-107

Саша — постоянный пациент. Он лежал в лечебнице с интервалами, но не особо большими. Сашу привозили в основном с желудком, но что-то было не так. Что-то определенно было не так. Они недоговаривали. Не хотели? А затем стало понятно, почему. А затем — родители сдали сюда с концами. Ну, как, с концами. Это не государственная больничка, чтобы за счет местной хирургии прохлаждаться. Частная клиника Гатчины. Всё уплатили, и так далее. И даже могли домой забирать, но не стали. Конечно, потом он узнал, что такое химическая терапия на самом деле, зачем ему постоянные анализы и нервотрепка, что такое «выживаемость» при опухолях, и что значит настоящая лотерея здоровья. Когда организм просто-напросто выбирает, что полетит следующим в твоём теле? Как говорится: в больном теле здоровый нож. Поножовщина какая-то выходит. Ключевым подводным камнем всегда была печень. Провел по больницам, возвращаясь к этому, буквально всё детство, не адаптировался в юности, и не знал, дотянет ли до взрослой жизни. А ещё он бывший наркоман. Нет, это никак не фраза из разряда «а ещё», поэтому было бы разумным разделить предложение. Но в случае Романова это всё же было «а ещё», ведь он и человеком был не совсем типичным. Со своими заскоками и странностями, но все таким же, как был месяц назад, три года, четыре. Наркология, правда, единственная приветствовала не с распростертыми объятиями. Это Вам не приёмный покой больницы экстренной помощи, или платная палата за тридцать с лишним тысяч в месяц. Там всё серьезно. Врачи мрачные, в масках, соседи по палатам думают, где бы достать ещё и как выбраться, или ничего не думают. Не могут. Саше было страшно там находиться, хотелось плакать и вернуть все назад. Рвать свои волосы и закрывать глаза руками. Бредово звучит, он же практически взрослый. «И сам виноват. Никто же не заставлял пробовать? Никто же не решал за тебя?» Был ли у него шанс на нормальную жизнь вообще? У Саши всегда были здоровые отношения с едой, но когда ты после трехразового питания попадаешь туда, где всем на тебя плевать, то остро ощущаешь нехватку обеда по расписанию. И тем более, какое здоровое питание, когда куришь всякую шваль? Чуть ли не впервые оказался за белыми стенами. Семьи не было. Точнее была, но поселили у родственников, которых в глаза не видел. Он не запомнил даже самых близких, по идее, людей, в хорошем ключе. Его даже не навещали в детстве. Маму заменила санитарка, папу — нарколог в последствии. Не то чтобы Саша особо скучал, но, видя ночью в больнице семьи, ему становилось совсем не жалко детей, которых привезли с переломами и прочими болезнями. Ему было натурально завидно. Он не сирота, не под опекунством. Просто не знает, где находятся те «мама» и «папа». У матери были темные волнистые волосы и голубые глаза. Тонкий высокий голос и странная улыбка, с разочарованным оттенком. Как будто её сын всегда делал что-то не так. А отца не помнил. Совсем. Может, глава семейства ушел из-за него? Это было давно, тот пожил с ними, но в памяти подростка не отложился. Так как сам подростковый период не застал. Саше было десять. И Саша знал, что он — единственный ребенок в семье. Неудачный пробник, можно сказать. А вернее — единственная обуза, тянущая их всех на конфликтное, финансовое и моральное дно. По фамилии звучит грубо, но, вероятно, будет вернее. Хотя язык не извернётся. Саша — высокий, темноволосый. Все удивлялись, какой красавец вырос. С немного впалыми скулами и прямой осанкой, бледноватый. Глаза серые, как небо Петербурга, откуда родом. Честно говоря, Саше всё равно, где лежать. Давно всё равно. Это, конечно, пока он так думает. Его знают как сдержанного и спокойного человека, умеющего продолжить разговор. Но, практически не контактируя с обществом вне с детского возраста, и общаясь только со сменяющимися посетителями детской частной клиники и сопровождающими дело врачами, вряд ли можно трезво оценивать его навыки коммуникации. О трезвости. Хотя бы перевели назад, к желудочникам, когда определили карту и четкий очередной диагноз: непереносимость алкоголя. Поэтому он и останется навсегда зависимым от врачей и больничной койки. Не из-за нового открытия в организме, конечно, а из-за общих проблем. Не повезло, причем очень крупно. Как и всегда.

***

Когда идёшь по утреннему коридору лечебницы, хочется домой. Острое такое, как боли в правом боку, чувство. Как когда сидишь в школе, а руки сами собой сжимают парту, и вроде ни с того ни с сего, и друзья вроде рядом, и урок даже интересный. А мерзко так, рыдать хочется. Хотя нет никакого дома, ждущей семьи, даже верного питомца, сидящего в прихожей, несмотря ни на что, и то нет. Просто хочется подальше отсюда. Будто белые стены не родные. Будто он не знает всю больницу: несколько этажей и подвал, как свои пять пальцев. Тошнит даже от запахов, которые вдыхает больше половины своей небольшой жизни. От людей, от лиц и звуков сирены. От процедурных кабинетов, ординаторской, где ему иногда перепадала дополнительная порция обеда, завтрака или ужина. От всего. Хочется убежать, зарыться в одеяло, сжать колени руками до посинения костяшек и темноты в глазах. И исчезнуть. Но Саша держится и заходит в кабинет на сдачу крови. При виде уколов немного мутит от воспоминаний, настолько, что юноша, будто маленький ребенок, отворачивается, когда игла входит в руку. Он давно не боится, давно не чувствует боли. Последнее время ощущение в руках куда-то делось. Осталось отголосками, напоминаниями, отрывками прошлого. Темного, расширенного и не реагирующего на свет, но благо короткого прошлого. Держится в те моменты, когда кидает взгляд в зеркало с утра после бессонной, проплаканной ночи. Держится, глядя в светло-серые радужки. Но, помимо опухших глаз, вдруг замечает старые шрамы от гематом и инъекций. На шее, руках, иногда, когда приходилось раздеваться, — и на ногах тоже. Он плохо помнил только наркологию. Хотя она никуда не делась из памяти. Подтверждением этому служили транквилизаторы и капельницы, отпечатавшиеся клеймом в сгибах локтей. Просто в случаях с психикой в паровых ситуациях та любит расщепляться: случилось что-то, пошатнувшее её, и на тебе — ты уже плохо помнишь часть. Или наоборот слишком ярко.

***

— Всё, Романов, держи и не отпускай. Хотя ты, вероятно, сам знаешь. — Темноволосый кидает взгляд усталых глаз, не видевших сна вторые сутки, на санитарку. У той собранные под шапочку светлые волосы и форма с рисунками из какого-то советского мультика, который Саша, девять из десяти, не смотрел. Он знает лекарства и многие болезни, отличает снотворные по запаху и может вслепую наводить чай, знает каждый угол родной больницы наизусть. А ещё находит себе занятия, дабы отвлечься от навязчивых, давящих откуда-то сверху, мыслей. «Когда это кончится?», «Я уже им не нужен?», «Мама ещё приедет?» Это звучало наивно. Но даже банальная просьба занять себя чем-нибудь. Например, предложить помощь санитарам с готовкой, переносом каких-либо вещей или перестиланием белья. Последнее было всегда. Его в целом тут любили. А ещё безумно хотел ни о чем не думать. Начиная с бессонных ночей в детстве и заканчивая процедурами. Сейчас практически везде ходит один, даже мимо инструкций или нужных кабинетов. Последнее, конечно же, специально. Иногда забегает посидеть к медсестрам или в ординаторскую, пользуется популярностью в общении у студентов. Ему нравится слушать обо всем на свете! Литература, писатели, комиксы, новые фильмы, мода, Европа, архитектура города, нововведения в законах или приложениях. Только не о лекарствах и медицине. А ситуации умеет оценивать лишь по «десятибалльной» шкале. Думаю, такие сравнения тут будут часто. Катались в скорой? Вас просили назвать, на сколько из десяти Вы оцениваете свое состояние? Оценка степени боли, проще говоря, а десять — смертельно. Вот, я об этом. — Знаю, хорошо, спасибо. — Саша выходит из кабинета. Реплики звучат лаконично и отдают утренней прохладой. Окно, заклеенное белой пленкой, приоткрыто, что дает воздуху проникать в помещение. Романов. Пациент детской седьмой больницы. Сто седьмая карточка. Он идёт по коридору, снова обтирая левой рукой стену, а правую держа в сгибе. Наверное, с коммуникацией и правда все-таки не очень, возвращаясь к этой теме. Хотя того тянет к людям и обычной жизни. Тянуло, по крайней мере. Из постоянного окружения у Александра только пятидесятилетняя уборщица на ночном дежурстве, с которой они познакомились, когда ему, после того, как приспичило, расхотелось спать. И ещё одна девушка… Позднее об этом. Хотя очередное «потом» он не вынесет. В целом, уже не жалко. Слушать байки из счастливой молодости той женщины, а затем тяжелый вздох и «Жаль, у тебя такого не было. Ну, наверстаешь ещё! И девчонка будет, и друзья, и всё у тебя будет», было уже как-то не больно или обидно, а скорее тяжело. С улыбкой, но без надежды. Как мысли, когда смотришь в тест и понимаешь, что можешь написать лишь свое имя. Расписываешься наугад и сдаешь с чувством свободы в груди. Ну, как там говорится? Если написать весь экзамен наобум — половина будет верной. Будто не получишь «неуд». Будто бы где-то наверху, (Саша не очень и верил, если честно), расписались так на бумажке «Александр Романов». Или на бумажке «107»? Или как будто вы сидите с друзьями, и, напившись, рассуждаете о будущем. И вот Вам вновь шесть лет. А мать с рюмкой чего-то темного и дурно пахнущего, «для взрослых», обещает Вам весь мир. Но потом. Темноволосый, засыпая после сдачи крови на жестком больничном матрасе, до сих пор погружается в мысли, что всё у него будет. Будет любовь, друзья, спокойная жизнь. Каждый день. Каждый гребаный больничный день, сопровождаемый четырехразовым питанием и кефиром на ночь. Сопровождаемый новыми пациентами или выписывающимися. Сопровождаемый странными взглядами окружающих и нормальных людей, когда Романов идёт по корпусу больницы, который является поликлиникой, а не круглосуточным диспансером. Сопровождаемый иногда вопросом: «Вы из хирургии?», который могут задать, пока стоишь в очереди на УЗИ или прочее. Жаль, что здоровье изначально подписало где-то контракт о несчастливой юности и запамятованном кляксами слёз детстве. Знать бы, кто она — судьба. Саша бы плюнул ей в лицо.