени камина. В голодном блеске мужских серых взыграла искра похотливого рвения, с превосходством притворяющегося в жизнь. Девушка глухо простонала в первых лучах томительного наслаждения, не сдерживая звуки на губах. Устремив взгляд к Юре, она резко подняла спину и с силой упёрла ладонь в его грудь с требовательной немой мольбой. Приподнимая и опуская бёдра, Ира порывисто целовала Олейникова в шею, спускаясь к его плечам, хрипло протягивала сдавленные стоны в неудержимые порывы их близости. Девушка плавно устремлялась ввысь и осаживалась на мужские чре́сла, раз за разом пытаясь заставить Краба, до боли сжимающего её ягодицы, поддаться. Мужчина с резким толчком прижал её корпус, а потом медленно потянул девушку за собой, опускаясь навзничь, и накрыл себя точёным силуэтом Иры, особенно соблазнительным в золотом ореоле огненных бликов. Красовская втянула живот до выступа рёбер и заставила руки Юры накрыть вершины её груди, запрокинув голову и громко застонав в потолок, ставший полем дрожащих теней от каминных отблесков. Улавливая темп мужских движений, Ира замедлилась, хватаясь пальцами за корни волос, а потом в заломе рук к спине призывно выгнула спину дугой, принимая колебательные движений Юры, приносящие медленное освобождение от неистраченного прежде женского возбуждения. В глухом мужском стоне пронеслась кульминационная тональность, упорные толчки гулко вдарили в бёдра Иры. Приподнявшись на локтях, Краб достиг её губ, в которые томно вздохнул, ощущая пронзительный женский стон, достигший своим жаром его скулы.       Пока пылающая агония, форсированная плотской близостью и теплом камина, не отпустила тела́ Иры и Краба, они в безмолвии лежали на медвежьей шкуре в переплетении рук, отрывисто дыша. Выравнивая дыхание, девушка наблюдала за тем, как грудь Юры вздымалась в рваных затяжках. Никто из них не хотел нарушать томную тишину, говорящую обо всём произошедшем за себя. Красовская устроила голову на мужском плече и накрыла его поджарый торс своим обнажённым бедром, на которое сразу же опустилась тёплая ладонь Олейникова. С упоением смотря в высокий полоток, бликующий в тенях огненного мерцания, девушка закинула руку за голову, вздымая острые рёбра учащённым дыханием. В головокружительной эйфории Ира сглотнула и, не способная противостоять тяжелеющим векам, прикрыла глаза, моментально провалившись в дремотное забытьё.