Он стал ходить вокруг костра, продолжал настукивать ритмично, звенеть колокольчиками, а я стоял, заворожённо наблюдая за его действиями. Спустя время его движения стали походить на танец, удары становились громче, как и заговоры. Я пытался различить его голос, понять, кто находится под маской, но вряд ли слышал такой хриплый и низкий голос где-то ещё. Заговоры стали походить на мелодию. У меня вдруг закружилась голова, я попятился назад, снова упираясь спиной в бампер милицейского бобика.

Всё, что происходит с ними и происходило, было просто чередой случайностей, (не)удачного стечения обстоятельств, Боков не хотел ехать в Москву, не хотел брать в напарники Козырева, не хотел сближаться с ним, не хотел пить, не хотел ложиться в одну постель. Он весь такой из себя спокойный, внимательный, рассудительный. Всё решает словами, в отличие от Бокова не занимается рукоприкладством, но касается до безумия часто, нежно и долго. Это сводит с ума.

– А вы сильно разозлитесь, если я останусь на подольше? Саша поднял взгляд на Пилецкого, что в этот момент смотрел на него то ли с некоторым сожалением, то ли с желанием выпроводить его поскорее. Всё ещё было трудно распознать то, что он ощущал на самом деле. – Ваше дело, Пушкин. Я-то вас не прогоняю.

– Ай, больно! – Шипит Пушкин, едва не хватая Надзирателя за запястья, с желанием прекратить этот акт заботы и трепета с его стороны – Вы болван, Пушкин, и сами виноваты.

Пушкин всё же замолчал на некоторое время, залюбовавшись снова ровным станом своего преподавателя. Подумать только, они совершенно одни сейчас находятся здесь и никто не может нарушить эту идиллию. Саше хотелось бы подойти ближе, коснуться его предплечья, а руки Пилецкого сложены так, словно он только этого и ждёт. Но не стоило пользоваться его вниманием. Лучше было бы вновь завести непринуждённую беседу.