-107

Глаза щурятся от света экрана. Да, он не так часто пользуется мобильником, но любит читать электронные книги. Сам телефон старой модели, такой стоит от силы тысячи три. Но слабый файловый проводник и поисковик вроде тянет. Юноша уже не помнит, что читает. Кажется, какой-то рассказ от гробовщика, описывающий самые жуткие дела практики, который перестал ощущаться таковым ещё в начале. Это неважно, главное — отвлекает от слёз, навязчиво заполняющих светлые глаза. Вспоминает о том, как ему было четырнадцать, и мать, в один из единственных моментов её явления в больницу, пообещала ему, что обязательно уладит проблемы с работой и отцом, и они вместе смогут жить счастливо. Выглядела она плачевно, но не будто сейчас разрыдается, а с запахом перегара и несбыточных надежд.

***

Саше тогда было тепло, как никогда. На ноль из десяти баллов по шкале боли, хотя какой-то из внутренних органов будто проткнули чем-то безжалостно острым. А затем он перевел взгляд на медицинскую сестру, темноволосую, кажется, стажерку. Которая, рассказывая родителям о причинах проблем Романова, единственная выглядела так, будто сейчас заревет. Но еще более одиноко и страшно стало в тот момент, когда он глянул на мать и не увидел в её глазах ничего. Ни страха, ни слез, ни оправданий её словам. Когда девушка в халате это заметила, то подбежала к нему и начала успокаивать вдруг согнувшегося пополам ребенка, который начал плакать от резкой боли, накрывшей его с головой. Многие в этом возрасте уже курят, гуляют и активно рассуждают на непристойные темы. А он застрял в маленьком мирке. Но не в развитии. В слезах, которые проливал, когда цеплялся за рукава врачей, спрашивая, когда же придут родители. Или когда станет хорошо и не больно.

***

И ему обещали. Врали все. Ни капельки не стало хорошо, хотя с того разговора прошло уже около трех лет. Но все дети плачут. Все, и более взрослые, и счастливые, и бывшие героиновые наркоманы. Плачут, обнимая подушку, кутаясь в одеяло. Плачут, слушай крики или успокаивающий шепот любимых родителей. Саша тоже ребенок. Плачет он, чувствуя, как от рук исходит запах больницы. Он давно её постоялец. Давно её часть. Когда же наступит это «потом», о которой с такой жалостью и энтузиазмом говорила уборщица? Темноволосый её давно не видел. Наверное, ушла на пенсию… У него рак печени. Развитие хронического гепатита. Протекал по самому банальному пути, и даже пошел на улучшение. Когда ему было пятнадцать. Вот о чем сказала санитарка матери. Но сейчас все снова вроде пошло на поправку? Так зачем же, после курса химиотерапии, ему снова что-то вкалывают и недавно делали МРТ? Зачем неожиданная серия анализов, биопсия и УЗИ? Поднимаясь с кровати с раскалывающейся головой, он плетётся к раковине, тоскливо стоящей в углу общей палаты. Наверное, если стало хуже, то его переведут в место с более качественным оборудованием. Может, даже в сам Петербург. Сейчас он находился в медицинском центре в Гатчине, а в культурную столицу приезжал только на некоторые процедуры или к врачам. Но последнее время — нет. В целом, седьмую больницу он знал наизусть, и совсем не был уверен в том, что так уж и легко распрощается с белым жилищем. Но ведь он особых изменений не чувствует, значит есть надежда, что все обойдется? Главная санитарка, родом из Казани, обещала, что если всё наладится, его отправят в интернат для особо одаренных деток. Мол, родители всё оплатят. Умываясь ледяной и леденящей почему-то душу, а не руки, водой, парень слышит слова подъема. Не верит. Он лежит в общей палате, которая, вообще, рассчитана на пять человек, но здесь только трое. А ещё девушка, лежащая с ним, начала собирать вещи. Кажется, её выпишут после завтрака. А второй человек — мама с грудным ребенком, наверно, пару месяцев малышу. У него вроде вздут один из органов. Саша даже видел карточку и слышал сплетни интернов о диагнозе. Ничего серьёзного, но их перевели на круглосуточный стационар. Юноше не дали позавтракать. С утра повели на узи брюшной полости, заставив выпить два литра воды. Так делают, чтобы внутренние органы лучше просвечивались, иначе может вообще ничего не показать. К тому, что сказалось выше, приказали идти ещё и натощак. Тоскливо проводив взглядом чай без сахара и пресную овсянку (хирургическое отделение, естественно, было на диетическом питании, а он лежал именно в нём, в палате с заболеваниями желудка и внутренних органов), кучерявый глянул в зеркало. У него, вообще, не так много своей одежды. К счастью, некоторые знакомые врачи забирают иногда стирать его вещи. В целом, знакомых среди персонала в последнее время прибавилось. Все как-то вспомнили о нём… Неожиданно. Эгу льстит, конечно, но странно всё это. Изначально Романова отправили донести вместе с медицинской сестрой анализы в лабораторию, что находилась на первом этаже корпуса поликлиники. Обходить надо было через другой вход, поэтому, любезно дав юноше белый халат и даже разрешив надеть кеды, а не щеголять в тапочках по холодной больнице (прохлада ранней весны чувствовалась), Камалия, отдав ему две коробки, пошла первой. Если подумали, что те принадлежат ей, то нет. Обувь у них была не одного размера, конечно, но работница никогда не говорила об этом пациенту. Естественно, ботинки сорок третьего она не носила. Да и сам подопечный знал это. Но, всё равно, приятно же. Та на прошлое его день рождения купила в подарок, находясь слегка в смятении. Конечно, праздник праздником, но как вручать презенты тому, кто ни разу в жизни не получал ничего «нормального»? Она ещё принесла торт, максимально без сахара. Вроде он был со свежей вишней. С тех пор эта ягода стала у подростка любимой. Как и подарок. Сейчас же, выйдя на ветреную улицу, тот потянулся, неся медицинские пробирки в красных ящичках с крестом. Кама (он всегда звал её по имени-отчеству, чем очень оскорблял девушку, которая только выпустилась и осталась работать тут, в седьмой) шла неспешно, но не оборачиваясь, чтобы не создавалось иллюзии, будто она сомневается в скорости младшего спутника. Сейчас темноволосая была его единственной близкой подругой. Запомнил Александр ту ещё с двумя косичками и в парадном, когда осенью объявляли в медицинском университете тех, кто пройдет интернатуру в центральной частной хирургической клинике Гатчины. Зилант была одной из лучших. Парня даже под её ответственность и подачку директора больницы отпустили на её выпускной, год назад. А после она показала ему Петербург. Там, на самом деле, очень красиво. Город на Неве остался навсегда в сердце мальчишки…

***

«Детство». Романов, облокачиваясь телом на металлические перила около пандуса, ведущего к лаборатории, куда санитарка уже отдаёт чужие анализы, читает надпись на одной из ячеек стенда «результаты диагностик» и грустно усмехается. Он не помнит, что имеется в виду под этим сокращением, но это немного веселит. Если у того и было детство — то это. Да-да, чем-то похожее на слегка покоцанную надпись на одном из небольших ящиков. Постоянные друзья заканчивались и сменялись, не отмечаясь в памяти. И в самом важном, наверное, на всю жизнь, документе — собственной карте болезни, неестественно большой и мрачной, красным цветом в конце написано: «непригоден для армии», «специальная группа физкультуры», «круглосуточный стационар». В разное время, правда, это очень ясно запомнилось. Когда-то это была общая тетрадь с пейзажем моря, которого Александр ни разу не видел. Хотя он всегда хотел посмотреть что-то настолько красивое, как побережье. До Балтийского моря далеко, действительно. И до юга тоже. Но ведь хотелось! Такая глупая, относительно его физического положения, и недосягаемая, относительно материального, мечта. Невозможно. «Камалия Мухаммадовна, почему я заново сдаю все обследования? Я же шёл на поправку?» — Хотелось говорить и говорить, спрашивать. Саша знает, что начал бы сбиваться и тараторить, потому что когда волновался, речь нарушалась. Не критично, конечно, но все детство и так слегка картавил. Зилант рассказывала, что когда ее пациент плакал — начинал ещё больше заикаться, и половину произносил нечленораздельно, вообще не разобрать. Может, и к лучшему, что не помнит? Вместо желанного, кудрявый просит у девушки резинку для волос и заплетает небольшой хвост. Те у него чуть ниже подбородка, не особо здоровые, ломкие, но издалека смотрятся красиво. А в детстве были волнистее и пышнее. Как-то печально от этого, но приходится смиряться. — Кто вообще ставит УЗИ вместо завтрака? Изверги. Я их... — Романов прерывается, замечая, что обычно оживленная собеседница, которая посмеется даже над непонятно откуда взятыми винтажными (и не совсем) ругательствами, шутками и замечаниями или снами, выслушает и поможет, сейчас выглядит усталой, будто всю ночь делала презентации для университета. Интересно, какие они вообще в медицинском? «Уважаемые студенты, к Вашему вниманию — понос и его симптомы!» Ага, и обязательно на фоне каких-нибудь вырвиглазных тюльпанов. Ну, пусть девушка уже и закончила университет и просто осталась тут работать, а всякие переквалификации никто не отменял. Парень вспоминает, как на одно из восьмых марта, проведенных тут (два года назад, точнее), сорвал ей цветов, тюльпанов, и торжественно вручил вместе с порцией подсахаренного кефира. В общем, флирт элитный. Кама, конечно, узнала, что чудесный подарок был вырван из поддона на подоконнике в кабинете гастроэнтеролога, но промолчала. Зато второй добыт честным трудом! Не зря весь вечер драил тарелки и пронумерованные гранёные стаканы. Хотя умыкнуть целых девять цветков из горшка, не насорить на пол и незаметно вынести их — тоже дело непростое, между прочим. — Камалия Мухамма… — Всё хорошо. — Перебивая пациента, Зилант добродушно улыбнулась, к счастью, как обычно. Может, не так озорно, но все же неплохо. Видимо, та прекрасно предугадывала последующие вопросы юноши, поэтому, закрывая дверь лаборатории, направилась к нему, уводя от ящиков с результатами диагностик в сторону, к выходу с парапета. — Я просто переутомилась. Дочь болеет. Дочь болеет? Конечно, Романов знал, что у помощницы его лечащего врача есть семья: ребенок и возлюбленный. Но она не замужем. На личные темы медсестра никогда не общалась с пациентом… Но про Соню, юного компьютерного гения, уже взявшую золото на олимпиаде по информатике и программированию в Питере, не знать просто не было возможности. Та ещё пару раз приходила с мамой, но Александр видел её только в наушниках и с ноутбуком на коленях. — Ясно… Надеюсь, что Соне полегчает. А Вы чего не взяли больничный? — Черноволосый, ускорив шаг, чтобы во время захода в другой вход не попасть под дождь, приподнимает вверх бровь. Конечно, Камалия всегда ответственно относилась к своей работе. Но вот к своей семье — ещё ответственнее. И, как детский врач, всегда уделяла внимание даже простуде. — Работы много последнее время навалилось. С ней сидит Святослав… — Интересно, какой работы? Почему-то она отвела взгляд, задернув воротник халата вверх, прикрывая шею и подбородок. Стало не по себе от воцарившегося молчания, но никто не спешил его нарушать. Почему все вдруг стали так акцентироваться на Романове? Что, других дел совсем мало? Это всё странно. Слишком много внимания и как-то давит в груди от ощущения, что что-то в поведении их всех не так. Что-то не так…