Легкий след

Спальня королевы погружалась в полумрак, какой бывает лишь в поздний час, когда дворец уже замирает, но ещё не отдаётся полностью сну. Тяжёлые стены Лувра хранили дневное тепло, и потому воздух был густ и неподвижен, словно насыщенный тайнами, которые шептались здесь веками. Из всех огней в покоях горела лишь одна свеча — высокая, из тонкого белого воска, установленная в массивном серебряном подсвечнике у изголовья кровати. Пламя её дрожало едва заметно, отзываясь на каждый звук, и отбрасывало длинные, мягко колышущиеся тени. Огромная кровать с резным изголовьем возвышалась, как алтарь. Её балдахин, из тяжёлого тёмно-синего бархата, был расшит золотыми лилиями и ниспадал складками, в которых могла бы укрыться не одна тайна. Простыни из тончайшего льна сияли в свете свечи, а подушки, уложенные с почти военной строгостью, источали слабый аромат лаванды. В ногах кровати стояла скамья, обитая шёлком, на которой были небрежно брошены перчатки и тонкая кружевная шаль. По стенам тянулись гобелены — сцены охоты и пасторальные пейзажи, где пастухи и нимфы улыбались вечной, застывшей улыбкой. Между ними поблёскивали золочёные рамы зеркал; в одном из них отражалась свеча, удваивая свой свет и делая комнату чуть менее тёмной, но не менее таинственной. В углу стоял письменный стол из тёмного дерева, инкрустированный перламутром, на нём — чернильница, гусиные перья и аккуратно сложенные листы бумаги, словно ожидавшие часа, когда на них лягут строки, способные изменить судьбы. Королева сидела на краю кровати, прямая, но усталая. Её платье было расстёгнуто до половины, корсет ослаблен, и это уже говорило о позднем часе и относительной безопасности покоев. Волосы были убраны просто, без дневных украшений, и лишь тонкая цепочка с крестиком поблёскивала на груди. Лицо её, обычно спокойное и величественное, теперь казалось напряжённым; в глазах отражался не только огонь свечи, но и тревога, которую она не могла позволить себе показать днём. Она прислушивалась. Лувр редко бывал по-настоящему тих. Даже ночью где-то шуршали шаги стражи, скрипели двери, доносился далёкий кашель или шёпот. Но сейчас королеве казалось, что тишина слишком плотна, слишком внимательна. Она чуть наклонила голову, словно пытаясь уловить не звук, а само намерение. И именно в этот миг дверь, скрытая в тени за тяжёлой портьерой, едва заметно шевельнулась. Королева вздрогнула. Рука её инстинктивно сжала край покрывала, дыхание на мгновение замерло. Дверь открывалась так медленно и осторожно, что это движение можно было принять за игру света и тени. Но нет — в проёме возникла фигура. Она была одета в голубой плащ мушкетёра, тёмный от ночи, но всё же различимый. Плащ скользнул внутрь, почти не шурша, за ним — стройная фигура в камзоле. Дверь закрылась столь же тихо, как и открылась, и незнакомец замер, словно сливаясь с полумраком. — Кто там? — прошептала королева, и в её голосе, несмотря на попытку сохранить спокойствие, прозвучала острая нота страха. Фигура сделала шаг вперёд, и пламя свечи дрогнуло, осветив край лица, усы, слишком аккуратные и ровные. В следующий миг плащ был откинут, шляпа снята, и королева выдохнула — почти беззвучно, но с таким облегчением, что плечи её слегка опустились. — Анна-Мария… — прошептала она. — Боже мой, дитя, ты напугала меня до смерти. Юная герцогиня де Шеврез, ещё мгновение назад — тень в мушкетёрском облачении, теперь улыбнулась и слегка склонила голову. Приклеенные усы в сочетании с нежными чертами лица создавали странное впечатление, и это не ускользнуло от взгляда королевы. — Простите, Ваше Величество, — тихо сказала она. — Я старалась быть осторожной. — Осторожной? — королева позволила себе слабую улыбку. — Ты была тише кошки. Скажи, тебя никто не видел? Анна-Мария покачала головой. — Коридоры были пусты. Я выждала, пока сменится караул, и прошла, когда даже эхо боялось отозваться. Я была тенью, как вы и велели. Королева кивнула, но в глазах её мелькнула тень горечи. — И подумать только, — сказала она, — что племяннице королевы Франции приходится красться по собственному дворцу, как воровке. — Она вдруг рассмеялась тихо, почти беззвучно, и взгляд её снова остановился на лице девушки. — Эти усы… — добавила она, с искренним, почти детским весельем. — Они держатся? Анна-Мария машинально коснулась верхней губы. — Вроде да, — ответила она с серьёзностью, которая только усилила комизм ситуации. — Ты выглядишь так решительно, — продолжала королева, — что я почти готова поверить: передо мной настоящий мушкетёр. Бедное дитя… — голос её смягчился. — Бедное, храброе дитя. Ты не должна была бы так рисковать. Она поднялась и подошла к девушке, взяв её за руки. В свете свечи было видно, насколько Анна-Мария юна: гладкая кожа, живые глаза, в которых отражалась и решимость, и усталость. Под маской смелости скрывалась напряжённость, которую она не позволяла себе показать никому, кроме этой комнаты. — Если бы не кардинал, — с горечью сказала королева, — ты бы сейчас ехала домой в карете, под охраной, с открытым лицом. А вместо этого… — она развела руками. — Он следит. Он вынюхивает. И я боюсь, что однажды он решит, что похищение — лучший способ добиться своего. Анна-Мария сжала губы. — Я справлюсь, — сказала она твёрдо. — Пока вы нуждаетесь во мне — я буду рядом. Королева хотела ответить, но вдруг насторожилась. Её взгляд метнулся к двери. — Тише, — прошептала она. — Мне показалось… — Она замерла, прислушиваясь. Где-то далеко, за стенами покоев, будто бы скользнул шорох. Может быть, всего лишь шаг стражника. А может — нечто иное. — Хватит болтать. Время не на нашей стороне. Она отстранилась и быстро направилась к письменному столу. Движения её стали быстрыми, почти резкими. Она села, придвинула к себе лист бумаги, обмакнула перо в чернила. Свеча теперь освещала её профиль — сосредоточенный, решительный. Перо заскользило по бумаге. Строки рождались быстро, без колебаний, словно давно были продуманы. Анна-Мария стояла неподвижно, уважая молчание, и лишь наблюдала, как слова, ей неизвестные, складываются в нечто важное и опасное. Наконец королева отложила перо, сложила лист и запечатала его воском, прижав печать с такой силой, словно хотела скрепить не только бумагу, но и саму судьбу. Она поднялась и подошла к герцогине. — Это нужно передать господину де ла Порту, — сказала она тихо, но твёрдо. — Лично. Никому больше. И — умоляю тебя — не вскрывай. Анна-Мария приняла письмо обеими руками, словно реликвию, и кивнула. — Я передам, — ответила она. — И не прочту ни слова. Королева задержала взгляд на её лице, затем наклонилась и поцеловала девушку в лоб — жестом нежным и одновременно исполненным тревоги. — Иди, — прошептала она. — И пусть Бог хранит тебя, моя смелая тень. Анна-Мария снова надела шляпу, накинула плащ. На мгновение она замерла, словно хотела сказать что-то ещё, но затем лишь склонила голову и направилась к задней двери. Она исчезла так же тихо, как и появилась. Королева осталась одна. Свеча потрескивала, тени снова легли на стены, и спальня вновь стала просто роскошной комнатой — без свидетелей, без тайных гостей. Но воздух всё ещё хранил присутствие герцогини и ту опасную нить, что тянулась от письма к судьбам многих. Королева медленно опустилась на кровать и закрыла глаза.

***

Таверна «Сосновая шишка», что пряталась в одной из боковых улиц неподалёку от Лувра, в этот вечер была наполнена тем особым шумом, который бывает лишь в Париже: смесью голосов, смеха, звонкого стука кружек, шороха плащей и едва уловимого запаха вина, табака и мокрой шерсти. В очаге трещали поленья, отбрасывая на стены тёплый, неровный свет, и пламя, отражаясь в оловянных кубках, словно множило огонь. За столом у дальней стены сидели четверо. Атос расположился, как всегда, чуть в стороне от общего веселья, выпрямившись на скамье, с кружкой вина в руке. Его лицо, спокойное и собранное, казалось почти отрешённым, но внимательный взгляд не упускал ни слова из беседы. Напротив него, развалившись с тем непринуждённым величием, какое удаётся лишь Портосу, сидел сам владелец самого громкого смеха в компании. Его камзол был расстёгнут ровно настолько, чтобы каждый мог оценить богатство ткани и ширину груди, а тяжёлый перстень на пальце время от времени с громким стуком ударялся о стол, подчёркивая каждое его слово. Арамис, аккуратный и задумчивый, сидел чуть боком, держа кубок обеими руками, словно опасаясь расплескать не вино, а собственные мысли. Его глаза то и дело поднимались к потолку, будто он сверял услышанное с каким-то внутренним, одному ему ведомым кодексом. И, наконец, д’Артаньян. Он сидел чуть напряжённее остальных — не из-за усталости, а из-за той новой ответственности, которая ещё не успела стать привычной. Его камзол был безукоризненно застёгнут, перевязь лежала ровно, но в каждом движении чувствовалась внутренняя настороженность человека, который ещё не до конца осознал, что теперь за его плечами не только собственная шпага. — Ну что ж, лейтенант, — первым нарушил тишину Портос, поднимая кубок. — Признайтесь честно: тяжела ли она, сия золотая ноша? Д’Артаньян усмехнулся, но улыбка вышла сдержанной. — Тяжела, — ответил он, — и не потому, что давит на плечи, а потому что не даёт забыться ни на миг. Раньше я отвечал за себя… теперь и за других. — Вот видите, — заметил Арамис мягко, — ответственность всегда приходит под руку с почестями. Одно без другого не бывает. — Зато как звучит! — воскликнул Портос. — Лейтенант королевских мушкетёров! Чёрт побери, д’Артаньян, ещё недавно вы дрались с нами из-за пустяков, а теперь де Тревиль доверяет вам своих лучших людей! — Лучших, — тихо добавил Атос, не поднимая глаз от бокала. Д’Артаньян благодарно взглянул на него. — Скажу откровенно, друзья, — продолжил он, — иногда мне кажется, будто я всё ещё тот гасконец, который впервые переступил порог Парижа. А иногда… — он на мгновение замолчал, — иногда я боюсь не оправдать доверия. — Вы? — Портос фыркнул. — Да вы рождёны для этого. — Возможно, — ответил д’Артаньян. — Но даже рождённым приходится учиться. Разговор ещё некоторое время кружил вокруг службы, короля, мелких придворных новостей, пока Арамис, словно невзначай, не сменил тему: — К слову о дворе… вы слышали, господа, о даме, что несколько дней назад произвела настоящий переполох у господина де Тревиля? Портос оживился мгновенно. — О, если бы только слышал! Вся таверна гудит! Говорят, она вошла и все замолчали. Даже мушкетёры! — Преувеличивают, — заметил Атос спокойно. — Но вы были там, — тут же подхватил д’Артаньян. — Вы её видели? Атос медленно поставил кубок на стол. — Видел, — ответил он. — Но лица — нет. Оно было скрыто вуалью. — Вот как! — воскликнул Портос. — Значит, тайна! — Однако, — продолжил Атос, — даже под вуалью невозможно было не заметить её… присутствие. Он на мгновение задумался, словно подбирая слова. — Она была невысока ростом, — сказал он наконец, — хрупка, но не так, как бывают хрупки больные. Скорее… как фарфоровая статуэтка, которую легко разбить, но невозможно не заметить. Движения — плавные, почти бесшумные. И главное — она шла так, словно знала: на неё смотрят, но это её не смущает. — И всё это — не показав лица? — уточнил Арамис. — Именно, — кивнул Атос. — В этом и было что-то… тревожащее. — Говорят, — добавил Портос, понизив голос, — де Тревиль сам вышел к ней и увёл в кабинет. Не каждому такая честь. — Значит, дама непростая, — заключил д’Артаньян. Атос ничего не ответил, но в его взгляде мелькнуло нечто задумчивое. Вино в кубках почти закончилось, огонь в очаге начал оседать, и шум в таверне постепенно становился тише — тот особый признак, по которому опытный парижанин безошибочно определял: ночь вступает в свои права. — Господа, — сказал наконец Арамис, — боюсь, уже поздно. — И правда, — согласился Портос, вставая. — Париж ночью бывает не менее опасен, чем поле боя. Друзья накинули плащи и направились к выходу.

***

Париж ночью был совсем иным городом, нежели днём. Стоило лишь выйти из тёплого, шумного чрева таверны, как на мушкетёров обрушилась прохлада — влажная, пропитанная запахами камня, Сены и далёкого дыма. Небо было затянуто тучами, и лишь редкие фонари отбрасывали на мостовую дрожащие пятна света, в которых тени казались гуще и длиннее, чем следовало бы. Четверо шли неторопливо, плечом к плечу, так, как ходят люди, привыкшие доверять друг другу спины. Плащи их тихо шуршали, сапоги уверенно ступали по камням, и в этом ритме было что-то успокаивающее. — Париж никогда не спит, — заметил Портос, оглядываясь. — Он лишь притворяется. — А иногда, — добавил Арамис, — именно в такие часы он показывает своё истинное лицо. Д’Артаньян шёл молча, прислушиваясь к звукам вокруг. Новая должность научила его одному: ночная тишина редко бывает безобидной. Они уже собирались свернуть на улицу, ведущую к их кварталам, когда Атос внезапно остановился. — Слышите? — тихо произнёс он. Звон металла. Не глухой удар, не случайный звук, а отчётливое, напряжённое соприкосновение клинков. За поворотом, куда не дотягивался свет фонаря, слышались тяжёлое дыхание, быстрые шаги и приглушённые выкрики. — Шпаги, — сказал Портос с довольной усмешкой. — И, судя по звуку, не одна. — Вперёд, — коротко приказал д’Артаньян, и в этом слове уже звучал голос лейтенанта. Они свернули за угол — и картина, открывшаяся им, заставила мгновенно забыть о холоде. На узкой улице, стиснутой высокими каменными стенами, один человек в камзоле мушкетёра отбивался сразу от семерых. Все семеро были одеты в чёрное: плащи, надвинутые шляпы, лица скрыты в тени. Они двигались слаженно, стараясь окружить противника, теснили его, вынуждая отступать. Но тот держался. Он был заметно ниже ростом, чем большинство нападавших, и его фигура казалась слишком тонкой для подобной схватки. Однако шпага в его руке мелькала с поразительной быстротой. Он двигался легко, почти стремительно, словно ускользая от ударов, а не принимая их. — Чёрт возьми… — выдохнул Портос. — Да это же один из наших! — И против семерых, — добавил Арамис. — Тем более, — сказал Атос и выхватил шпагу. Секунду спустя четверо мушкетёров ворвались в бой. Первый удар д’Артаньяна был стремителен и точен: его клинок скользнул по рукаву одного из нападавших, заставив того отскочить с проклятием. Портос, с громким смехом, отбросил противника почти играючи, его шпага описала широкую дугу, и один из людей в чёрном рухнул на мостовую, выронив оружие. Арамис действовал иначе — тонко, выверенно. Его движения были почти изящны, словно он танцевал среди врагов, и каждый его выпад находил цель. Атос же… Атос был спокоен. Его удары не были ни поспешны, ни лишены смысла. Он словно заранее знал, куда пойдёт клинок противника, и потому всегда оказывался на шаг впереди. Незнакомый мушкетёр, заметив подмогу, не отступил, но его движения стали увереннее. Он бросил короткий взгляд на пришедших — быстрый, благодарный — и с новой силой ринулся в бой. Звон шпаг наполнил улицу. Каменные стены отражали звук, делая его громче, тревожнее. Один за другим люди в чёрном отступали, кто-то спотыкался, кто-то терял оружие. Наконец, не выдержав напора, последние двое бросились бежать, растворяясь в темноте переулков. Тишина вернулась внезапно. На мостовой остались лишь тяжёлое дыхание, отблески фонаря и несколько брошенных шпаг. — Вы целы, сударь? — первым спросил д’Артаньян, опуская клинок. Незнакомец повернулся к ним. — Более чем, господа, — ответил он и снял шляпу. И тут все четверо замерли. Перед ними стоял юноша — слишком юный для мушкетёра. Его лицо было тонким, почти нежным, с правильными чертами, которые больше подошли бы пажу при дворе, нежели солдату. Большие глаза казались тёмными в ночном свете, ресницы — слишком длинными, а губы — слишком чётко очерченными. — Да это же… — начал Портос и осёкся. — Дитя! Юноша вспыхнул. — Сударь! — воскликнул он высоким, слишком чистым для мужчины голосом. — Если бы я не был обязан вам жизнью, я немедленно вызвал бы вас на дуэль! Портос расхохотался. — Слышали? Даже голос ещё не сломался! Юноша сжал кулаки, явно борясь с желанием сказать что-то резкое, но затем выпрямился и поклонился. — Тем не менее, — произнёс он с подчёркнутой учтивостью, — я бесконечно благодарен вам за помощь. Вы спасли мне жизнь. — Храбрости тебе не занимать, — сказал Атос, внимательно глядя на него. Юноша учтиво поклонился. — Я спешу, господа, — сказал он. — Но прошу назвать ваши имена. Я непременно найду способ отблагодарить вас. Они представились. — Атос. — Портос. — Арамис. — д’Артаньян, лейтенант королевских мушкетёров. Юноша чуть заметно приподнял бровь. — Моё имя… — сказал он после короткой паузы. — Анри, до скорой встречи, господа. Он вновь надел шляпу, шагнул назад и, бросив на них быстрый, странно задумчивый взгляд, растворился в темноте парижских улиц. Некоторое время мушкетёры стояли молча. — Странный мальчик, — наконец сказал Портос. — И слишком храбрый для своего возраста, — добавил Арамис. Атос же смотрел в ту сторону, куда исчез юноша. — Париж полон тайн, — произнёс он тихо. И, не говоря больше ни слова, они разошлись по домам, каждый унося с собой ощущение, что эта ночь была лишь началом чего-то большего.