Человек в облаке

Горел костёр, отгоняя комаров. Огонь облизывал воздух сотней языков, которые появлялись, выстреливали вверх и тут же исчезали. Вокруг сидели подростки и что-то громко обсуждали. Они кричали, перебивая друг друга, периодически разражались коллективным хохотом, пили из пластиковых стаканов, иногда пели под гитарное сопровождение. В любой момент времени кто-то говорил. Поздней весной даже вечером тепло, а у костра совсем жарко, так что все поскидывали куртки, кто вообще принёс их с собой. Неофициально отмечался выпуск. — Мартин опять завис. Парень смотрел в огонь. Рука держала стакан, про который тот совсем забыл. Туда уже упало несколько песчинок и даже какой-то жук. Мартин следил за огнём, как будто тот живой и тут же умрёт, если он отведёт свой взгляд. «Что это было?» — Земля вызывает Мартина, приём! — кто-то схватил его за плечи. Алкоголь выплеснулся из стакана. — Харэ спать. — Да чего привязались! Я не сплю. Эй! Кто на разливе? Стакан снова наполнился, а костёр, вопреки тому, что Мартин отвлёкся, не потух. Оставшуюся ночь он активно участвовал в стихийном коллективном гоготе и крике, как и всю дорогу до дома, а наутро, когда умывался, долго смотрел в зеркало, пытаясь соотнести наблюдаемое с самим собой. «Что это было?» Полотно мыслей, как ткань, удерживало на себе воду, готовую просочиться в любую дырку. Каждое безделье ума, каждая цепочка рассуждений, оборвавшаяся или пришедшая к логическому концу… В них, как в дыры в ковре, проливалась вода — воспоминания о той истории. Истории о воображаемом друге — так он условился её называть, потому что теория о воображаемом друге тоже содержит противоречия, как и все остальные теории. Они все просто не соответствуют реальности, не объясняют, что произошло на самом деле. Потому каждое мысленное возвращение к этому разделу памяти вызывало один и тот же болезненный вопрос, болезненный, потому что не имеет ответа: Что это было? — Не было ничего, — сплюнул он в раковину и отвернулся от зеркала. И действительно. Что было? Если нет того, ЧТО было, получается, ничего не было. Чтобы что-то произошло, нужно ТО, что должно произойти. Ну или могло бы произойти. Если ЭТОГО нет, значит, ничего и не произошло. Всё просто, но в то же время сложно объяснить. Как и говорил Клод, о чём-то, уже не вспомнить — просто и сложно одновременно. Тогда Мартин не понимал, о чём он, да и сейчас не очень. Заметив эту цепь мыслей, он больно ударил себя по ноге. Удар отпечатался в ноге болью, на удивление, довольно слабой, не способной вернуть ощущение реальности. Тогда он ударил ещё, и ещё, со всей силы, потом двумя руками, сжатыми в кулаки, с белыми от напряжения пальцами. Тогда какое-то успокоение посетило его. Он знал, что, скорее всего, ненадолго, но это уже проблема будущего Мартина. Текущему Мартину нужно решать текущие проблемы — победить похмелье, ходить на бесконечные гулянки с друзьями, снова пить, держать в секрете от матери вещи, которые должны остаться в секрете, заниматься нудным многоступенчатым поиском универа, подачей документов, поступлением, и ещё как-то засыпать ночью. Засыпать — возможно, даже не самая простая задача. Для этого нужно расслабиться, поймать эту сонную волну и поддаться ей, уплыть на её гребне прямо в сон. Как Клод ловил ветры и лавировал на них, будучи весом с пушинку. Простое искусство засыпания, которому, кажется, можно разучиться. Что это было? Ничего не было. Мартин любил математику. В ней всё логично и закономерно, одно вытекает из другого, и всему есть рациональное объяснение. Втайне он любил плетение фенек и хранил под кроватью коллекцию пёстрых тканевых браслетов. Выкинуть жалко, а интересен не результат, а процесс. То, как соединяются нити, переплетаются, сходятся и расходятся, образуя цветной геометричный узор. Мартин не верил в Бога, ведь тот никогда не отвечал на зов, когда был так нужен. Мартин ненавидел музыку, вернее, музыкальные инструменты, из-за того, что мать заставляла ходить в музыкальную школу, куда он ходить не хотел уже классу к третьему. К гитаре он с тех пор не притрагивался, он зарёкся брать её в руки. Однако слушать музыку он обожал. Мартин слушал её постоянно, каждый день, и когда ещё учился в школе, слушал её на уроках, воткнув один наушник в то ухо, которое не было видно учительнице. Он любил гулять один, чтобы никто не знал его местонахождение. Он шатался бесцельно, куда глаза глядят, слушая музыку, куря сигареты и простирая мысли всюду, куда они достанут, давая им растекаться свободно, почти без ограничений. Думал обо всём подряд и ни о чём конкретном. Мысли, как муравьи, собирались в кучи, строили свои замки из песка, те разрушались так же легко, как и возводились, но следом за рассыпавшимся муравейником тут же возникал очередной, пока и он не исчезал без всякого следа, и так без конца. Можно было думать обо всём, о чём угодно — о музыке, о политике, о своей жизни, о прошлом и будущем, о друзьях и знакомых, о секретах мироздания. Лишь одна тема была запретной. История, которая продлилась всего полгода, но засела колом в колесе разума и не давала ему вращаться на полной скорости. Были и другие неприятности, конечно, вагонами воруй, полно — и предательства, и невероятные глупости, жгучий стыд, смертельные обиды, безутешные слёзы, и пятое, и десятое, и сто пятидесятое. Но все, даже самые тёмные дни, вязались со светлыми, добро и зло, смелость и страх, любовь и ненависть уравновешивали друг друга и вместе сплетали пусть неидеальную, да, местами неприятную, местами безобразную картину, но равновесную, разумную. Закономерную. Всему плохому есть причина, как и всему хорошему. Всё может быть объяснено. Должно быть. Во время ходьбы, заметил он, думается лучше, и становится спокойнее, хоть и непонятно почему. Пусть так, главное, что оно работает. Мартин многократно истоптал, казалось, все до единой тропы того самого леса. Он не задавался этой целью, а просто бродил туда-сюда, и всякий раз искал какой-нибудь новый способ пройти сквозь маленькую тенистую трущобу, каким не ходил раньше, ведь неинтересно по одной и той же траектории в сотый раз. Лес больше не был загадочным и таинственным местом. Вообще, этот лес, со всеми его тропами, потайными закутками, тёмными нетоптаными дебрями и суровыми, скрывавшими небо кронами был очень похож на человека. Молчаливого, интровертного, неприветливого, но стойкого и верного. Мартин исходил его вдоль и поперёк множество раз, но, так или иначе, время от времени возникали новые, незнакомые тропинки, будто возникавшие из ниоткуда. Этим он напоминал человека больше всего — сколько ни изучай, а до конца изучить невозможно. Самый антропоморфный лес на свете. Первое время он пытался найти Клода, думал, что, возможно, он переехал на какое-то другое дерево, и его просто нужно получше искать. Они ведь играли в прятки, и, пусть Клод всегда выигрывал… Мартин задумался, а играли ли они в прятки? Кажется, да. Он не мог точно сказать, был ли это сон, реальное воспоминание или обманчивое, ложное, просто фантазия, которую ему подсунул мозг по каким-то свои причинам. Не так и важно, всё равно ничего не было, ни взаправду, ни понарошку. Он любил транспорт, хотя догадывался, что это лишь потому, что ему не приходится на нём ездить каждый день. А придётся, когда процесс поступления завершится. Но пока можно наслаждаться — качкой автобуса, когда тот едет, по ощущениям, на большой скорости по безлюдной трассе, или стуком колёс электропоезда, будто рассказывающим какую-то свою историю. Можно надеть наушники и просто смотреть в окно, растворяясь то ли в воздухе, то ли в музыке. Просто растворяясь. Распадаясь на более простые части, как распадается на тезисы любое умозаключение. В окне последнего за день автобуса проносились деревья и дома, в салоне уже стало душно от приближающегося лета, дни стали длинными, самыми длинными в году, но не бесконечными, и солнце уже исчезало где-то за елями. Транспорт останавливался, какие-то люди входили и выходили, совсем немного, ведь уже была почти ночь, а тем временем потемнело ещё сильнее — они въехали под тяжёлую дождевую тучу. Мартин любил дождь за прохладу, которую он приносит. В приоткрытую форточку как раз начала сочиться мокрая свежесть, разбавляя дневную духоту. Дождя только что не было, и вдруг он обрушился потоком, перескочив стадию мороси. Глаз отдыхал на этой картине. Это дорога, соединяющая большой город, в котором располагался университет, с родным городом Мартина, в котором он жил, он знал её наизусть и мог бы легко определить, где находится и сколько ещё ехать, по одному невнимательному взгляду на обстановку за окном. Лес это, или травяное поле, или часть поселения, через которое пролегала дорога. В потоке дождя Мартин увидел Клода. — Нет, — вслух сказал он и отвернулся, неосознанно вцепившись в свои колени. Автобус ехал медленно, так как находился в черте одного из посёлков. Мартин глубоко вдохнул, пытаясь сохранить спокойствие, но сердце, как заведённый мотор, уже начинало разгоняться. Как тогда, когда он получил несчастную тетрадь с результатом контрольной и их с учительницей перепиской: «Ладно» — «Что ладно?». — Ничего не было, ничего не было, — рычал он себе под нос. Один из попутчиков косо посмотрел на Мартина, но быстро отвёл взгляд, а он и не заметил. «В самом деле, показалось. Мало ли, ” — вёл он с собой диалог. «Никогда не казалось, а сейчас вдруг взяло и показалось?» «Да, почему нет? Может и так.» «Я сам всё видел.» «Ничего не было.» «Это было.» «Нет!» Транспорт, как назло, затормозил. «Я должен выйти.» «Нет, не должен, я должен доехать до дома и лечь спать, это последний автобус, я не высплюсь перед завтра, завтра рано ехать, сдавать документы…» Автобус встал на светофоре. От места, где Клод оказался замеченным, было недалеко. «Минуты три быстрым шагом,» — оценил Мартин и тут же прикусил губу: зачем он об этом думает? Светофор показывал обратный отсчёт от 40 секунд. По окну текли сметаемые ветром капли, отмеряя убегающее время. «Если я сейчас не выйду, я себе никогда не прощу.» «Я не прощу себе, если выйду.» «Мне показалось.» «Это было и я это видел. Это он.» «Это не он.» «Да кто ещё?!» Девять, восемь, семь… От поднявшегося давления Мартину стало плохо, в глазах потемнело. Последний раз посмотрев на светофор, он вложил все силы в ноги, только чтобы встать, поборов не только слабость, но и себя самого, и взвыл на весь автобусный салон: — А-А-А-А-А-А-А-А! Мартин бежал к выходу, продолжая кричать, и крик, на удивление, помог двигаться вперёд. Не подстегнув себя этим сумасшедшим воплем, он бы не смог выйти в как будто бы саму собой открывшуюся дверь, под проливной дождь, в пустое поле, где в пределах горизонта видно лишь заправку. По самой глупой на свете причине. Он топал в направлении Клода, испытывая запутанный, острый клубок негативный чувств — и ни одной мысли, полная пустота. Бледное очертание человеческой фигуры возникло на обозримой дистанции. Мартин, положив рюкзак на траву, приблизился к силуэту на расстояние двух вытянутых рук. Клод висел в нескольких сантиметрах над землёй. Демон, не дававший покоя, отравлявший сон и мешавший спокойно жить все эти годы. Как легко он появился тогда, впервые, в грибном походе. Точно так же легко, бесследно и без предупреждения он исчез потом. И точно так же… — Зачем ты здесь? Голос прозвучал очень тихо на фоне ливня, но интонацией можно было бы колоть дрова. Клод просто смотрел на него, без эмоций, без интереса, как всегда. — Зачем ты вернулся? Почему ты вообще тогда пришёл, возился со мной? Почему ты ушёл, ничего не сказав? Мартин приблизился. Он не мог понять, плачет или нет. — Я думал, что сошёл с ума, — крик Мартина терялся в вое дождя. — Что всё выдумал. Каким-то образом. Я думал, что особенный, что со мной случилось чудо, с обычными людьми они не случаются. Ты ушёл, просто исчез, и я искал тебя, так долго… Я никому ничего не сказал, я искал информацию, хоть какую-то, и не нашёл ничего. Ты просто не существуешь. Ты вообще слушаешь? — Да, — ответил Клод. — Ты мне не нужен. Мне самому нормально. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — Да! Убирайся! Почему ты здесь? — Свои желания нельзя исполнять, от этого их становится только больше, но я решил, что так будет лучше. Я уже делал то, что не следует. Позволил себе риск. Мартин согнулся пополам и издал хриплый стон. Он забыл, как выражался Клод, и не был готов к его бессмысленной чепухе, к вождению за нос и глупым загадкам. Справившись с собой, Мартин резко выпрямился и, подчинившись взрыву гнева, прыгнул в сторону Клода, замахнулся и направил удар в ненавистную голову, но вспомнил, что старый знакомец, по большому счёту, бестелесный, и что удар ему не нанесёт никакого вреда, только вспомнил это он лишь тогда, когда рука уже была в полёте и остановиться стало невозможно. Это произошло так быстро, что Клод не успел отлететь в сторону, и, повинуясь давно забытым и вдруг проснувшимся механизмам самосохранения, выставил предплечье, защищаясь. Перед самым ударом Мартина посетило ещё одно воспоминание — Клод очень боялся прикосновений. Клода отшвырнуло в сторону, а Мартин ударился о землю. Когда он смог поднять голову, то увидел смерч. Поднялся жестокий ветер, который почти сбивал с ног самого Мартина. Рука Клода, которой он закрывался от удара, исчезла, из её обрубка теперь под напором вырывались комья тёмных облаков с громким свистом. Клод дрожал и шипел, кажется, испытывая страшную боль. Не держась на ногах, обессиленный только что высвобожденной яростью, сбиваемый ветром, Мартин упал и так и лежал на земле, не шевелясь. Он хотел помочь, но понятия не имел, как, и, замерев, следил, что будет дальше. Было очень страшно. А вдруг Клод умрёт? Клод утверждал, что он человек, и, если это так, то он может умереть, потому что все люди, так или иначе, смертны. От этой мысли по спине пробежался мерзкий холод. Внутри бушевала такая же буря, как и снаружи, она состояла из страха, гнева, обиды, стыда, вины и надежды, даже, скорее, мольбы. Внутренней мольбы неизвестно кому. Он лежал в грязи, волосы раздирал ураган. Клода трясло, мотало между землёй и небом, он растворялся в шторме, скручивался и растягивался. В то, что он переживёт это, что бы это ни было, верилось с трудом. Смотря на бушующую стихию и тонущего в ней невозможного призрака, понимая, что ничего не может сделать, Мартин молча посылал бессловесные, безымянные молитвы всем богам, существующим и выдуманным, из прошлого и будущего, космосу, вселенной, мирозданию. Он просил, чтобы Клод не умер, что бы с ним сейчас ни происходило, Мартин не в состоянии понять это, но это и не важно — пусть только с ним всё будет в порядке. Не имеет значения, есть он на самом деле или нет, или Мартин его выдумал, почему он ушёл, зачем вошёл в его жизнь тогда, почему вновь явился сейчас. Пусть только он выживет. Остальное не важно. Пожалуйста. Прошло несколько очень долгих секунд, и когда Мартин стал уже привыкать к оглушительно громкому ветру, прижимавшего его к земле, буря начала стихать. Облака прекратили с такой скоростью и объёмом вырываться из раны на руке Клода, и лицо его стало снова приобретать спокойные и безразличные черты. Мартин смотрел, затаив дыхание. Через какое-то время всё закончилось. Закончился даже дождь. Осталась только ночь. «Это сработало. Моя молитва сработала. Это невозможно. Это абсурд.» Они брели по полю. Мартин — медленно, устало, Клод — просто поддерживая его скорость. Вдалеке проплывали огни дорожных фонарей. — Ты мог умереть? — Вряд ли. Мартин заметил у себя сильную жажду и полез в рюкзак за водой. — То есть, дело не в молитве? Ты сам справился? — Молитва тоже. Но боги здесь ни при чём, если ты об этом. — Как обычно. Я ничего не понимаю. — Да, но сейчас по-другому. Немного по-другому. Не так, как не понимал тогда. Ночь уже полностью наступила. Вдалеке горели фонари, освещая трассу, пели свои песни кузнечики в траве. — Прости меня. Я честно, я забыл про это… — Хорошо. — Ты… Просто прощаешь меня? — Ну да. Они просто шли дальше, и Мартин уже не пытался понять его. Разве можно такое простить? То, о чём Клод много раз предупреждал — Мартин совершил это. Взять и простить. Не злиться, не кричать, не обижаться. Не исчезнуть, в конце концов, оставив его один на один со своей виной. Разве так бывает? «Нет, так не бывает, ” — ответил себе Мартин. «Тем не менее, это произошло. Но так не бывает.» Он не то чтобы совсем больше не чувствовал противоречия, скорее, грань немного размылась. «Так не бывает.» «Это произошло.» Две мысли, очевидно конфликтующие и взаимоисключающие, вдруг совпали в непостижимых и неведомых местах, как пазлы. — Доведёшь меня до дома? Просто пройдёмся. Это займёт несколько часов, у меня нет денег на такси, но хотя бы… Ну, побудем вместе. — Могу тебя подбросить. — Что? — опешил Мартин. — Куда подбросить? До дома? — Да. — Как это? Ты меня поднимешь, что ли? Но ведь я тяжёлый. Ты меня не мог поднять, даже когда я был ребёнком. Я весил намного меньше. — Сейчас ты легче. Это будет проще. Мартин схватился за голову, но рвать волосы не стал. Да, меньше — это больше, а больше — это меньше. Окей. Пусть будет так. — И как мы это сделаем? Мне нужно встать в какую-то позу или… Земля вдруг оторвалась от ног. Все нервные окончания в теле выстрелили импульсами страха — тело ощутило свободное падение, которое длилось во времени, но не заканчивалось ожидаемой смертью. Глаза цеплялись за пролетающие внизу леса, сменяющиеся домами и дорогами, которые снова сменялись тёмные рощи. От страха плавное перемещение объектов в глазах превращалось в слайд-шоу. Ветер немилосердно разрывал волосы и тормошил уши, испытывая барабанные перепонки на прочность. Мерцали огни фонарей и машин, дорога сияла улетающей вдаль гирляндой. Секунды капали, как застывающий воск, медленно, нехотя, с ощутимым трудом падая обратно в океан времени. В одну из неподатливых секунд земля рывком приблизилась, и Мартин зажмурил глаза, приготовясь разбиться всмятку. Ноги нежно коснулись асфальта. Мартин не удержал равновесие и рухнул. На голове красовалась не прическа, а что-то безумное. Мартин оглянулся. Конечно, Клод должен был оставить его у пункта назначения и исчезнуть без следа. Должен был. Но его белёсый силуэт парил над землёй совсем рядом, так близко, что Мартин снова мог бы его коснуться, если бы проявил неосторожность или глупость. — В порядке? Мартин встал и попытался распрямить складки на одежде, но быстро понял, что это бесполезно. — Да. — Мне пора, — и он уже начал взмывать вверх, но Мартин его остановил: — Подожди! Вот так сразу… Ну подожди немного, дай я отдышусь хоть! Господи… Клод послушно вернулся. Мартин пытался восстановить дыхание. — Слушай… Объясни. Хотя бы одну вещь. Почему тяжелее — это легче? — Ты про это? Желания очень тяжёлые. Чем меньше желаний, тем легче человек. У меня желаний почти нет, поэтому я легче воздуха. Мартин смотрел на Клода широко распахнутыми глазами, ожидая продолжения. Но тот, видимо, закончил. — И всё? Поэтому ты летаешь? — Да. — Это невероятно глупо. Это самое глупое объяснение. — Возможно, — развёл руками Клод. Мартин буркнул. «Хотя чего ещё я ожидал.» Клод беззвучно взлетел, как пар от кипящей воды, и исчез в чёрном небе. Мартин поднял руку в знак прощания. Оставшись один, он вздохнул, потянулся за ключами от квартиры и понял, что они в рюкзаке, который остался лежать где-то в неизвестном поле между двух городов. Он постоял так немного и нажал на кнопку звонка у двери. «Плевать на рюкзак. Сгори он в огне.»