Легкий след

Господин де Тревиль пребывал в редком для него состоянии растерянности. Он уже собирался принять первого посетителя, когда слуга, появившись на пороге с необычной поспешностью, подал ему письмо, пояснив, что оно передано некой дамой в глубокой вуали. Одна лишь эта деталь заставила капитана мушкетёров нахмуриться: при дворе слишком хорошо знали цену тайнам и маскам. Тем не менее он взял конверт и, едва взглянув на печать, сразу узнал почерк и герб. Письмо действительно принадлежало королеве. Однако содержание его оказалось куда более тревожным, чем можно было ожидать даже от столь высокого отправителя. «Господин де Тревиль, я решилась обратиться к Вам с просьбой оказать мне помощь во благо моих дел, уверенная в Вашей преданной службе, которую Вы не раз мне доказывали, изъявляя своё почтение. Леди, принесшая Вам это письмо, — моя дорогая племянница, герцогиня де Шеврез. Совсем недавно она прибыла в Париж и была представлена при дворе. Однако при известных Вам обстоятельствах господин Кардинал не доверяет моим приближённым и видит в ней изменницу. Я прошу Вас даровать этому несчастному дитя щит, способный укрыть её от невзгод, — плащ мушкетёра, единственное, что ещё способно отпугнуть гвардейцев и приспешников Кардинала. Да ниспошлёт Вам Господь, господин де Тревиль, Своё святое и благое милосердие». Де Тревиль медленно опустил письмо. Он слишком хорошо понимал, какую опасность таит в себе подобная просьба, и вместе с тем не сомневался: отказ был невозможен. Осознавая важность сохранения тайны и истинное положение дамы при дворе, он распорядился немедленно пригласить её к себе и решил принять её лично, не доверяя столь деликатное дело ни одному из своих подчинённых.

***

Кабинет г-на де Тревиля, в который вскоре ввели гостью, был обставлен строго и без излишеств, но со вкусом, свойственным человеку военному и благородному. Тяжёлый дубовый стол, испещрённый следами времени и давних сражений, стоял у окна, выходившего во двор. Над ним висели скрещённые шпаги — немые свидетели былых кампаний, а по обе стороны от них, в простых, но достойных рамах, — портреты короля и королевы. У стен тянулись высокие шкафы с бумагами, оружием и картами. В воздухе витал запах старого дерева, кожи и стали, создавая атмосферу суровой, почти аскетичной торжественности. Гостья села в кресло напротив стола и, выдержав короткую паузу, откинула вуаль. Перед де Тревилем предстала совсем юная леди — почти дитя. Однако в её осанке и манере держаться не было ни малейшего намёка на неуверенность. Каждый жест был точен и выверен, как у дамы, воспитанной при дворе с колыбели. Взгляд её сочетал в себе живость и неожиданную глубину, щёки, слегка тронутые румянцем, ещё сохраняли детскую округлость, придавая её лицу особое очарование. Вздернутый носик и белоснежные зубы, мелькавшие в лёгкой улыбке, смягчали строгие линии. Мраморно-белая кожа отливала нежным розовым, а тонкие, изящные руки безошибочно выдавали высокое происхождение. Разглядывая свою собеседницу, де Тревиль невольно задумался. Неужели это юное создание уже оказалось втянуто в безжалостную паутину придворных интриг — там, где зрелые мужчины теряли головы, честь и жизнь? Что могло побудить или вынудить столь молодую девушку вступить в этот опасный мир? Поток его мыслей прервал мягкий, ровный голос. — Господин де Тревиль, — произнесла она, — благодарю вас за то, что приняли меня без всякого приглашения. Прошу простить столь внезапный визит. Моё имя Анна-Мария де Шеврез. Королева поручила мне передать вам письмо и изложить обстоятельства, в которых я оказалась. Я лишь недавно прибыла в Париж и, к сожалению, не имею здесь ни связей, ни покровителей, способных защитить меня. — Сударыня, — ответил де Тревиль сдержанно, — я искренне предан её величеству и сочту за честь исполнить любую её просьбу. Однако должен признаться, что пока не вполне понимаю, каким образом плащ мушкетёра может послужить вам защитой. Анна-Мария слегка улыбнулась и продолжила: — Два дня назад, возвращаясь из Лувра, я приняла предложение господина де Ла Порта сопроводить меня. Это было неожиданно, ибо моя карета уже ожидала меня, и я велела кучеру возвращаться без меня. Признаюсь, мне показалось, что ехать в компании куда приятнее, чем в одиночестве. На губах де Тревиля мелькнула тень улыбки: сквозь безупречные манеры всё же проглядывала юность и лёгкая наивность. — Однако, — продолжила она уже серьёзнее, — по возвращении домой я с удивлением обнаружила, что карета так и не прибыла. Сначала я не придала этому значения. Но наутро мне сообщили, что кучер всё ещё не вернулся. Я отправила слуг на поиски, и они нашли карету неподалёку от моего дома, на пустыре. Она была в ужасном состоянии, словно её обыскивали в спешке: сиденья разорваны, шторы изрезаны. Кучер был жестоко избит и в бреду твердил лишь одно — что не знает, где находится герцогиня де Шеврез. Она замолчала и внимательно посмотрела на де Тревиля. Тот слушал, не выказывая эмоций; его лицо оставалось непроницаемым, как у человека, привыкшего скрывать свои мысли. Но внимательный взгляд девушки уловил в его глазах тень сомнения и тревоги. — Осмелюсь предположить, — тихо добавила она, — что вам известно, кто при дворе преследует королеву. Её величество опасается, что меня хотят похитить и принудить служить доносчиком. — Итак, — произнёс де Тревиль после паузы, — королева желает укрыть вас под плащом мушкетёра, чтобы вы могли без опасений покидать Лувр? — Именно так, сударь. — В таком случае, — сказал он твёрдо, — я исполню её волю. Всё необходимое будет доставлено вам сегодня же. Наступила тишина. Несмотря на внешнее спокойствие, Анна-Мария почувствовала холодок, исходивший от этого решения — цену подобной защиты она понимала. — Сударь, — горячо воскликнула она, — даю вам слово: если кто-либо посмеет оскорбить меня или короля с королевой, я скрещу с ним шпагу и скорее приму смерть, чем опорочу честь королевских мушкетёров! — Сударыня, — ответил де Тревиль, и в его голосе прозвучала искренняя забота, — ваша жизнь слишком дорога королеве. Прошу вас, не подвергайте её лишней опасности. Он стоял, опираясь ладонью о край стола. Его высокая фигура, прямая осанка и серебро на висках выдавали человека, привыкшего к власти и ответственности. Взгляд его смягчился. Анна-Мария поднялась. Шёлк её платья тихо зашуршал, выдавая волнение, которое она до сих пор тщательно скрывала. — Сударь, — сказала она уже тише, но твёрдо, — прошу вас верить: я не опорочу честь мушкетёров. Плащ, который вы мне доверите, станет для меня обязательством. Я буду носить его с тем же уважением, с каким вы служите королю и королеве. И если мне суждено пострадать, то лишь за их имя — но никогда за собственную слабость. Она подняла глаза. В них не было бравады — лишь искренность и решимость, неожиданная для столь юного лица. Де Тревиль молчал несколько мгновений, затем медленно выпрямился. — Сударыня, — произнёс он иным, более тёплым тоном, — вы говорите как человек, достойный уважения. Признаюсь, вы рассеяли мои сомнения. Королева сделала верный выбор. Он слегка поклонился — жест редкий и исполненный значения. — Плащ мушкетёра будет доставлен вам сегодня же. А пока… будьте осторожны. Париж любит смелых, но ещё больше — беспечных. — Я запомню ваши слова, господин де Тревиль, — ответила Анна-Мария и, исполнив изящный реверанс, вновь накинула вуаль. Они простились. Капитан проводил её до двери и, распахнув её сам, на мгновение задержал взгляд на хрупкой фигуре, словно пытаясь угадать, какую роль уготовила ей судьба.

***

Когда двери кабинета открылись, шум в приёмной оборвался почти мгновенно. Сначала показался сам де Тревиль — прямой, собранный, с выражением лица, которое не позволяло угадать, доволен ли он разговором или, напротив, обеспокоен. За ним следовала она. Та же вуаль, тот же плащ, та же лёгкость движений. Но теперь Атосу показалось, что в её походке появилось нечто новое — неуверенность, едва заметная, словно тень, мелькнувшая на солнце. Или, быть может, это было напряжение, скрытое под внешним спокойствием. Она не смотрела по сторонам. Взгляд её был устремлён вперёд, и всё же Атос был уверен: она видит каждого, кто находится в комнате. Не глазами — чем-то иным, более тонким и внимательным. Господа, сидевшие на скамьях, поднялись почти одновременно. Кто-то поспешно поклонился, кто-то замер, не решаясь сделать ни шага. Шёпот прокатился по приёмной, но ни одно слово не прозвучало достаточно громко, чтобы его можно было разобрать. Атос следил за ней, не отрывая взгляда. Он отметил, как она прошла мимо, не задев никого, будто пространство само расступалось перед ней. В этом не было ни высокомерия, ни кокетства — лишь естественное чувство собственного места, редкое и потому особенно заметное. Она скрылась за дверями, ведущими во двор. Атос подошёл ближе к окну и увидел, как карета уже подана. Паж распахнул дверцу, девушка поднялась внутрь с той же плавной уверенностью, с какой появилась. Шторы сомкнулись, колёса заскрипели, и экипаж тронулся, медленно, а затем всё быстрее, пока не исчез за воротами. Он ещё долго смотрел на пустое место, где только что стояла карета.