Мы требуем развод!

Бывает ли утро выходного дня добрым? Выяснять не хотелось, оттого я действую бесшумно, не с присущей профессиональным воришкам грации, но и без слоновой неуклюжести. План прост и понятен: надо вывезти из дома уже собранные чемоданы, водрузить их в багажник и, на марафете и низком старте, дождаться подъёма остальных. Не то чтобы задумывалось сбежать, поджав хвост, вовсе нет; позицию относительно развода мы выразили весьма ясно и обсуждению договорились не подвергать – с ней дорогим родственникам остаётся смириться. Однако устраивать копошения при них, мотаться взад-вперёд с сумками и перепроверять, всё ли взято, совершенно не хотелось. Уж привыкла я к упорядоченности и чёткости действий, так что вознамерилась организовать всё в рамках собственного комфорта. Вчерашних вздохов и причитаний мне хватило, чтобы понять категоричность свёкра и боевой настрой свекрови. Не выдержу утренней рутины и сборов под аккомпанемент их нравоучений. И это благо, что моя родня не смогла приехать вместе с ними. Колёсики мерно катятся по выложенному плиткой полу, просторному пространству прихожей зоны. В выборе светлого оформления настаивала я: на чёрном видна любая соринка, каждое оставленное обувью пятнышко. Держать клинера посуточно не хотелось, ровно как не хотелось раздражаться из-за совсем незначительной пыли, потому выбор в пользу светло-серого покрытия показался рациональным. Уложенные на одну сторону волосы легко пружинятся в такт шагам, пока глаза с напускной сдержанностью пробегают по доступным углам дома. Подойдя к расторжению брака с холодной головой, я всё это время, вплоть до начала сборов вещей, не позволяла себе впадать в ностальгию, избегала сентиментальностей и приятной тоски. Ничего положительного это бы не принесло, отвлекло бы от поставленной цели и скосило бы весь настрой, посему предпочла с головой погрузиться в работу. Недопустимо спустить якорь фантомных сожалений прямо сейчас, посреди неразберихи и в пучину уже установленного итога. Изменения планов на ходу – прямой путь к краху. Зато сейчас вспомнить былое кажется если не правильным, то хотя бы уместным. В отличие от жаворонка меня, Ран – сова, заядлая соня, и сейчас это играет на руку; родители его если и оставались погостить, ранними подъёмами молодым никогда не докучали. Царящая в доме тишина знакома и приятна, успокаивает лучше любой колыбельной. В будние дни, когда мы собирались на работу в примерно одно время, в кухне и гардеробной царил чуть больший шум. Подобное безмятежное молчание встречало меня лишь в выходные дни, когда муж досыпал свою норму до позднего обеда, а я просыпалась в промежутке восьми-девяти часов – не из надобности выполнять дела, а чтобы времени на ничегонеделание было чуть больше. Заказывала еду, бездельно болтая ногами на диване, читала или просматривала письма в электронном ящике, пока на заднем плане звучала тихая песня или бесполезным монологом заходился телевизор. Первое время, справедливости ради, Ран пытался вставать наравне со мной, чтобы мы могли провести вместе больше времени, и тем не менее энтузиазм быстро угас: либо приходилось досыпать после полудня, либо клевать носом в течение всего дня. Иногда мне даже интересно, не в тот ли момент между нами пошла первая трещина. Не задержавшись в водовороте воспоминаний, я один за другим выношу чемоданы и сумку. Останавливаюсь, уперев руки в бока бёдер, прикрываю глаза и вздыхаю, медленно выдыхаю. Концентрируюсь на биении сердца, спокойном стуке, что пульсацией отдаётся где-то в районе висков. Стою так пару мгновений и наконец разлепляю веки, а возникшая перед лицом картина заставляет сердце, так спокойно качающее кровь, зачастить: буквально с расстояния десяти сантиметров на меня уставились завораживающе фиалковые глаза в обрамлении подведённых тушью ресниц.  Влипла. Не успеваю дежурно натянуть улыбку, как в ушах уже ухает голос госпожи Хайтани: — Сумирэ-э-э, – протягивает она третий слог, – ты куда это собралась? Если понять, почему в столь ранний час я при параде – в отглаженной одежде, с уложенными волосами и украшенным косметикой лицом – возможно, то выяснить причину, почему в том же марафете маячит свекровь, мне не по силам. Поразительно, что я не сразу почувствовала аромат цветочных духов, ореолом окруживший её осиную фигуру. — Да так. – Рукой отмахиваюсь в сторону чемоданов и сумочки, стоящей сверху, как будто без моего участия она не заметит (если уже не заметила) собранные пожитки. – Не рассчитывала, что вы останетесь с ночёвкой, а планы менять не хотела. — Какие это ещё планы? — Мама, не начинай. Мы уже всё обсудили, – раздаётся поодаль голос Рана, и лишь сейчас я смотрю свекрови за спину, с удивлением для себя обнаружив молчаливых зрителей недолгой беседы. Мой заспанный (пока что) муж, в пижамном сиреневом костюме, с трудом продрав глаза, пялится в нашу сторону; рядом, макушкой едва дотягиваясь до края его уха, стоит не менее проснувшийся свёкор. Зато понятно, в кого Ран таким соней уродился. — Что обсудили? Как? Между собой? – она фыркает, явно недовольная безрассудством молодой, не знающей жизни пары. – Со мной ничего не обсудили. А я, знаете ли, против. Против всего, что вы без нас обсудили! Вообще, ни разу за все годы отношений никто из родителей не имел тенденции влезать между нами, поучать советами и что-то требовать. Как и подобает взрослым, подсказывали и наставляли, что было особенно актуально в связи с нашим немалым наследством и влачимой за ним ответственностью: двум неопытным людям, что совсем скоро унаследуют достаточно крупное состояние, была необходима какая-никакая помощь, указ на определённые ориентиры. В рабочих моментах нас наставляли, но в любовных ни к чему не принуждали и ничего не требовали. Что теперь? Теперь, полагаю, матушка впала в крайнюю степень отчаяния, раз решилась на нехарактерный шаг. Вздыхаю, краем глаза заметив, как одновременно со мной Ран устало прикрывает глаза. Похоже, подпорченные на мой отъезд планы его огорчили. Правды ради, мнение на сей счёт я разделяю, потому что поставить точку и положить конец недовольным взглядам старших хочется как можно скорее. При непогоде и неполадках корабль совершает перерыв, но всегда следует к назначенной точке, направляется ветром. И хоть от нашего корабля мало что осталось, ветер-настрой бьёт в потрёпанные паруса и ведёт нас к одобренной им и мной цели – разводу. И нет дела, что экипаж и чайки вокруг внезапно подняли бунт. — ... и не смотри на меня так! – Улавливаю голос свекрови и только сейчас понимаю, что, витая в облаках, пропустила её грозную речь. С розоватым отливом глаза госпожи Хайтани гневно устремлены на сына, главу семейного бизнеса и старшего наследника, будто он – младшеклассник, принёсший в дневнике плохую оценку. Впрочем, отец глядит на него с тем же выражением. Сговорились же... И вновь благодарю родителей за их отсутствие. – Позор на наши седые головы навлекаешь! По-зор! – для большего эффекта, дабы хоть как-то вбить в голову смысл, говорит по слогам. – Даже года вместе не прожили, а жена от тебя уже сбегает! Что ж ты за муж-то такой, что на такую крайность её толкнул? Не будет никакая женщина просить развод без причины! Не бу-дет! Спокойный, занятой муж. Точно как и я, жена, не менее зацикленный на бизнесе, с той же самоотдачей ведущий возложенное на него дело. Разница разве что в том, что своё право на наследство я доказывала, а он получил его по праву рождения. Но виноватыми нас назвать не могу, просто так сложились обстоятельства; обстоятельства нас и толкнули на эту самую крайность. Стоять на каблуках, ещё и без движения, не очень приятно – икры уже покалывает невидимыми иголками, вынуждая переступить с ноги на ногу. Приоткрываю губы, покрытые тонким слоем помады, чтобы внести в дискуссию свою лепту и, наконец, положить пересудам конец, как женщина вдруг сходит с места и грозно марширует к сыну. Хватает за предплечье, на котором висит свободный рукав пижамы, и тащит его к двери. На мгновение мне кажется, что они пронесутся мимо меня, однако, переступив порог, под мой же тихий вздох меня и саму привлекают за руку, вытягивая из квартиры. Не успеваю схватить даже сумочку, чего уж думать о чемоданах. И напоследок вижу, как за нами, осуждающе качая головой, следует свёкор. Свекровь берёт моего мужа под локоть и, не позволяя ему выдержать безопасное расстояние, на ходу тянется к карману светлого пиджачка, откуда почти сразу вытаскивает связку автомобильных ключей. Я слегка хмурюсь, не сводя с поблёскивающей безделушки глаз, и вынуждено плетусь за ними. Даже боковым зрением не чувствую на себе взгляд Рана, предполагаю, что и смотреть на меня ему незачем. Чувствую себя кулем риса. Как бы вместо того, чтобы руководить целой издательской стезёй, готовлюсь к закланию и переработке в рисоварке. Могу остановиться, вырвать руку и воспротивиться, вернуться на свою плантацию и возлечь в лужу, что меня вырастила, но... тем же безвольным кулем волочусь и волочусь, только и успевая перебирать ногами на каблуках. То ли безразлична к тому, что будет, то ли заинтригована, каким же соусом меня польют в этот раз, к какому обеду поставят гарниром. Лишь пройдя расстояние до припаркованного автомобиля, принадлежавшего старшим, смотрю за спину, на всё ещё бредущего за нами мужчину: копну светлых волос треплет ветерок, углы сильной челюсти напряжены, взгляд сведён к тапочкам в крупную клетку. Он спросонья, в пижаме, не сияет привычным для главы семейства лоском; зато его жена, дама боевая и менее сдержанная, будто только-только сбежала со званного ужина – до того хорошо и приглаженно выглядит. Недолго свекровь возится с ключами, снимает с транспорта блокировку и распахивает пассажирскую дверцу, на задний ряд заталкивая сына. Меня постигает та же участь, и потому, заваливаясь на Рана от бесцеремонной категоричности его матери, кое-как втискиваюсь в машину. Сама железная леди занимает место за рулём, мужу не оставляет выбора и вынуждает умоститься подле. — Поедем к моим родителям, чтобы решить вопрос? – осведомляюсь я, их глазами считывая вполне логичное решение проблемы: отвезут импульсивную невестку в отчий дом, может на общем совете уму-разуму научат.  — Ещё чего. Твоим родителям о ваших глупостях знать необязательно, – отмахивается как бы между делом, а сама сразу заводит двигатель. – Во век от такого позора не отмоемся, если узнают, что тебя до развода довели. Они же не поймут, в чём на самом деле причина! По-моему, причину не понимают в первую очередь не мои родители, а горе-похитители. В чём причина на самом деле? Причина в нагрузке, разбитых ожиданиях и несостоявшихся планах; причина, как это в жизни бывает, в чём-то, что находится на поверхности, не имеет подоплёки и не нуждается в глубоком анализе. Причина в приоритетах и занятости, в том, что мы – всего лишь люди, не имеющие безграничного заряда энергии. Люди, которые этот резервуар положили на благо работы, работы, работы. И нет в этом никакого позора; только простая, житейская реальность, о которой перед вхождением в брак никто не предупреждает. В который раз за минувшие в компании минуты губы пропускают вздох. Смотрю в окно, на мелькающий пейзаж, размывающуюся картину нашего дома и двора, что сменяется знакомыми соседствующими пейзажами. В той же позе, что и я, вперившись во второе окно, сидит Ран, с той же бесцельностью глядит на дорогу, деревья и высотные здания. О чём-то думает – но о чём? Жалеет о чём-то? Может, печалится планам, нарушенным из-за моего неосуществившегося отъезда? Когда мы договорились, что сегодня я съеду, мог ли он назначить встречу с кем-то, позвать какую-то женщину? Я всегда считала, что в нашем браке, пусть и не совсем удавшемся, места неверности нет. И всё же червячок сомнений неприятно ковырял черепную коробку. Всякий раз, когда я шарила по форумам и вычитывала о стадиях совместного быта, предложенными вопросами высвечивались и другие острые для пар темы: резкие перепады со стороны партнёра, проблемы при появлении ребёнка, измены. Три категории были основными, вопросы по ним формулировались по-разному; и если первые две я пропускала за ненадобностью, в третью переходила на свой страх и риск, с ухающим в груди сердцем, где сотни женщин делились душевными терзаниями, ведали о всяком: об измене любимого, об измене любимому, об акте отчаяния и поиске эмоций, желании быть нужной. Читала и не могла вообразить, что отчаюсь окончательно и в поиске утешения ступлю на кривую дорожку, ведущую налево.  Одновременно с тем представляла его в объятиях другой женщины. Той, что не так нагружена карьерой, мыслями о работе и выведении стратегий заработка. Той, что будет улыбаться искренне и тепло, носить ему обеды в офис и готовить ужин в ожидании возвращения. О той, что разведёт домашний очаг и покажет, какой должна быть семья. Думала о другой женщине, что лелеяла бы и оберегала, снимала усталость с его плеч и делила бы постель, как положено супруге, не ссылаясь на усталость и поздний час.  У нас с Раном загруженные графики, постоянные встречи и совещания, между которыми нельзя найти места даже лишнему вздоху. Когда же при таком расписании выкраивать часы на поиск любовника или любовницы, на встречи с ним или с ней? Где находить силы на то, чтобы уделять кому-то ещё внимание? Я отметала мысли об этом, но тревога на подкорке держалась, не желая утихать. Сколько существует историй, когда в отношениях всё хорошо, а на стороне оказывается вторая семья или сменяющие друг друга многочисленные любовницы? Разве может человек – в частности мужчина – стоять столбняком и смотреть, как проходит его молодость, угасает половая активность? Порой глядела на (казалось бы, своего) мужа, когда просыпалась в выходной день раньше, и представляла его безмятежным в постели посторонней девушки. Представляла, как он встаёт для неё пораньше, пренебрегая сном, или, выбрав такую же соню, придвигается во сне, держит в кольце крепких рук. Вдыхает непохожий на мой запах, утыкается в волосы – не такие, как мои, по цвету и стрижке – и блаженно вздыхает. Быть может, именно по этой причине я и пыталась уйти в такие сжатые сроки. Лишь бы положить этим мыслям конец, запретить мозгу воспроизводить их и отравлять мне разум. Было ли дело в другой женщине, раз он так легко согласился на развод? И сама я... сама я хотела ли, чтобы он согласился так быстро? Или, возможно, какая-то женская, внутренняя часть меня желала услышать другое, получить просьбу передумать и не действовать столь поспешно и опрометчиво? Я не знала тогда, не знаю и до сих пор. Поэтому до последнего гашу в себе любую волну возможной грусти, подавляю её на самом родничке. Ведь корабль, пусть и потрёпанный, идёт заданным маршрутом. Меланхолия прекращается, и прихожу я в себя внезапно, но не от толчка или чьего-то голоса – из-за картинки за окном, вдруг ставшей совсем незнакомой и непохожей на прошлые. Машина плавно въезжает в открытую площадку квадратной формы, очерченную прерывистой белой линией; в центре – жёлтый круг с толстым знаком плюса, вновь белым, а по центру стоит... Это что, вертолёт? Мы попали в «Матрицу»? Здесь снимают ремейк на «Миссия невыполнима»? — И что всё это значит? – недовольным тоном вопрошает мой супруг, и мы одновременно переводим взгляд на его мать, которая с преспокойным видом отстёгивает ремень безопасности и выскакивает из салона. За ней выходит свёкор, а мы, повинуясь безмолвному приказу, выдвигаемся следом. Как и ожидалось, вопрос остаётся без ответа. Когда нас потащили на улицу, чего я ожидала? Пожалуй, чего угодно, но только не назойливого жужжания вертолёта, совсем не чарующий подъём ввысь и скорое приземление в аэропорту неизвестного мне островка. Расположенный южнее столицы, остров окружён Филиппинским морем. Зелёный, живописный и яркий. И я даже не знаю, что удивляет меня сильнее: то, что я понятия не имела о его существовании, или что моя свекровь умеет управлять чёртовым вертолётом. Чего ещё я не знаю о ближайшей родственнице моего всё-ещё-мужа? Помимо вулкана, видневшегося с неба, миллиона проносящихся перед глазами вопросов и симпатичного пейзажа нас встречает практически незаселённая местность. Остров, судя по всему, не пользуется популярностью среди туристов, а своего населения на нём совсем мало: по дороге куда-то, куда нас везёт поджидавший у площадки автомобиль, попадаются редкие частные дома, маленькие и невзрачные магазины. Здешний колорит в корень разнится с привычным и любимым мне Токио, с его муравьиной оживлённостью и яркими огнями. В Хатидзё – именно так называется остров – время будто замершее, его течение идёт по-черепашьи размеренно. Останавливается машина у небольшого одноэтажного домика. Как и другие, не ограждён забором, сбоку разве что располагается большой участок с видавшей виды скамьёй-качелей. Негусто, да и мотивы пока не ясны. Хотят, чтобы мы пожили вчетвером? Будут показывать нам свой быт, проецировать «здоровые отношения» на сбившихся с пути сыне и невестке? — Вот мы и на месте, – довольно констатирует женщина, похлопав водителя – худощавого парня с загорелым лицом – по плечу. Выходит, как всегда, первая, и наша компания в очередной за день раз идёт на поводу. – Не знаю, что вы успели надумать, но сразу говорю трёхкратное «нет». — Аналогично, – парирую, разглаживая на бёдрах узкую юбку. Окидываю всех взглядом: женщины при параде да красавцы-мужчины в пижаме. Фантастическая четвёрка. — Вы должны нас выслушать. Оба и предельно внимательно. – Госпожа Хайтани становится перед крыльцом, заранее оповещая: слушать придётся только её. Ладная фигура, подчёркнутая приталенным пиджачком, на фоне здания выглядит ещё стройнее. – Вы запутались, мы понимаем. Просто привыкли жить по-другому и не поняли, как правильно живётся супругам. Ходили друг к другу в гости, помните? Встречались в кафе, ресторанах, парках и куче других мест, где ничего супружеского применить нельзя. Не делили быт ранее и теперь не знаете, куда себя деть и как отсутствие практики применить. – Каждое слово отчеканивает, и на мгновение мне кажется, что ей бы подошло вести прогноз погоды. – К тому же нельзя не учесть весь объём, который вы выполняете на работе. Но пары проходят и через более тяжёлые испытания. Если есть любовь и терпение, выбраться можно и из больших... сложностей.  Краем глаза смотрю на Рана, что, оказывается, остановился рядом со мной, практически плечом к плечу. Руки его заведены за спину, в мою сторону обращён благородный профиль. Выражение лица абсолютно непроницательно, взгляд устремлён на мать. И неясно, внимает её словам или пропускает мимо ушей. Считает ли хоть что-то сказанное ей весомым доводом и причиной действительно бросить планы и пересмотреть наше решение о разводе. — Разойтись можно всегда – ума много не требуется, особенно пока детей нет, – продолжает она после недолгой паузы, позволившей прошлой части улечься в наших умах. – Если башня рассыпается, можно ухватиться за её серединку, удержать и хоть что-то собрать, из собранного – восстановить до первозданного вида. Но если башня упала, строить её заново намного, намного тяжелее. Кризисы в отношениях бывают у всех и в любом возрасте, при любых обстоятельствах. Так зачем опускать руки и даже не предпринять попытки всё восстановить? Вы, два здоровых лба, дети малые или борцы? Бизнес вести, видите ли, горазды, а друг друга за собой повести не в силах? Какие из вас тогда лидеры? — Ближе к делу, матушка. Чего именно ты от нас хочешь и с какой целью мы сюда прибыли? – отстранённо отрезает Ран, и я вновь поглядываю на него боковым зрением. Мотивационная речь его, видимо, не впечатлила. Или же прошлась по больному, знать наверняка не могу. — По существу: вы остаётесь здесь на неделю. Это мы обсудили с отцом вечером и апелляции не подвергаем, ясно выражаюсь? Не только вы можете принимать решения и ставить других перед фактом, – не уступая сыну, заявляет старшая.  И вот теперь маска на лице Рана даёт трещину: брови ползут вверх, уголки рта расслабляются, позволяя губам приоткрыться в удивлении. Что уж там, я и сама в ступоре. Не знаю, чем возразить, а возразить-то надо. Мы не можем просто взять и остаться здесь на неделю, какими бы благородными ни были мотивы этой поездки. В Токио осталось слишком много нерешённых вопросов, да и... — Вы забываете, что я работаю, а не в потолок плюю, – как с языка снимает муж. – У меня нет времени прохлаждаться и ждать с моря погоды. — Ещё скажи, как дорого стоит твоё время. Чек за посещение выпиши, в конце концов. — Сынок. – Отцовская ладонь ложится на плечо, привлекая внимание негодующего наследника. – Мы обо всём позаботимся. Твоя мама права: вам нужно побыть вместе, абстрагироваться от всего. — Я не могу оставить работу. Только ли её? Червячок в моей голове копает всё глубже. — Мы с Риндо обо всём договорились. Он присмотрит за компанией в твоё отсутствие. — У меня, вообще-то, тоже работа, – подаю голос, и руки сами собой складываются на груди. – Брата или сестры, кому вы могли бы перекинуть обязательства, не имею. Мне нужно в Токио сегодня же. — Попросим твоего отца. Скажем, что у вас незапланированная поездка в честь годовщины. – Женщина пожимает плечами, и я испускаю тяжёлый вздох. Чем ещё спастись от сомнительной авантюры? Они правда хотят, чтобы мы остались на целую неделю, изолированные от всего мирского? У нас даже телефоны, чёрт возьми, находятся дома! Согласится ли отец заменить меня? С радостью. Хоть в моих силах он не сомневается, всё же считает, что я себя перегружаю, что пропускаю молодость и не успеваю насладиться обществом супруга. Возможно, в чём-то он прав, и всё же... — Всего лишь неделя. Хотя бы неделю побудьте просто мужем и женой. Забудьте о своих контрактах, сотрудничествах, деньгах. Поживите неделю душа в душу, как обычная семья, – уже мягче добавляет она, по всей видимости надеясь взять нас сентиментами, перекрыть поток расчётов, которые заполоняют наши головы ежедневно. Буйствовать и возмущаться незачем, выбора всё равно не оставляют. Испускаю вздох, молча наблюдаю, как старшие по очереди обнимают нас, и чувствую себя не в своём теле, практически не ощущаю шепотков с пожеланиями на ухо и тёплых рук на плечах. Распрощавшись, будто расстаёмся возле нашего дома в Токио, они отходят от крыльца и направляются к перестроившейся чуть дальше машине. Льнут друг к другу, негромко переговариваются, и краем уха я слышу обрывок с уст свёкра: «Не переживай, даже в наши годы это сработало». — Блять, – ругательство с его рта срывается внезапно, но звучит не вульгарно или грубо, как если бы он произнёс простое: «Чёрт». – Нам нужно уехать отсюда, Сумирэ. – Наконец Ран переводит глаза на меня, и наши взгляды скрещиваются. Лохматый и в пижаме, даже так он выглядит статно. – Можем занять у кого-нибудь из местных деньги под расписку, чтобы купить билеты на самолёт. По прибытии в Токио верну с процентами. И почему он такое предлагает? Правда переживает из-за оставленной в руках брата компании, не доверяет его опыту? Спешит к кому-то, не в силах вынести разлуку, или ему невыносима мысль о нахождении со мной в таком небольшом пространстве? Как бы то ни было... — Если попытаемся прервать эксперимент, сделаем только хуже. Они считают, что могут сохранить наш брак, а потому, уехав пораньше, мы вызовем обсуждение о поспешности своего решения. Ничего путного не вызовем, только очередное недовольство. За недовольством последует другая авантюра, из которой уж точно просто так не выберемся. Надо довести их идею до конца, показать, что даже при их содействии изменить ничего нельзя. Уж неделю в компании друг друга перетерпим, – резюмирую я, сама же разрываю зрительный контакт и устремляю взор к окну, что выходит на дорогу. – А когда всё закончится, вернёмся в Токио и подадим на развод. Ран молчит, и молчание его я принимаю за согласие. Потому что и сама знаю, что добавить иль убавить нечего: кроме как идти до конца и доказать родителям их же неправоту, выбора у нас нет. Поживём здесь, на богом забытом острове, всего неделю, дальше – побредём своими путями. Нам дали семь дней на отдых, перезагрузку. Семь дней, чтобы прийти в себя, восстановить потерянное. Семь дней, чтобы разочароваться окончательно. Или семь дней, чтобы... влюбиться заново?