Хореограф

– Благодарю вас. До вечера, мадам. Губы Данзаса касаются мягкой женской ладони, от чего та прикрывает лицо белым веером, отводя взгляд от смущения. Он лишь молча уходит, спеша на встречу к своему давнему другу, ещё с лицейских времён такому близкому. Как ему не терпелось поделиться радостью с ним. В конце концов, после ссылки их общего друга Пушкина они остались друг у друга одни. Возвратясь со службы, Данзас не намерен прогулять это время, как по молодости. Его взгляды на жизнь поменялись, как и у его самых близких товарищей. Пущину стала больше по душе спокойная, домашняя жизнь, однако, революционные идеи так и не покинули молодое сердце, а Данзас стал задумываться над женитьбой. Его отпуск длится уже, кажется, две недели, однако за это время он так и не смог найти женщину, что заинтересовала бы его искренне. Может быть, он погуляет с ними вдоль по набережной, расскажет истории со службы, польстит их комплиментами, однако все они, будто одинаковые, пустые и совершенно неинтересные для его нестабильного характера. Но жениться было нужно, завести детей, продолжить род в конце концов. Пусть он и совсем скоро вернётся на службу – любимая, если таковая появится, будет ждать его. Раздаётся стук по деревянной двери квартиры. Не дожидаясь ответа, Данзас открывает её и заходит внутрь, как к себе домой. Здесь всё такое привычное для него, будто что то родное. Запах до боли напоминал детство и лицейские годы. Особенно свежей бумаги и чернил. – Иван Иваныч, вы тут часом не сгинули от недостатка кислорода? Шутливо кричит он, зная, что ему всё равно ответят. – Надо же, какие люди. Пущин встречает его крепкими объятиями. Руки его местами в чернилах, в принципе, как и лицо, и даже его шелковистые рыжие волосы. После ссылки Пушкина он начал даже слишком много работать, писать, и всё серьёзнее были его намерения по поводу революции. – Ваня, ты чем занимался тут всё это время? Данзас снимает треуголку, кладя её на стол и проходит вслед за хозяином квартиры. Проходя всё дальше, уже в просторную залу, где Пущин почему-то работал теперь, Данзас всё больше узнавал в этом интерьере черты характера Ивана Ивановича. Как бы не выглядел он сам, дома у Пущина всегда было чисто. Всё опрятно и аккуратно сложено, даже слишком идеально. – Да какая уже разница, Кость. Пущин берёт в руки первое попавшееся полотенце и избавляется от остатков чернил на лице, руках и волосах, попутно задавая вопросы гостю. Белое, махровое полотенце, вымазанное чернилами, словно тёмное пятно на белом холсте, нарушает идеальную композицию порядка в его квартире и скомканное лежит на краю стола. – Ты как обычно, решил меня позвать с собой по кабакам шататься без дела? Данзас недовольно фыркает, в мыслях возражая ему, однако говорит несколько иное. – Если бы. Я к тебе за советом. – Присядь. Пущин освобождает гостю место за столом, подавая стул, а сам садится по правую руку от него, приготовившись внимательно слушать. На белой скатерти всё ещё лежали бумаги, на которых было видно неаккуратный почерк Ивана Ивановича. Где-то клякса, где-то буквы смазаны, однако ничего из этого не портило смысла текста. Данзас отвлёкся буквально на мгновение, вчитываясь, однако, минуя заинтересованный взгляд друга вернулся к теме их разговора. – В общем, у меня к тебе просьба, несколько... деликатная. Пущин уже насторожился, складывая аккуратно бумаги с уже высохшими чернилами и убирая перо подальше. – Меня сегодня на бал зовут вечером, и я давно ухаживаю за одной девушкой... Данзас тянул с разговором, будто рассказывал ему что то запретное, однако Пущин его не торопил, не отводил взгляда и слушал внимательно. – Она согласилась пойти со мной, но... Я же танцевать совсем не умею, ты знаешь. У меня ещё с лицея одна нога на другую. Пущин скрестил руки на груди, уже понимая, какая просьба сейчас прозвучит из уст Данзаса. На его лице появился скромная улыбка, однако он пытался сохранять самообладание. – Слушай, может ты, по дружбе, научишь меня там, как ты умеешь? Вальс, мазурку... Данзас сейчас чувствовал себя попрошайкой на улице, и просить лучшего друга научить его танцевать казалось полным абсурдом. Пущин усмехается, стараясь скрыть улыбку и не обидеть ненароком друга. – Серьёзно? Ты не умеешь танцевать вальс? Данзас абсолютно серьёзен, вряд ли он сейчас разделяет хорошее настроение Ивана Ивановича. – Я на балах то раз в жизни бывал, а в армии, знаешь ли, особо не потанцуешь. Улыбка с лица Пущина медленно исчезла. Не стоило ему эту тему затрагивать. В прочем, раз просит – почему бы не помочь? – Ладно, я постараюсь, но ты не думай, что потанцевав впервые за пару часов до бала станешь великим танцором. Это искусство, требующее упорных тренировок. Я научу тебя лишь основам, и как не отдавить ноги бедной девушке. Пущин поднялся со своего места, убирая бумаги уже насовсем и подходя к своей полке, чтобы выбрать нужную пластинку. – Чего сразу бедной то? Видел бы ты её лицо, когда я пригласил её на бал... Было видно, что Данзас полностью собой доволен, а Пущин лишь усмехнулся с какой-то горечью и лёгкой грустью в голосе, наконец находя нужную пластинку. – Давай вставай, у нас времени не так много. Данзас молча встал, ожидая дальнейших указаний, пока Пущин доставал пластинку из бумажной обёртки. – Красивая хоть? Тихо спросил он, упорно делая вид, что чем-то занят. – Ещё какая, взгляд греет как лучи солнца, а волосы как будто языки пламени. Данзас видел, что Пущин спрашивает об этом не из интереса, его явно раздражал тот факт, что офицер нашёл себе подругу на вечер. Пусть и волосы у неё далеко не рыжие, ему нравилось бесить Пущина, до жути нравилось его такое пристальное внимание к его личной жизни. Иван Иванович тем временем закончил с пластинкой и поставил её куда нужно, медленно подходя к Данзасу. Офицер довольно отдалённо знаком с вальсом, и потому не знал, куда деть руки и какую позу принять. Пущин руководил им, как марионеткой, говоря, что делать, а иногда даже сам двигал его руки в нужном направлении. – Руку на талию. Ты же с девушкой танцевать будешь, а не со мной. Пущин берёт его за тыльную сторону ладони и кладёт его руку на свою талию. – Давай, это не так сложно. Под спокойную мелодию и тихий счёт «раз, два, три» Пущина, Данзас старался двигаться максимально аккуратно, чтобы не запнуться, не упасть и не наступить на ногу своему партнёру. А в мыслях всё одно, как ему не облажаться перед ней. Хотя это, скорее, вторичное. Сейчас его больше волновал тот факт, что его рука лежит на талии Пущина, а тот не выражает ни капли протеста или недовольства. Его взгляд направлен в пустоту, он танцует так уверенно и легко, при этом ещё и ведёт за собой Данзаса. Танцует он безупречно, даже слишком. Раньше в вальсе Данзас и десяти секунд не мог протянуть, а с ним всё ощущается так легко и непринужденно, как будто они танцуют просто ради забавы. – А ты говорил, что танцевать не умеешь. Пущин вывел его из размышлений, и в этот момент тот, кто учил его искусству танца сам спотыкается и едва не падает, однако рука, всё это время лежавшая на его талии предотвращает громкое падение. – Осторожно. Они смотрят друг на друга в недоумении, пока мелодия продолжает играть. В конце концов, Данзас расплывается в улыбке, подхватывая Пущина и ставя на ноги. Теперь уже он управлял движениями своего хореографа, заставляя его кружиться в просторной зале, словно пушинка на ветру. Данзас и забыл, что, вообще то, не умел никогда танцевать. Он не думал, что делает, а лишь следовал своему сердцу и предчувствию. Ему не нужно было сосредотачиваться на движении ног и рук. Теперь они оба будто стали марионетками, которым не нужно думать, а их движениями управлял кукловод. Рассказать бы Пущину, как он выглядел в этот момент – удивлённые глаза, запутанные движения, слегка приоткрытый от удивления рот. Однако больше он не падал, ведь Данзас оказался на удивление хорошим партнёром. Как бы того не хотелось, но мелодия со временем останавливается, пластинка перестаёт крутиться и в комнате наступает тишина. Данзас делает последнее движение рукой, снова возвращая её на прежнее место – талию Ивана Ивановича. Они вдруг оказываются так близко друг к другу, что Пущин начинает рассматривать его цветные радужки, чтобы хоть как-то отвлечься от волнительных мыслей. Данзас делает то же самое. Однако, поймав момент, когда Пущин совсем ушёл в свои мысли, офицер и сам придаётся импульсивному позыву и приближается лишь на пару сантиметров. Ему хватило и этого незначительного движения, чтобы коснуться его губ. Это казалось так мимолётно и быстро, но чувственно, с благодарностью. Пущина никто никогда так раньше не целовал. Даже дамы, что у него были, ограничивались лишь нежным поцелуем в щёку, оставляя след от помады. А Данзас... С ним всё было не так ещё с лицея. Хоть он и любил развлекаться с дамами, особенно по молодости, да и что греха таить, хвастался всем своими успехами. И Пущина это задевало всегда, без исключений, но что он скажет? Как это, Косте запретить жить молодость так, как ему нравится? Полный абсурд. Пущин ему не жена, не невеста, не мама, и что он может? Только порадоваться его успехам. И объятия Данзаса всегда ощущались по-другому. Всегда были крепче, чем у Саши, нежнее, чувственнее. Будто в эти короткие моменты Пущин попадал в рай, но никогда себе не мог признаться, что Костя являлся для него кем-то особенным, а не просто другом детства. Не успевает он опомниться, как только и видит Данзаса, что в спешке хватает треуголку и захлопывает за собой дверь. И что это было? – Пущин задаётся эти вопросом ещё минут пять, стараясь разобраться в происходящем и чувствуя лишь остывающий поцелуй на своих губах. Но Данзас не возвращается, а квартира наполняется тишиной, только осенний ветер за окном нарушает её. Уже закат, стоило бы прибраться. Бал протекает медленно, словно тягучая, горячая карамель. Танцоры в зале сменяются один за другим, оркестр играет, гости болтают, а Данзас опрокидывает уже третий бокал шампанского, стараясь набраться смелости и пригласить наконец эту девушку на бал. Она лишь смеется в компании своих подруг, скрывшись за белым веером и изредка бросает взгляд на офицера, игриво хихикая. Она только ждёт его приглашения на танец. «Сейчас. Вот сейчас. Прямо сейчас и пойду» Думает он, однако мелодии меняются одна за другой, содержание алкоголя в организме повышается, перед глазами всё плывёт, а смелости так и не прибавляется. В голове только танец с Пущиным. Получится ли с ней так же легко, как с ним? Вряд ли. Парадный китель ужасно душит, мешая вздохнуть полной грудью. От жара в зале становится ещё хуже. Не может это продолжаться весь вечер. Нельзя подвести девушку и разбить ей сердце. Данзас делает решительный шаг вперёд, но, словно волею судьбы спотыкается о свою же ногу, едва не падая барышне в ноги и тем самым обращая на себя внимание толпы. Нет, так больше не может продолжаться. Он только опозорится, если решит здесь остаться. Встав ровно и поправив галстук, Данзас уходит в направлении выхода, а девушка бросается за ним. Стоит ему ступить на первую ступень, как женский, дрожащий от волнения голос окликает его. – Куда же вы? Так и не пригласите меня? Данзас замирает на мгновение, стоя спиной к девушке, что он только творит? Нельзя так вести себя с дамой. Он всё же поворачивается к ней, едва не падая назад. – Примите мои глубочайшие извинения, мадам, мне стало вдруг так дурно. Боюсь, я только опорочу вашу честь, если попытаюсь танцевать с вами. Я виноват, что пригласил вас на бал, но не могу больше выносить этого. Мне стоило сказать вам сразу – моё сердце принадлежит другом... Данзас вдруг запнулся, переводя дыхание. Он и сам не понял, почему вдруг употребил это слово в мужском роде. Видимо потому, что его мысли весь вечер занимал юноша с рыжими волосами. – Моё сердце принадлежит другой, и я не смею более вас задерживать. Надеюсь, вы найдёте мне достойную замену. Прощайте. Глаза девушки наполнились слезами. Данзас не желал больше видеть ни её, ни это место, а потому поспешно удалился. Шагая по улице, всё ещё парадно и слишком официально одетый он решил зайти в один из самых близких на данный момент кабаков. Данзас и без того видел своё окружение довольно смутно, да и ходил явно не по прямой, но тем не менее, обзавёлся ещё одной бутылкой коньяка, которую решил выпить, сидя на лавке у какого-то, мало ему знакомого здания. И что только с ним случилось? Почему вдруг в его сердце зародились сомнения? Был бы здесь Саша – ни за что не поверил бы, что Данзас побоялся подойти к девушке, которую сам же и пригласил. А что с ним сейчас? Как ему в Южной ссылке? Хотелось бы ему знать, что всё хорошо. Но кто заменит ему Пушкина? Они всегда и везде были втроём. Пущин, Пушкин и Данзас. А что Пущин? Что сейчас с ним? Офицер вдруг невольно вспомнил о той глупости, которую сотворил, когда их танец закончился. Может, у него лихорадка или жар? По-другому эти действия объяснить он никак не мог. И ведь даже не попрощался, не поинтересовался, как Пущин чувствует себя. Хотя, после такого он и сам вряд ли захочет говорить с ним. Неправильно это всё. – Костя? Ты разве не на балу должен быть? Подняв взгляд, Данзас увидел в свете фонаря размытый силуэт Пущина, стоящего в своём любимом цилиндре и плаще, держащего в руках трость. – А ты в такое время? Разве не дома должен спать? Спросил язвительно Данзас, устраиваясь на лавке поудобнее и делая очередной глоток коньяка. По его голосу Пущин смог догадаться, что вот так вот пьёт в одиночестве он уже давно. – Сколько ты выпил? Рука в тёмной перчатке обхватывает бутылку и Ивану удаётся выхватить её из рук друга. Данзас и не старается забрать, хватит с него на сегодня. – Я не считаю. Пущин сел рядом с ним на лавку, поставив бутылку подальше, а трость перед собой. Некоторое время между ними царила тишина, нарушаемая только изредка проезжающими мимо каретами и проходящими пьяницами. – Как потанцевали? Спросил его тихо Пущин, и какое-то время оставался без ответа. – Никак. Я оттуда ушёл. – Что значит "ушёл"? – То и значит. Не могу я с ней танцевать. – Это почему же? – Потому что не люблю. – А со мной? Фраза Пущина так и осталась проигнорирована. Данзас, может и не хотел ему отвечать, а может просто настолько много выпил, что уснул прямо на лавке. – А ты думал, почему я ей отказал? Данзас усмехнулся, меняя позу и отворачиваясь от Пущина. Он сейчас не планировал задушевных разговоров или выяснения отношений. Только не сейчас. – А впрочем, знаешь... Данзас всё же поворачивается к нему, встречая своими затуманенными алкоголем глазами его светлые, нежные, даже в темноте заметные радужки. – Люблю я тебя, Ваня. Он вдруг потянулся к нему, будто готовый на самые пошлые действия, которые только можно было представить, однако рука, вдруг коснувшаяся его груди остановила его. – Костя, все же смотрят. Смутило Данзаса явно не это действие, а скорее то, что Пущина волновало лишь то,что все смотрят. Офицер замер на мгновение, а после снова отстранился и замолчал. Будто всего, что произошло только что и вовсе не было. – Пойдём. Ты уже достаточно выпил. Пущин встаёт, подавая руку Данзасу, однако тот остаётся сидеть в той же позе, игнорируя друга. – Кость, прекращай капризничать. Уже темно, все спать ложатся, а ты сидишь тут один. – А тебе что? Жалко стало? – Именно так. Пойдём. Пущин всё же уговаривает его подняться и пойти за ним. И пока они прошли всего пару переулков до квартиры Пущина – Данзас собрал все кочки, ямы и все до единого столбы. Ваня только успевал хватать его за руку, чтобы он не врезался в стену или его не затоптали лошади. Наконец тепло квартиры обдало пьяную голову Данзаса жаром, что будто заставило слегка протрезветь. Мир вокруг был больше не так сильно затуманен, и он даже смог разглядеть черты лица Пущина. Иван Иванович тем временем снимал цилиндр и плащ, предлагая и Данзасу свою помощь, чтобы снять удушающий парадный китель и галстук. Костя в ответ лишь что то неразборчиво промычал, а Ваня и без слов понял, что тот согласен. Медленно и нежно стягивая с него белоснежную ткань, Пущин следом развязал и галстук. Он выполнял это с такой заботой и аккуратностью, как будто эти одежды могли рассыпаться в его руках от лишнего движения. – Без этого всего тебе даже лучше. Не привык Ваня видеть его таким... официальным. Всё равно его наряд был противоположен характеру и поведению. Данзас нагло прошёлся по комнате, проходя в просторную залу и садясь за стол, прямо в то кресло, в котором сидел Пущин, когда работал. Его глаза едва не смыкаются, однако мелодичный голос Вани, напевающий ту мелодию, под которую они танцевали мгновенно приводил в чувства. – Может, хочешь чаю? – Хватит с меня пить. Ваня и не стал настаивать. Только присел в кресло, стоящее неподалёку и стал пристально наблюдать за ним. Костя был таким... прекрасным. Даже выпив почти полностью бутылку коньяка он казался Пущину таким идеальным и элегантным. Данзас только расстегнул верхние пуговицы рубашки, доставая из кармана спичку и чиркая ей пару раз, чтобы зажечь свечу, стоящую на столе рядом с местом, где теперь сидел Пущин. Костя встал со своего места и по-хозяйски прошёл к полке, у которой Пущин стоял, кажется, совсем недавно. Его пальцы прошлись по цветным обёрткам аккуратно выставленных в ряд пластинок. Костя достал каждую по очереди и прочитал на них надписи на французском. – Что ты ищешь, Кость? Спросил тихо Пущин, едва касаясь его предплечья своей ладонью. – Мелодию ищу. – Зачем? – А сам как думаешь? Пущин не ответил, уже понимая, к чему всё идёт. Наверное, он даже не против станцевать ещё раз, но что если всё закончится тем же, чем в прошлый раз? Костя пьян, и вряд ли вспомнит это с утра, а Пущину не нужны были эти мысли. Данзас уже нашёл ту самую мелодию, которую Ваня почему-то старательно спрятал за всеми остальными. Пластинка начала крутиться, а мелодия звучать. – Пойдём. Данзас подал ему руку, призывая подняться. – Костя, перестань, ты не понимаешь, что делаешь. – А ты понимаешь? Пущин смотрит на него, смотрит слишком долго. Точно ли он пьян, или притворяется, чтобы о нём позаботились? В прочем, неважно. Во всяком случае, пока Пущин не выполнит его условий – Данзас не успокоится, Ваня слишком хорошо знал его, чтобы тратить время на отговорки. Взяв его за руку, он поднялся и прошёл вслед за ним в центр зала. Ваня всё ещё шептал «раз, два, три», пока Костя и сам отлично справлялся с задачей ведущего. Пущин мог и вовсе расслабиться и не делать ничего – Данзас возьмёт на себя этот танец. И как человек с таким высоким содержанием алкоголя в крови может так плавно двигаться? почти как по струнке. Но его прикосновения... они стали другими. Рука Данзаса, как и днём лежала на талии Пущина, но не была такой напряжённой. Его дыхание с явным запахом дорогого коньяка было более размеренным, и Костя больше не следил за своими ногами и руками так же пристально, как до этого. Всё это стало вдруг так легко и позволило Пущину забыть о том, что они лишь друзья. Пусть даже в эти короткие мгновения, но он сможет коснуться его, как никогда не касался раньше. Провести ладонью по скуле, переместиться с плеча чуть выше – к шее. И Данзас не заметит этого, а может быть даже и позволит Пущину коснуться его так, как никогда прежде. Ваня никогда этого не узнает, точно, никогда. Мелодия будто стала даже короче, чем была. Она закончилась так быстро, словно не играла вовсе. Ваня хотел было отстраниться, сесть на своё место и снова забыться в мыслях, однако стоило ему сделать шаг назад, как Данзас притянул его к себе даже с большей силой, чем держал до этого. Их лица были в паре сантиметров друг от друга, как и тогда. В полной тишине можно было услышать частое сердцебиение Вани, его сбивчивое дыхание, даже то, как он медленно старается освободиться из оков сильных рук, но Данзас не позволяет, прижимая его снова. – Костя, что ты... Пущин не успевает сделать ничего, даже осознать происходящее, как губы Данзаса вновь касаются его. Тёплые, влажные, с горьким привкусом спиртного. И Ваня хочет отстраниться, это не должно продолжаться, это неправильно. Может, только поэтому раз за разом старается освободиться, только потому, что ему это всё кажется неправильным. Им нельзя продолжать, нельзя увлекаться, это слишком опасно для них обоих, а для Кости тем более. Повезёт ещё, если его просто разжалуют. Однако Пущин не мог отрицать, что его поцелуй казался ему нежным. Такое тепло и забота исходили от него, что никакая женщина на свете не смогла бы дать ему то же самое. Данзас всё же отстранился, теперь обнимая его обеими руками и зарываясь в волосы пальцами. Его кудри, такие мягкие и шелковистые он не мог сравнить ни с чем. Неизвестно сколько они так стояли, ведь оба потеряли счёт времени в этой тишине. – Костя, что ты творишь? Кажется, расслабленно, но в то же время как то с упрёком спросил его Пущин. – А тебе не нравится? – Какая разница? Ты же понимаешь, что это неправильно. – Ты не возражал. Пущин всё же отстранился, а Данзас и не стал его останавливать. Иван Иванович присел в своё кресло, устремив взгляд куда-то в пустоту. – Мы играем с огнём. Если кто то узнает – нас не то что на виселицу, нас... Пущин запускает руку в волосы, слегка нахмурившись. Мысли хаотично разбросаны в голове, ничего единого не получается выстроить. – А что Саша скажет? – А кто Сашу будет спрашивать? Данзас садится на место у полки с пластинками и засматривается на огонь свечи и медленно плавящийся воск. – Я не обязан ему ничего говорить. А что делать с этим зависит только от тебя. Пущин в очередной раз вздохнул, не веря, что это происходит. И почему вдруг вся ответственность легла именно на него? – Ты умом тронулся. Пущин расстёгивает удушающую рубашку, снова и снова пытаясь привести в порядок мысли и не думать о том... Данзас лишь усмехнулся, наблюдая за его волнением. – Я хотя бы не отрицаю того, чего чувствую. Будь ты против, давно бы вышвырнул меня за дверь. Некоторое время они молчат. Никто из них не знает, что с этим делать, и никто не может предложить хоть какое-то решение, ведь оба ужасно боятся подумать о таком страстном и в то же время нежном чувстве как "любовь" в отношении друг друга. Костя встаёт так неожиданно и резко, что заставляет Пущина вздрогнуть, в очередной раз вырывая его из потока мыслей. Он молча надевает свой китель и небрежно завязывает галстук, словно торопится куда-то поздней ночью. – Куда ты? Робко спросил его Ваня, собираясь уже встать, остановить его, взять за руку, однако в последний момент остановил сам себя. – Домой. Поздно уже. Холодно отвечает ему Данзас, продолжая одеваться. – В такой час? Может, останешься? Данзас вдруг останавливается, будто думает над чем то, заставляя Пущина ждать ответа в режущей слух тишине. – Нет, Вань. И тебе и мне нужно разобраться в себе, подумать. Может, свидимся ещё. Данзас прекрасно понимал, что ещё несколько дней и он уйдёт на службу вновь, а вернётся он оттуда или нет – никому не ведомо. Вернётся ли тем же человеком, или уже другим, целым или не совсем. Как Ваня хочет остановить его, потребовать остаться, не пускать за порог, высказать всё, что думает и чувствует, взять его за руку снова, но нельзя. Нельзя снова погружаться в эту яму эмоций и воспоминаний. Почему всё стало вдруг так сложно? Почему они не могут вести себя так же беззаботно, как в лицее? Не думать, что их кто то осудит. Проводить время наедине, прятаться от Саши снова и снова и прогуливать уроки хореографии. Они не прощаются, ведь сейчас нельзя точно определить, что сказать друг другу, "до встречи" или "прощай". Данзас лишь молча уходит, оставляя Ваню в тишине, только и слышно, как медленно плавится воск и горит свеча. Три мучительных дня пролетают как один. Пущин не спит, не ест, только пишет, пишет, пишет, перечёркивает, сжигает свои же рукописи, на которых выражал свои мысли и чувства, касаемо нависшей над ним проблемы, переслушивает пластинку раз за разом, вальсирует с тенью, желая хоть на мгновение ощутить его прикосновение вновь. Но Данзас больше не приходит, даже голоса его не раздаётся за окном, не слышится тяжёлой походки и громкого смеха. Что с ним сейчас? Они думают об одном и том же? Он тоже поддаётся душевным терзаниям? А может то, что было тогда вечером – всего лишь мимолётное помутнение? Пущин не мог ответить на вопросы, которые сам себе же задавал. Он будто находился в душной, крохотной комнатушке, без солнечного света и воздуха. И только одна весточка от Кости могла бы освободить его от этих оков. Но весточки нет, и будет ли? Сегодня он уходит на службу снова, и Пущин замечает, что прошло столько времени слишком поздно, когда ему приходит письмо от причины его мыслей. Будто разбитое зеркало мир вдруг рушится и Пущин вспоминает, что он вовсе не центр Вселенной, и как бы не было плохо – время идёт, и он его теряет. Письмо не было слишком длинным, но Пущин ощущал все те чувства, что Костя вложил в него, пока писал второпях едва разборчиво. Пущин, если ты читаешь это, значит у нас ещё есть шанс увидеться и расставить все точки. Пока я могу – пишу тебе. Я надеюсь, ты не терзаешь себя и простишь меня за всё, что я натворил. Сегодня мой последний день в Петербурге и совсем скоро меня отправят туда, где я служил ранее. Если я уже не вернусь оттуда – мне бы хотелось увидеть тебя в последний раз. Сердце раз за разом пропускало удары, а глаза бегали по крайней строчке "в последний раз". Неужели, он умирать собрался? Времени осталось слишком мало, не больше часа. Пущин не раздумывая подскакивает и принимается искать свой пиджак. Только бы успеть. Успеть увидеть его в последний раз. Среди толпы офицеров в солдатских шинелях глаза невольно ищут тёмную макушку. Нет, нет, нет. Не мог он уже уехать. Не бывать этому. Пущин нервно оглядывается, вслушивается, стараясь разобрать знакомый голос. Вокруг становится вдруг так громко, что голова идёт кругом. – Ты всё-таки пришёл. На мгновение наступает гробовая тишина, и приводит в чувства Ваню только чужая... нет, уже родная рука на плече. Кажется, Костя стоит совсем близко, с привычной улыбкой и огоньком в глазах, но между ними словно пропасть. Пущин набрасывается на его плечи, обнимая так жадно и крепко, словно они и правда видятся в последний раз. – Жив, родимый. Говорит он шёпотом, никак не отставая от него. Данзас лишь смеётся, обнимая в ответ. – Куда ж я денусь от тебя. Пущин никак не может заставить себя разомкнуть руки и отпустить его наконец. Ноги едва касаются пола, но Костя держит его так же крепко. Оба начинают ощущать недоумевающие взгляды, и как бы не хотелось, приходится отпустить друг друга. – Давай отойдём. Данзас берёт его за руку. Нежно, чувственно, с полной надеждой, что сейчас произойдёт чудо и ему не придётся уезжать, что он сможет провести с Ваней ещё хоть денёк, что они наконец то всё обсудят и он больше не будет прятаться от своих же чувств. Они заходят в тёмное, отдалённое место, где почти никого не бывает и можно скрыться от чужих глаз. – Я скучал. Говорит Костя тихо, стараясь лишний раз не прикасаться к нему, сдержать тот порыв чувств, что он испытал, когда увидел среди серой толпы рыжие волосы и веснушки. – Ты хотел поговорить? Костя отводит взгляд. Он надеялся, что Пущин сам всё скажет, сам начнёт разговор, но он, кажется, совсем закрыл свою душу на замок, подальше от чужих глаз. – Хотел увидеть тебя перед отъездом. Костя молчит, снова и снова стараясь подобрать слова и чтобы в адрес Пущина не вырвалось проклятое "люблю". – Думаю, если не свидимся больше, то... – Ты погибать там собрался? Данзас молчит. Он служит там, где неспокойно и сна почти нет. Неизвестно, что нападет в этот раз, враг или болезнь. – Я не заявляю, что вернусь живым, но не хочу лгать тебе и оставлять в неведении. – Кость, не говори такого. «Если ты не вернёшься – я не переживу» хотел сказать Пущин, но не позволил себе, прикусив язык. – Я хотел выяснить всё наконец, мне нужно знать правду. Может, за это время ты подумал, освежил мысли. Пущин молчит. Для него сказать ему "люблю" словно пытка. Но когда им ещё подвернётся возможность увидеть друг друга живыми? Возможно, на том свете. – Я подумал. Это неправильно, но я не могу отрицать, что люблю. Если мы и правда не увидимся – ты должен знать, что я чувствую это очень давно, но осознание, что это не ребячество пришло буквально на днях. Я не знаю, что делать дальше. Костя смотрит на него с улыбкой, его рука касается щеки и большим пальцем он касается скулы. – Ждать, любимый. Ждать. Он вновь касается его губ своими, мимолётно, словно ничего и не было. – Когда вернусь – станцуем ещё раз. Пущин улыбается. Хотя бы теперь в нём есть надежда, что Костя действительно вернётся. – А танцуете вы, Константин Карлович, весьма неплохо. Окружение вдруг приобрело более яркие краски. Им больше не нужно скрывать от друг друга то, что они хранят уже много лет. Пусть и общество их не примет никогда, но они и не узнают. Не готов народ к этому. – А вы целуетесь. Пущин прокашливается, пока Данзас легко и непринужденно улыбается, уже уходя к толпе. – До встречи, Иван Иванович, буду ждать писем. Уже почти кричит ему Костя, растворяясь в толпе. И Пущин провожал его взглядом, а после думал, что же написать ему первым делом. А Данзас лишь думал о нём, пока был в дороге. А с чего это начиналось? В прочем, уже и не важно. Пусть он и совсем скоро вернётся на службу – любимый, что был с ним всегда, будет ждать его. Это то, в чём Данзас был уверен, покидая Петербург.