Человек в облаке

Тёмные очки, шляпа, спасающая от жаркого солнца, шлёпки, плавки, гавайская рубашка на голое тело — вот и всё необходимое. Зима и холод остались позади, а теперь — шум моря, мягкий песчаный пляж, спуск к нему по полуразвалившейся лестнице, сквозь дикие заросли зелени, запах воды и ветра, и жара. Чтобы добраться от отеля до моря, нужно проехать десять минут на автобусе по людным прямоугольным проспектам большого города, потом пройти через район со старыми зданиями, многоуровневыми, растущими друг на друге, кривыми и несимметричными, каменными, белыми, как задумчивые боровики, между крохотными кафе, радужными джунглями сохнущей на верёвках одежды и разноцветными уличными ларьками с сувенирами. Затем вниз по древней деревянной лестнице, скользкой, местами покрывшейся плесенью, минута по острой тропинке из булыжника — и вот, можно нырять, но, к сожалению, нельзя остаться, нельзя превратиться в русалку и уплыть навсегда в родную пучину. По ощущениям, скорее даже вернуться туда, чем сбежать отсюда. Но, во-первых, Мартин понимал, что это временное, навеянное дурманным солёным воздухом наваждение, а во-вторых, хорошего понемножку, иначе так можно и привыкнуть. Привыкнуть жить на холодном дне, есть водоросли и мелких рыбёшек, не видеть белого света и думать забыть обо всём земном — звучит сладко и заманчиво, но и это рано или поздно надоест. И тогда очень скоро захочется обратно, на поверхность, а Мартин — какая удача — уже здесь, просто сократил путь. И он плескался в пенной воде. Солнце грело мокрую голову, море остужало тело, а мысли плавно перекатывались, мягко сталкиваясь друг о друга, разлетаясь в разные стороны и снова сталкиваясь, как галька в волне. Будто море через уши затекло в разум и подчинило его своему медитативному волновому миропорядку. Мартин не ходил на экскурсии. Он посетил одну и зарёкся — это оказалось невыносимо: идти не туда, куда хочешь, подстраиваясь под слишком медленный шаг группы, постоянно останавливаться, чтобы послушать бесконечный монолог экскурсовода о совершенно неважных вещах. Взрослые до сих пор так и не поняли, что имеет значение, а что нет. Хотя Мартин сам уже давно был взрослым, но продолжал думать о поступках других людей, которые не понимал, как о взрослых глупостях. Впрочем, взрослые на то и взрослые, чтобы нести ответственность за свои решения, в том числе за дурацкие. Хотят творить ерунду — бог им судья. Мартин же хотел потеряться, потеряться в незнакомой стране, в странном пригороде с причудливой, удивительной архитектурой, по тёмным и узким улицам, по душным дебрям незнакомых растений, по тропам и истоптанным до земли, и с едва примятой травой, острой и твёрдой от соли, подальше от пыльных автомобилей, баров и ресторанов, высоких зданий, огромных стеклянных окон, в которых отражалось всё это расчерченное огромной линейкой безобразие. И Мартин с удовольствием делал, что хотел. День состоял из моря, и пляжа, и бесцельных пеших путешествий самыми кривыми траекториями, а также из дороги до отеля и сна. По утрам и вечерам Мартин заходил в ресторан при отеле и ел среди нескольких десятков таких же, как он. Ужин, завтрак, но никогда не обед, обед обретался в местных кофейнях и забегаловках, поиск которых составлял отдельную задачу в миссии на день, ведь без вывесок и каких-либо отличительных знаков разглядеть их было очень сложно, и от того интересно. Мартин отказался бы и от ужина с завтраком, но надо было как-то отбивать предоплаченное питание — all inclusive с самого начала казался сомнительной идеей, но ведь нужно было когда-то попробовать. И он спускался в этот ресторан, медленно ходил вдоль шведского стола, пытаясь понять, что он хочет, понимая, что, по большому счёту, не хочет ничего, но надо унять желудок, чтобы тот спазмами голода не перетягивал всё внимание на себя, и Мартин брал всё подряд, оставляя потом на тарелке чуть ли не половину. Всё подряд и неизменную чашку латте. В то утро он проснулся с трудом. Накануне забегался, даже по своим меркам — порядка двадцати — тридцати тысяч шагов в день, так как спустя столько лет открыл для себя чудесное развлечение — ловлю бабочек. Купил в случайном киоске первый попавшийся сачок и весь день бегал за бабочками. Ловил, внимательно рассматривал огромные крылья разных комбинаций всех существующих цветов, пока бедное насекомое пыталось выбраться из сетки сачка, а потом отпускал, и маленький пёстрый лоскут исчезал в зарослях. Мартин не обратил внимание, что бегал за ними несколько часов кряду почти без передышки, и только теперь организм дал о себе знать — болело всё, даже подошвы, так что о завтраке в ресторане речи не шло. Мартин вытащил руку из-под белого одеяла, поднял трубку локального отельного телефона и попросил завтрак в номер. И почему он так раньше не делал, чего стеснялся? Вернув одеяло обратно на плечи, с трудом поднялся на ноги, охнул от боли и подошёл к окну. Синее небо, завораживающе-синее, дерзко-синее всегда притягивало глаз, ведь в стерильном белом номере взгляду было зацепиться не за что. Номер парил высоко над землёй, отель находился в небоскрёбе — Мартин испытывал странное желание быть поближе к облакам, посмотреть на город с высоты птичьего полёта, самому при этом став чуть-чуть птицей. Он приоткрыл окно наполовину — открыть его полностью мешали ограничители, поставленные с целью предотвратить несчастные случаи. В щель в окне хлынул ветер. По небу плыли редкие облака, палило солнце. Из-за стекла на Мартина смотрело знакомое лицо. — Не ждал, — честно признался Мартин после недолгой паузы. — Ну заходи, раз пожаловал. Клод просочился сквозь окно, словно то и вовсе не существовало. — Располагайся, что ли, — кутаясь в одеяло, он обвёл рукой помещение с двумя креслами, стулом и кроватью. — Присаживайся. Кофе будешь? — Мне не нужна еда, — холодно отрезал Клод. — И я не могу сесть, я пройду сквозь кресло. Ты всё забыл? — Я всё прекрасно помню, — ответил Мартин, поправив одеяльный плащ. — Это была шутка. Клод задумался. — А-а-а. Шутка. — Да. Шутка. Мартин занял собой кресло, раз уж Клод не пожелал. — Я правда думал, я был готов, что уже не свидимся. Тебя что-то привело, или ты так, поболтать, как в старые добрые? — Я по делу. «Неужели, ” — брови Мартина сильно задрались вверх. «Он что, без хитростей, без шарад, просто перейдёт к сути? Не поверю, даже если случится.» — Я следил за тобой. Поглядывал. Ты готов. Вовремя, потому что кое-что идёт не так. А я единственный могу научить тебя. — Научить чему? Что готов? — Летать. Мартин медленно набрал воздуха и сделал долгий выдох. — Летать, значит. — Да. — Клод… Пальцы опустились на лоб и стали растирать переносицу. От напряжения голову охватило кольцо, оно неприятно давило на виски. Это заявление вызвало в нём огромное количество самых разных и противоречивых эмоций. Возможно, оно вызвало все эмоции и чувства одновременно. — Знаешь что? Хорошо. Ладно. Будь по твоему. Учи. Мартин поднялся с кресла, игнорируя боль, продолжая стискивать одеяло в руках. — Что делать? Подпрыгнуть? — Не так. Здесь мало воздуха, мало давления. Ты пока не полностью невесомый. — Тогда что… Номер располагался с теневой стороны, и белый интерьер отсвечивал синевой неба, которым зияло прозрачное окно. — Ты намекаешь… — Что? Я не намекаю. Ты должен шагнуть в это окно. — И ты подхватишь меня, как тогда? — Нет. Я не буду тебя ловить, ты полетишь сам. — Это невозможно, — тихо, ослабшим голосом возразил Мартин. Слышать от Клода даже просто советы, не то что приказы, ему не приходилось никогда. — Окно закрыто, там стоят ограничители. Я не смогу его открыть. — Найди другой способ. Мартин мысленно прошёлся по помещениям здания. На этажах окна не открываются вообще, даже на миллиметр, а наверх, где, возможно, будет выход на крышу, лифт просто не поедет, нужна специальная ключ-карта. В воздухе, прямо перед ним, висел Клод, всё с таким же отсутствующим выражением лица, но что-то изменилось в его глазах. Что-то неуловимо исчезло, или появилось, это очевидно, хоть и не разглядеть даже под микроскопом. Белый стул с мягкой сидушкой стоял у кровати. В окне было только небо, небо и небо, отгороженное от Мартина стеклом. Руки разжались, и одеяло спорхнуло на пол. — Не-е-ет, — тихо протянул он, поражаясь пришедшей в голову идее. Немыслимо. Нет, это просто глупость. Но не «взрослая глупость», а какая-то запредельная, абсурдная глупость. Нет и не может быть речи. Игнорируя собственные аргументы, Мартин взял стул. — Оно не разобьётся. Оно, наверняка, бронебойное, иначе сломалось бы от первой птицы. Я лишь подниму шум и привлеку внимание соседей. — Ты мне? — Нет, — сказал Мартин твёрдо, твёрже, чем сам от себя ожидал. — Я себе. Он прицелился, крепко ухватив стул двумя руками. «Раз… Два…» Сердце оглушительно колотилось в груди. «Последний шанс передумать.» Мартин зажмурился. Стул полетел в окно. Внутри всё замерло от звонкого грохота. Когда Мартин открыл глаза, пол уже был в осколках, а в раме торчали покорёженные куски стекла, образуя дыру, в которую спокойно может протиснуться человек. В эту дыру бил ветер, разметая осколки и высекая слезинки из глаз. Мартин залез на подоконник и встал обоими ногами впритык к смертельному краю. — Не смотри вниз, — сказал Клод. — Не смотри, иначе упадёшь. Мартин повиновался, не став интересоваться, почему. — Если у меня не получится… — Сделай шаг. Потом ещё. Забудь про всё. Дальше разберёшься. «Он никогда меня не обманывал, ” — размышлял Мартин, разглядывая редкие облака. Он бросил последний взгляд на Клода. «Но если что-то пойдёт не так, если он ошибся… Я правда готов? Готов умереть сейчас, прямо сейчас?» — Иди по воздуху, иди, как по земле. Мартин вдохнул, а затем выдохнул весь воздух из лёгких. И сделал шаг. А потом ещё… И ещё… — Как по земле, как по земле, — бормотал Мартин, как заклинание, уже не слыша завываний ветра, рефлективно продолжая сжимать на себе полы невидимого, оставшегося лежать на полу одеяла, кутаясь, вжимаясь в себя. Клод немного приукрасил. Это не было похоже на прогулку по земле, скорее, по воде, или… По воздуху? Мартин ясно почувствовал, каково это — идти по воздуху, и сравнить это оказалось не с чем. Это похоже само на себя. Ещё оказалось, что это невероятно просто. Удивительно, как Мартин не занимался таким раньше, всегда. Ведь это так легко. Один шаг, другой, ветер сам пружинит о ноги, о всё тело, несёт куда-то, как поток реки. Очень легко плыть в воде. В воздухе, как оказалось, тоже. Заведённое, измученное страхом сердце нехотя сбавляло обороты. Клод шагал рядом. — Я теперь могу посмотреть вниз? — Теперь да. Внизу не оказалось ничего нового. Маленькие домики, маленькие дороги, маленькие люди. Впереди и сверху — то же небо и тот же воздух. На душе не было ничего. Кажется, все реакции остались в номере отеля в высоком-высоком здании где-то позади, далеко, как в другой жизни. Мартин думал, что, по-хорошему, он должен сейчас вопить от восторга и ужаса. Но он лишь шёл вперёд. Шаг за шагом, один за другим, правой, левой и снова правой. — Ты сказал, что не спас бы меня, если бы я стал падать. Это правда? Клод улыбнулся. Кажется, второй раз за всю историю их знакомства. — Конечно нет. Хватайся за облако. Мимо проплывало перистое облако. Мартин засунул в него руку и подтянулся, совсем не приложив усилия, по ощущениям, не напрягши ни одного мускула. Он лёг в облако, как в холодное молоко, и прикрыл глаза. Клод летел рядом, в своём собственном облаке, которое всегда было с ним. — Так вот, что ты чувствовал всё это время. Когда дремал. Их облака медленно плыли вперёд. Солнце восходило и всё сильнее пекло, но теперь оно пекло… Как-бы сквозь. Мартин хотел подумать об этом, но теперь на берегу его мыслей бултыхалось лишь два-три камушка. Веки сомкнулись, но не под тяжестью, а от бессмысленности оставаться раскрытыми. — Оставайся здесь. Ветер овевал голову Мартина, вдалеке гудели машины и ревело море, воздушные потоки закручивались и сплетались между собой. Остаться здесь — это, наверное, то, зачем Мартин жил, единственное, к чему он шёл и ради чего совершал любые свои действия. Все решения, принятые когда-либо, все сказанные слова, все шаги и жесты, всё вело в эту самую точку — в облако. Такое мягкое и родное, плотное, тёплое, спокойное… Но нога потяжелела. Она стала проходить сквозь водяной пар. Пальцы привычно зашевелились, грудь наполнилась воздухом. Мартин открыл глаза и увидел небо, и в нём — звёзды. Они летели слишком высоко, поэтому, хотя день только начинался, звёзды были хорошо различимы. Медленно мерцающие, маленькие, в огромном количестве, не виданном Мартином никогда до этого. — Я не могу, — сказал он. — Не сейчас. Я всегда хотел, как ты. Жить в облаке. Сейчас я понял, что это. И я вернусь сюда. Но пока нужно назад, я хочу этого. Клод вздохнул. Его вздох произвёл ветер, который понёс их обратно, в сторону отеля. Мартин не проваливался, он лишь неприятно ощущал свою тяжесть, с которой так гадко находиться в облаке. В облаке нужно быть полностью пустым. Из маленькой точки на горизонте материализовалась сначала башня небоскрёба, а затем разбитое окно. Мартин перебрался в него и сразу свалился на пол, рядом с, казалось бы, оставшимся в далёком прошлом одеялом — тяжесть собственного тела пригвоздила его к паркету, как только тот спустился с облака. Клод молча наблюдал за ним, как тот охает, кряхтит и с трудом поднимается на ноги, отряхиваясь от осколков. — Получается, всё? Ты улетаешь? — спросил Мартин закончив. Клод повернулся к нему. — Последняя просьба. — Боюсь предположить. — Обними меня. Мартин смотрел на Клода, будто не узнавая. Он больше не мог соображать. Это было действительно слишком. Слишком вообще, тем более слишком для одного дня. — Ты сам увидел, — невозмутимо продолжал Клод. — Ты почувствовал. Жизнь в облаке мучительна, если приходится бороться с желанием, которое тянет вниз. Но и на земле мне давно нет места. — Ты хочешь этого? — Да. И, кажется, это всё. По-другому не получится. Они приблизились друг к другу. Мартин смотрел на Клода и не узнавал. Да, это он, но и как будто не он. И Мартин как будто не Мартин. И мир, до сих пор вполне твёрдый и прочный, расплывался и дрожал, тоже подменённый на что-то, на фальшивый мир. Мартин занёс слегка дрожащую руку над его плечом и спросил: — Ты жалеешь? Что так получилось. — Нет, совсем нет. А ты? Мартин усмехнулся. Это был добрый и горький звук. — И я нет. Они сомкнули руки на спинах друг друга. Смерч не явился, как ожидалось. Не поднялся ураган, сметающий всё на своём пути, как в прошлый раз. Это было, как будто мыльный пузырь, наполненный паром, лопнул. Мартин огляделся — за считанные секунды пар растворился в воздухе, и от Клода не осталось и следа. Теперь он точно знал — это навсегда, это необратимо. Это конец. В дверь позвонил официант. Завтрак, разбирательства с администрацией отеля, выплата ущерба за разбитое окно, возможно, административная ответственность, может даже уголовная. Мартин без интереса пробежался по этому списку дел, пока шёл до двери. Открывая, он смог проследить изменение лица официанта — от стандартного услужливого добродушия до перекошенной ужасом гримасы. Сейчас это настолько не имело никакого, ни малейшего значения, что Мартин, не поздоровавшись, не поблагодарив, и уж тем более никак не объяснив картину, которую наблюдал бедный сотрудник сферы обслуживания — вообще, ничего не сказав, — просто взял чашку с подноса и захлопнул дверь. Несколько секунд в коридоре стояла тишина, затем неуверенные шаги, звуки телефонных кнопок, нажимаемых трясущимися руками, визгливый голос. Как будто демона увидел, в самом деле, а не какое-то разбитое окно и взъерошенного постояльца. Юный официант, скорее всего, не видавший ещё настоящего отельно-ресторанного сумасшествия. Мартин опустился в кресло с чашкой в руке и пригубил, уставившись в стену. Полностью белая стена оказалась весьма занимательной. «Латте сам себя не выпьет, ” — рассудил он и продолжил пить.