О прошлом и идиотах.

Адель. Это имя впечаталось в память настолько глубоко, что даже если вытрясти из Габриэля всю душу, оно останется в пустой оболочке, бывшей когда-то его телом. Останется болезненным шрамом, который хоть и затянулся под гнетом времени, но оставил после себя огромный, болящий каждую секунду его жизни рубец. Адель навсегда останется тяжёлым воспоминанием о детстве, о глупости и вере в людей. Со смертью сестры Габриэль похоронил в себе все светлые черты характера, всю мягкость и тепло к окружающему миру. Он попросту закрылся, выкинув ключик от сердца на дно Марианской впадины. В тот сентябрьский вечер, тогда ещё подросток, понял, что как прежде уже никогда не будет. Звонкий смех Адель больше никогда не разобьет мертвую тишину дома, она больше никогда не попросит научить её рисовать, фотографировать, играть на фортепиано. Он остался один. Один в пустой комнате, один в доме, один в жизни. Родители, отношения с которыми никогда нельзя было назвать теплыми или хотя бы близкими окончательно разочаровались в нём, и даже те редкие разговоры, что случались между ними прежде, сошли на нет. По дурости и детской наивности Габриэль пытался найти утешение в друзьях, которые, как он полагал, у него есть, но и тут ждала неудача. Черт знает, что же там наплел Ричард, но за Габриэлем закрепилось не особо гордое прозвище «ссыкло». Да уж, спасибо, очень приятно и очень помогает! Жизнь, казалось, шла под откос. Да почему казалось? Так оно и было, мать вашу дери. Родители упорно молчали, словно игнорируя существование сына, но Габриэль не слепой, он видел злость, ненависть, разочарование и бесконечную боль, скрытую за постоянными делами и безразличии в их взглядах. Габриэль тоже злился. На себя, в первую очередь, на Ричарда, на чертовы железнодорожные пути. «Лучше бы тогда Адель обиделась», — думал он сотни раз. Если бы он был чуть благоразумнее и не взял сестру с собой, она была бы жива. Да, обижена, но что самое главное цела. Обида бы прошла, а вот вернуть её к жизни уже невозможно. Каждый раз подходя к школе, Габриэль вспоминал восторг в глазах сестры от мысли, что она тоже окажется в её стенах. Как он ей говорил? Она совсем скоро будет тут учиться? Ага, черт возьми, как же! Адель уже нигде не окажется, кроме гребанной могилы. Похороны Габриэль припоминал смутно, помнил лишь закрытый гроб, в котором покоилось мессиво, когда-то являвшееся его сестрой. Перед глазами все ещё стояла та ужасная картина с мёртвой Адель. Хотя то, что осталось после того, как по ней проехался поезд, тяжело было связать с её именем. Хрупкое детское тельце буквально размазал по путям многотонный состав, пронесшийся почти на полной скорости. Габриэль не раз задумывался: что было бы, если бы Ричард не оттащил его в последнюю секунду? Возможно, ему стоило умереть вместе с сестрой. Мысль о том, как ей было страшно в последние мгновения жизни, была ужаснее, чем зрелище представшее тогда его глазам. Имя сестры утонуло в гудке электропоезда, став последним, что услышала Адель в своей жизни. Габриэль не помнил, как объяснялся с родителями, тогда его трясло так, что он понятия не имел, как же доплелся до дома в таком состоянии. Слова «Адель больше нет» навсегда останутся горечью на языке. Навсегда останутся напоминаем о том, какой же он идиот. Был и есть. Только теперь он уже никому не позволяет приблизиться слишком близко. Первые месяцы, а может и годы — Габриэль потерял счет времени — выдались, мягко говоря, отвратными. Первое время он стойко терпел насмешки от одноклассников, но в один момент чаша терпения переполнилась настолько, что он полез в драку. Первый. Не имея никакого опыта. Побили его тогда знатно, кровоподтеки и синяки сходили добрых две недели, но издевки на какое-то время прекратились. Родители тогда изрядно с ним намучились, водя по психологам и терпя его неподобающий внешний вид. Ну да, взгляните, самый настоящий позор семьи! Погубил сестру и ходит у всех на виду сияя яркими синяками на лице. Сын мечты, честное слово. Как только синяки сошли, Габриэль понял, что лучше не разочаровывать семью ещё больше, хотя казалось бы куда ещё можно стремиться, поэтому стал отвечать лишь на словах, мастерски избегая драк. Тогда-то он и отточил свои безупречные навыки в ругани, услышав которую, его мать непременно бы потеряла сознание. Таких выражений, поди, она в жизни не слышала. Ведь такая приличная семья, а Габриэль огромное грязное пятно на её репутации. Пятно, которое уничтожило самое лучшее, что в ней было — Адель. Адель... Это имя стало благословением и кошмаром. Все воспоминания, связанные с ней, пожалуй, самые счастливы в его жизни. Впервые кто-то так им интересовался, впервые он был кому-то нужен и интересен как личность, как человек, а не как неодушевлённый предмет, существующий лишь для удовлетворения неуемных амбиций. Таким он был для родителей, но для Адель он был лучшим старшим братом. И, пожалуй, худшим. Габриэль каждую ночь просыпался от кошмаров, вздрагивал каждый раз, когда слышал что-то хоть чуточку напоминающее гудок поезда. О, как же он ненавидел поезда. Будь его воля, он взорвал каждый электропоезд своими руками, а пути выкорчевал и уничтожил. Будь проклята железная дорога и все что с ней связанно! Спать стало практически невозможно, не помогали снотворные, прописанные психологом, не помогала усталость. Он мог не спать по несколько дней, полностью погружаясь в учёбу, хоть где-то он чувствовал себя обязанным не разочаровать родителей, раз уж по остальным фронтам он безбожно провалился. Но стоило ему хоть на мгновение погрузиться в сон, как на него накатывали кошмары. Каждый раз все кровавее и изощреннее. И каждый раз он умирал, умирал вместе с Адель, которая гибла все ужаснее и ужаснее в его снах. Вид её тела — личный ад для Габриэля. «На её месте должен был быть я», — настойчиво крутилось в голове. Однажды, совершенно обессилев, Габриэль попытался покончить с этим всем, но в очередной раз в своей жизни провалился. Видимо, таблетки, которые так вдохновлённо впаривал психолог оказались не такими сильнодействующими, как хотелось бы. Но на грани потери сознания, Габриэлю примерещилась Адель, которая грустно глядела на него и качала головой, словно отговаривала совершать непоправимое. И в тот момент Габриэль решил, что будет жить. Уедет от родителей, уедет подальше от дома, где все напоминало о сестре, уедет из города, который теперь он так пламенно ненавидел. Да, поступит как слабак и сбежит, но иначе он не вынесет. Иначе он попросту сойдет с ума. И учеба поглотила его, не оставляя времени на мысли о сестре. Хоть в чем-то был плюс. Но сны каждый раз напоминали о том злосчастном сентябрьском дне, выводя Габриэля из состояния хоть какого-то равновесия. Но он смог. Он справился. Он поступил. Университет в тысяче километров от его дома, где никто не знает человека по имени Габриэль. Там нет ни родителей, ни каких-либо напоминаний об Адель. Родителям, впрочем, на данную новость было наплевать, отец лишь ограничился простым напоминанием, что за столом принято молчать. А мать и вовсе сделала вид, что ничего не услышала. Пожалуй, так даже лучше. Для родителей он умер вместе с Адель, сейчас он лишь головная боль, глупая зверюшка, вечно крутящаяся под ногами и доставляющая проблемы. Грубая речь, плохая репутация, неподобающий вид — где такое видано, чтобы у парня были длинные волосы? В приличных кругах такое недопустимо. Он каждым шагом и вдохом позорил семью. Что-что, но волосы Габриэль любил. Он так ни разу и не постригся с того дня. Где-то в памяти всплыла случайно услышанная фраза, что волосы хранят воспоминания и для Габриэля срезать их было сродне предательству. Предательству самого себя и памяти о лучезарной улыбке Адель. Если он кого-то и позорит, то это уже не его проблемы. Габриэля все устраивает, Габриэлю отлично. А всех недовольных просим проследовать в направлении трёх известных букв. Вырваться из родительского дома ощущалось глотком свежего воздуха. Воспоминания не так сильно давили, не было осуждающих взглядов и гнетущего ощущения одиночества. Да, Габриэль был один в незнакомом городе, но уже не так одинок. Знакомство с Лешей и Элей как-то привело его в чувства. Хоть они и были друзьями, Габриэль старался держать дистанцию, о семье и о себе он почти не рассказывал, но они довольствовались и этим. Лёша с Элей не давили, не требовали выложить всю подноготную, за что Габриэль был им благодарен. Они терпели его откровенно дерьмовый характер, грубость и вечно недовольное лицо. С ними Габриэль начал чувствовать себя дома. Родители, впрочем, забыли о нем стоило покинуть за порог дома, чему Габриэль был крайне рад. Учёба и работа поглотили его с головой и прошлое, казалось, стало отступать. Но потом появился он. Гадкий, мерзкий, назойливый и безбожно тупой полупокер. Он настойчиво лез в жизнь и душу Габриэля, нагло вторгался в его личное пространство, попутно извергая изо рта кучу чуши и мерзких пошлых шуток. Этот гребанный кабель мило улыбнулся и устроил ему нескончаемый ад в виде увольнений с каждой подработки. Дошло до такого абсурда, что его увольняли даже оттуда, где он в принципе не работал. Успокоилась скотина ускоглазая лишь тогда, когда Габриэль устроился работать в его кафе. Но и тут гребанный козел-Калеб смог ему подгадить. На, получай сплошные ночные смены! Забудь на веки вечные, что такое относительно здоровый сон и отдых, ты же у нас железный, Габриэль. Синяки под глазами превратились в черные дыры и единственное, что ощущал Габриэль — бесконечное желание выбить всю дурь из головы этого придурка. А тот словно получал удовольствие, каждый раз придумывая все новую и новую серию издевательств. Последней каплей стало желание узкоглазой твари узнать о нем все, когда тот подвозил его. Все воспоминания разом ударили по памяти, окончательно разбив крупицы самообладания. На улице лил отвратительный ливень, а они, как два идиота, выбежали из машины и сидели под ним на лавочке. Мокрые и измученные. Хотя отвечать за полупокера он не мог, тот выглядел как всегда спокойным и крайне довольным жизнью. — И долго мы ещё тут сидеть собираемся? — Поинтересовался Габриэль, как только морок воспоминаний спал. — Пока ты не расскажешь. — Мечтать не вредно. — С ядом в голосе ответил Габриэль. Что ещё ему сделать? На колени встать? Расцеловать эту скотскую морду и выдать ключи от сердца и квартиры? Ага, как же. Пусть катится к чертям. — Я предпочитаю ставить цели, а не мечтать. — Все с тем же мерзким спокойствием ответил Калеб. — Да насрать мне! — Взорвался Габриэль. Ну конечно, ставить цели он предпочитает, какой молодец! Пусть поставит себе цель отъебаться от него и катится к чертям. — Ты такой черствый. — Голос Калеба так и сочился притворной обидой. — А ты даун конченый. — Констатировал очевидный факт Габриэль. — Мы друг друга стоим, — на лице полудурка появилась ухмылка, на что Габриэль разразился громким: — Фу, блять. — не хватало ему ещё уподобиться хоть в чем-то такому ублюдку. Терпение иссякло в край и Габриэль предпочёл закончить этот акт издевательств над собой. — Я пошел. Меня раздражает одно твое присутствие. — Что не было ложью. Этот мудак ускоглазый настолько измотал Габриэля, что было чудом, что до сих пор он ему не врезал. Стоило Габриэлю встать, как Калеб поднялся за ним и схватил его за руку, да так крепко, что вырваться не представлялось возможным. Сквозь зубы, Габриэль потребовал: — Отпусти, придурок. — Ты знаешь условия. — Я знаю, что ты мудила, который не умеет с людьми общаться. — В голосе Габриэля сквозило отчаяние. И пробивалась бесконечная усталость от этого всего. — Кто бы говорил, а не ты ли грубишь всем направо и налево? Сила, удерживающая руку Габриэля немного ослабла и он наконец смог выдернуть руку из захвата: — А тебя это ебать не должно. Как и моя жизнь в целом. — Не дожидаясь, что ещё вытворит Калеб, Габриэль быстро зашагал вперед. Он не разобрал, что же тот пробубнил себе поднос, но Габриэлю, честно говоря, было все равно. Ничего приятного его мерзкий рот выдать не мог. К черту это всё: и мудака Калеба, и ебанную жизнь. Он слишком устал от этого. И Габриэль ушёл, сам не зная куда, совершенно не разбирая дороги. Главное, он был все дальше и дальше от Калеба.