Безделушка

В комнате для человеческого глаза почти темно, только свечи горят, и плотно задёрнуты шторы. Вид у Клайда уставший, в одной руке тонкая опиумная трубка, а в другой — графитный карандаш, которым он какие-то свои иероглифы выводит. Диамкей садится на подлокотник и опирается на спинку кресла рукой, рассматривает символы. Они не похожи на ката… как там её? На что-то вроде алфавита. Тут другие символы. Один — вертикальная линия и четыре горизонтальных, второй — набор из буквы «т», двух узких прямоугольников и ещё каких-то закорючек снизу. — Если кандзи писать, то вот эти, — он чуть-чуть молчит. — Вообще, их больше с таким звучанием, но… я про эти, Кеи.  — И звучат прям одинаково? — Ага, — Клайд немного молчит, постукивая карандашом по бумаге. Диамкей хочет спросить, как их различают тогда на слух, но ответ, скорее всего, один. Как и всегда. Контекст, всё упирается в контекст. — Кеи. Это читается как «кеи». — О. Вот как. Диамкей одними губами улыбается, укладывает голову Клайду на плечо. В воздухе дым, горчащий на языке, тягучий и липкий. Он оседает на коже. Иногда кажется, что может пьянить прямо вот так вот, даже если не самому курить, но Диамкей знает, что даже если бы можно было утонуть в этом вот дыме с головой — он бы не смог. Его не берёт опиум. Его вообще ничего не берёт. Он именно поэтому спирт пьёт, как воду. Носком он тыкает пустую бутылку, та падает на пол. — Ну то есть у вас есть вот эта штука, — Диамкей тыкает пальцем в иероглифы. — Когда одна закорючка одно слово означает. А есть азбука. — Две, — Клайд затягивается. Дым липкий. — Нахуя вам две азбуки? — хочется руками всплеснуть, но неудобно. Вместо этого Диамкей ещё ближе жмётся, почти что переползая Клайду на колени, и на ухо шепчет: — И как всё-таки это переводится, м? — прикусывает легонько мочку, даже скорее одними губами касается. Шепчет ещё ниже. Жарче. — В честь чего ты меня так зовёшь? Клайд ощутимо вздрагивает и вдруг коротко, неровно смеётся.  — Благословение, — показывает на второй иероглиф. Потом на первый. — Драгоценный камень, примерно. — Зовёшь меня своей блестяшкой, м? — хихикает Диамкей. И у него в груди словно за много-много лет тепло.  — Драгоценностью. Кеи. Он перехватывает руку Клайда — ту, в которой карандаш — и большим пальцем обводит выступающую косточку на запястье. С подлокотника сползает на чужие колени, утыкается губами в шею, почти сразу под челюстью.  — Так меня зовёшь, да? — Благословение, — шепчет Клайд тихо, но Диамкей всё равно различает. Коротко целует, едва задевая клыками — лишь намёком на то, что он такое и как он может. И он знает прекрасно, что у Клайда быстро, заполошно стучит сердце. У него самого — тоже. Гулко в ушах колотится, густым таким, как дым, отголоском. Диамкей выцеловывает чужую шею. — Ты моё благословение, Кеи, — с придыханием шепчет Клайд и прижимает к себе, ладонь устраивает на бедре, и её тепло отчётливо ощущается даже сквозь ткань. И отчего-то Диамкея в краску бросает. У него горят щёки, и Клайд, к счастью, этого не видит.  — Тогда люби меня. Благословение. Драгоценность. Тихое «Кеи», мягкое и такое нежное, какое от Клайда не ждёшь, потому что он — совсем не про мягкость и ласку.  Это степь и трава по пояс, желтизна до горизонта и низкое небо, пронизывающий ветер, сухой и холодный, это бескрайняя пустошь, запах озона и дом посреди ничего. Это старые шрамы на руках, чёрные-чёрные и почти пустые глаза, всегда отчего-то уставший вид. Пустая комната в опиумном дыму, распахнутые окна, гуляющий ветер. Чугун под человеческой кожей. Сухое тепло. И этот Клайд его зовёт своим благословением, драгоценностью зовёт, и Диамкею очень-очень весело слышать ласковое «Кеи» и думать о том, что больше никто не знает перевода и причины. Это такой вот секрет, который между ними, и в один день его хочется под рёбрами спрятать, так, чтобы никто и никогда не узнал больше, чтобы это только для них вот было. В другой — хочется рассказать всем. Каждому. Чтобы все-все знали, как они близки на самом деле. Как Клайд его любит. Диамкей чарует обручальное кольцо. Чтобы не ломалось, не тускнело, не гнулось. Чтобы таким навсегда осталось, какое вот есть. Только не остаётся. Только однажды запах озона становится острее, а потом начинается — не гроза, но безжалостный, страшный шторм. Ветер крепчает. Сухое тепло рук сменяется ледяной водой. — Клеш из-за тебя дома не ночует, — осуждающе бросает Клайд, совсем не отвлекаясь от шебуршания на кухне. Как и всегда он делает вид, что ему совсем не нужен этот разговор. Как будто, сука, делает одолжение. — Блять, ну и что я ему сделал? — Диамкей дёргает плечом и царапает когтями ладонь. Недавно перекидывался, и когти всё ещё на месте, а во рту — металл. — Башню рвёт твоему сыну, но проблема почему-то во мне! — Ты ничего не делал? Ты? — и вдруг Клайд повышает голос. — Ты дом пытался поджечь! С тобой жить опасно, блять, ну как у тебя в голове не складывается? Он редко ругается. Ещё реже кричит, но сейчас… Вот сейчас он кричит, по-настоящему, и у Диамкея в этот момент словно что-то трескается в груди.  — Да тебе бы курить поменьше свою хуйню, — цедит он, думает про опиум, про узкие зрачки — плохо видно, у Клайда глаза чёрные. Думает про что угодно, злится, скалится. Старается не слышать, как его сердце словно по швам расходится. — Какое, блять, дом поджигал? Нет. Спички он рассыпал — из них часть до сих пор под половицами. Огонёк жрал штору, полз по ней вверх, а в комнате остро пахло дымом — не липким и вязким опиумным. Чёрным дымом, каким горят угольные шахты. Жар опалял лицо и руки, заполнял собой комнату, и запах гари и палёной ткани, резкий, удушливый, и вся кухня вдруг крошечная-крошечная. И внутри спокойно. Потому что у него есть Дар. — У меня глаза узкие, а не закрытые, Кеи. Не так понял, скажешь? — Скажу, блять, — Диамкей прикусывает щёку. В груди горячо. Но это другой жар. Тот, который изнутри жрёт. — Не было такого. Приглючилось что? — Ты одержимый. Ебанутый с этим вот… всем.  — Я не ебанутый, не смей. Не смей говорить, что я… — Хватит, Диамкей, — у Клайда всегда такое лицо, как будто ничего не случилось, а взгляд — пропасть, бездна. Топь. И ничего в ней нет, ни любви, ни злости, ни боли. — Врать хватит.  Только вот так бывает, что старые вещи надоедают. И каким бы красивым украшение ни было — рано или поздно носить его перестанут. Вот так вот просто. Снимут. Забудут. Выбросят.  Клайд звал его благословением и своей драгоценностью. Клайд привычное всем сокращение смягчал до ласкового-родного Кеи, целовал в висок, и у него в глазах такая страшная нежность была — кажется, будто вот-вот из тела наружу просочится. Кажется, что утонуть можно. Кажется, что Диамкей ему был нужен.  Благословение и драгоценность, тень, никогда Клайда не оставляющая, красное закатное солнце и его тёплые лучи, горячая общая кровь, искушение, жажда и любовь. Самое важное. Самое ценное. То, что под сердцем носят. Только вот Клайд не носил. Диамкею верить не хотелось — он бы за ложь цеплялся всеми силами, что бы угодно сделал, лишь бы не признавать. Не осознавать. Но ему в лицо сказали — да, экзорцизм допустил я. И лучше бы вот выстрелили в лицо, чем так кинули — мне похуй на тебя, Кеи. Клайд звал благословением и драгоценностью. Кеи, Кеи, Кеи. Два иероглифа. Один — вертикальная линия и четыре горизонтальных, второй — набор из буквы «т», двух узких прямоугольников и ещё каких-то закорючек снизу. Только вот незадача — он врал. Диамкей не был на самом деле нужен, ни капельки — потому что дорогим людям не выжигают ману. Не отдают их на опыты. Делайте, мол, что хотите, любую свою хуйню проверяйте, Диамкей всё переживёт, он же не человек даже. Так.  Безделушка. Симпатичная безделушка, колечко на безымянный палец с красными камушками, полоска меди-и-серебра на коже. Украшение. Тоненькое, но прочное, такое, которое можно куда угодно бросить — а оно не потемнеет и не согнётся, и камушки из креплений не повылетают. Которое всё выдержит. Которое можно забыть, а потом подобрать, когда вздумается, и делать вид, что ничего не было — ведь может разве обижаться колечко? Может быть больно безделушке? Только вот Диамкей не ювелирный сплав и не девять баллов по шкале Мооса. Только вот он не вещь. И если Клайд думает, что может отдать его кому вздумается, выжечь ману и такого вот, больного и лишённого Дара, запереть в доме… пусть, сука, ещё раз подумает, ублюдок. Испугаешься, Клайд? Станешь гнаться? Или ты, как всегда, промолчишь? Сделаешь вид, что тебя не касается? Говори, сволочь! Хоть слово, блять, скажи!.. Кеи. Два иероглифа из всех. Один — вертикальная линия и четыре горизонтальных, второй — набор из буквы «т», двух узких прямоугольников и ещё каких-то закорючек снизу. Третий — как первый, только поуже, а слева схематичная ёлочка будто. Иудово дерево.  Как, сука, иронично, что предал в итоге Клайд. Диамкей умеет перекидываться, даже теперь, когда ману ему из тела вытравили. Диамкей умеет ломать замки на дверях, запирай его, нет — не поможет. Диамкей не спит по ночам. И в одну такую ночь он уходит как можно дальше от Клайда.