Легкий след

Анне Марии снился сон. Ей казалось, что она идёт по коридору собственного особняка. Шаг её был лёгок, уверенный, и вместе с тем в этом движении ощущалась настороженность, почти скрытая тревога, как бывает у человека, который знает, что за ним могут наблюдать, но не может указать, откуда исходит опасность. Она была в образе Анри — одежда, плащ мушкетера, шпага у пояса и манера держаться, то постоянное внутреннее напряжение, сопровождающее этот образ. Двери особняка распахнулись перед ней беззвучно, как будто невидимые руки потянули за резные ручки, и она вышла в сад. Снаружи было странно тихо. Тишина была тяжёлая, неподвижная, словно сама природа затаила дыхание, в ней не ощущалось ни легкости, ни спокойствия. Деревья стояли неподвижно, листья не шелохнулись, и даже воздух казался густым. Анна Мария спустилась по великолепной лестнице и сделала несколько шагов. Внезапно из тени могучих деревьев, словно из самой земли, выросли фигуры, облаченные в черные одежды с яркими красными плащами. Гвардейцы. Они появились резко, без звука, без предупреждения, и прежде чем герцогиня успела отступить, их руки уже легли на её локти — крепко, неумолимо, с уверенностью, не оставляющей сомнений в исходе. — Пустите! — вырвалось у неё, и голос её, прозвучавший резко, почти чуждо в этой неподвижной тишине, показался ей самой незнакомым. Она рванулась раз, другой — с силой, с отчаянием, с тем внезапным всплеском энергии, который возникает, когда человек понимает, что ещё мгновение и будет поздно, но хватка не ослабла. Гвардейцы держали её железной хваткой, не предоставляющей возможности побега.  — Отпустите! — повторила она, уже громче, и в этом крике уже звучал страх, который она так редко позволяла себе даже почувствовать. Ответом была тишина. И тогда появился кардинал Ришелье. Он словно возник из самой глубины сада, из той тени, что лежала между деревьями, и шёл к ней медленно, неторопливо, с той спокойной уверенностью, которая принадлежит человеку, не знающему сомнений в своём превосходстве. Лицо его было мягким, даже слишком, улыбка — едва заметная, почти ласковая — тронула его губы, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни явной угрозы, и именно это делало её ещё страшнее. — Анри… — произнёс он тихо, подходя ближе, и голос его звучал так, словно он обращался к старому знакомому. — Или… мне стоит обратиться к вам иначе? Герцогиня замерла. На мгновение в её взгляде мелькнуло нечто, похожее на сомнение, как если бы она сама не знала, кем является в эту секунду. В этот миг раздался шум. Резкий, живой, чуждый этой неподвижной тишине. Звон стали, шаги и голоса звучали все ближе. И прежде чем кто-то успел обернуться, в сад ворвались четверо мушкетеров. Они появились так стремительно, что сама сцена будто ожила, разорвалась, наполнилась движением и светом. Атос, Портос, Арамис и д’Артаньян. Шпаги их блеснули. — Отпустите его! — крикнул д’Артаньян. — Немедленно, тысяча чертей! — добавил Портос, уже готовый броситься вперёд.  Кардинал лишь поднял руку. Жест был лёгким, почти ленивым. Гвардейцы не двинулись, мушкетёры остановились. В этом жесте было нечто большее, чем приказ — непоколебимая уверенность. — Господа, — произнёс кардинал, и голос его прозвучал спокойно, почти дружелюбно, — Вы, как всегда, спешите. Он перевёл взгляд с одного на другого, и, наконец, остановился на Атосе. — Но, боюсь, в этот раз ваша поспешность может сыграть с вами дурную шутку. Вы ведь даже не знаете, кого защищаете!  На мгновение, показавшееся Анне Марие вечностью, наступила тишина. Неспеша, растягивая каждый миг, кардинал подошёл ближе. Рука его поднялась — медленно, почти с изяществом — и коснулась её шляпы. Герцогиня попыталась отстраниться, но крепкие руки гвардейцев её держали. И тогда… Сначала слетела шляпа, следом — парик. Тёмные волосы, наконец освобождённые, рассыпались по её плечам — тяжёлой волной, живой, настоящей, сдерживаемой до этого момента.  Время остановилось. Никто не двигался, никто не говорил. Мушкетёры смотрели на человека, совершенно не знакомого им. Сначала в их глазах отразилось непонимание, затем удивление и только потом осознание. Д’Артаньян отступил на шаг. Портос опустил шпагу, не отрывая взгляда. Арамис медленно покачал головой, словно пытаясь примирить увиденное с тем, что знал. И Атос… Он не отступил, но его взгляд изменился. Это было почти незаметно — едва уловимое движение, тень, прошедшая по лицу. Не гнев, не презрение — разочарование. И именно это было страшнее всего. — Герцогиня… — тихо произнёс кардинал. — Позвольте представить вас вашим защитникам. Анна Мария больше не могла держаться. Слёзы — внезапные, не сдержанные, почти детские — выступили на её глазах. — У меня не было выбора… — прошептала она, и голос её дрогнул. — Я… я должна была… Она смотрела на них на всех по очереди, но дольше всего на него. — Атос… — сорвалось с её губ. И в этом имени было всё — страх, надежда, оправдание, мольба. Ответом была тишина. На мгновение герцогине показалось, что мир для нее обрушился.  Внезапно сон оборвался.

***

Герцогиня проснулась резко. Как будто её вырвали. Как будто кто-то невидимый и весьма настойчивый, вернул её обратно, в реальность, не дав досмотреть, не позволив закончить. Свет яркий, настоящий жестоко хлестнул по глазам. Он исходил от свечей, которые уже успели зажечь.  Гостиная господина де Тревиля, кресло, стол, остывший чай и сам капитан королевских мушкетеров. Он стоял возле кресла, на котором она, по-видимому, заснула, чуть склонившись, и внимательно смотрел на её лицо. — Сударыня? В его голосе была слышна искренняя забота. Анна Мария подняла взгляд. — Всё ли с вами в порядке? — спросил он. Она не сразу ответила. Сон ещё держал её. Еще слишком свежо были образы и взгляды. Она провела рукой по щеке — и почувствовала влагу. Одинокая слеза рассекала ее нежную кожу. — Да… — произнесла она тихо, выпрямляясь. — Всё в порядке. Де Тревиль не поверил сразу, это было видно. — Вы спали неспокойно, — заметил он мягко. — Я вошёл уже несколько минут назад… и не решался вас разбудить. Он сделал паузу. — Вы… что-то бормотали. Анна Мария опустила взгляд. — Это был всего лишь сон, — сказала она, и голос её уже стал твёрже. — Неприятный… но не более того. Де Тревиль ещё некоторое время смотрел на неё, затем кивнул. — В таком случае, я рад, что это лишь сон. Он сделал лёгкий жест в сторону двери. — Карета подана. Если вы готовы, мы можем выдвигаться. Анна Мария подняла взгляд, в котором ещё дрожали последние отблески сна, теперь уже уступавшие место той сдержанной решимости, что всегда возвращалась к ней, едва только реальность требовала присутствия духа. — Я готова, сударь. Голос её прозвучал ровно, без прежней хрупкости, и если в нём и осталось что-то от недавнего потрясения, то лишь как едва уловимая тень, заметная лишь тому, кто умел слушать внимательнее, чем было принято. Господин де Тревиль, человек, привыкший не только к шпаге, но и к тончайшим оттенкам человеческого состояния, не стал задавать лишних вопросов. Он лишь склонил голову, подал ей руку — с той безукоризненной учтивостью, которая никогда не казалась у него ни холодной, ни излишней — и помог подняться. Они двинулись по дому в молчании. Коридоры особняка де Тревиля, освещённые мягким, мерцающим светом свечей, казались длиннее обычного, словно сами стены, обитые тёмным деревом, впитывали их шаги, приглушая каждый звук. На мгновение Анне Марии почудилось, что она вновь идёт по тому самому коридору из сна — с той же настороженностью, с тем же неясным ощущением наблюдения. Она усилием воли отогнала это чувство, сжав пальцы на руке капитана чуть крепче, чем того требовали приличия. Де Тревиль это заметил, но ничего не сказал. Лишь когда они приблизились к выходу, где уже чувствовался холодный вечерний воздух, пробиравшийся сквозь приоткрытые двери, герцогиня мягко, почти незаметно, высвободила свою руку. Де Тревиль едва заметно улыбнулся уголком губ. — Вы правы, сударыня, — тихо произнёс он, не глядя на неё. — Париж любит наблюдать.  — И ещё больше — толковать увиденное, — ответила она, и в голосе её мелькнула лёгкая ирония, впервые за весь вечер. Они вышли во двор. Карета уже ожидала их, тёмная, слабо поблёскивающая лакированными боками в свете фонарей. Лошади нетерпеливо перебирали копытами, выпуская в холодный воздух облачка пара. Кучер, закутанный в плащ, почтительно склонился. Де Тревиль вновь подал руку герцогине и помог ей подняться. Затем, не торопясь, вошёл следом, заняв место напротив. Карета тронулась. Первые мгновения пути прошли в полной тишине. Стук колёс по мостовой, ровный, убаюкивающий, заполнял пространство, и в этом ритме было что-то почти гипнотическое. За окнами проплывали огни, тени, силуэты прохожих, но ни один из них не задерживался в сознании — всё было словно размыто, как воспоминание о чём-то, что уже не имеет значения. Анна Мария сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела в темноту, отражавшуюся в стекле. В этом отражении она видела не столько себя, сколько образ — тот самый, который ещё недавно был Анри, и который теперь, казалось, всё ещё не до конца покинул её. Де Тревиль наблюдал за ней. — Сударыня, — наконец произнёс он негромко, — если этот сон… оставил в вас след, не стоит делать вид, будто его не было. Она медленно повернула к нему голову. — Вы полагаете, что сны заслуживают внимания, сударь? — Иногда, — ответил он, чуть наклоняясь вперёд, — они говорят то, что мы слишком долго не решаемся произнести вслух. Она улыбнулась — едва заметно, но в этой улыбке было больше усталости, чем веселья. — В таком случае, — сказала она, — я предпочту остаться в неведении. Он не стал настаивать. И вновь наступила тишина.  Когда карета въехала во двор её особняка, ночь уже окончательно вступила в свои права. Огни в окнах горели ровно и спокойно, словно дом сам ожидал свою хозяйку. Карета остановилась. На этот раз герцогиня заговорила первой. — Прошу вас, сударь, — произнесла она, чуть склонив голову, — проходите в дом и располагайтесь. Я… задержусь лишь на несколько минут. В её голосе звучала спокойная уверенность человека, который привык, что его слова принимаются без возражений. Де Тревиль кивнул. — Я буду ожидать вас, сударыня. Он вышел из кареты, захлопнул дверцу и, не оглядываясь, направился к парадному входу, где уже спешили навстречу слуги. Карета не осталась на месте. Кучер тронул поводья, и экипаж медленно покатился дальше, в глубину двора, туда, где располагались хозяйственные постройки и где свет был тусклее, а движение — почти незаметным. Остановившись в тени, карета замерла. Анна Мария не стала ждать, пока ей подадут руку. Она сама открыла дверцу, легко, почти бесшумно спрыгнула на землю и направилась к неприметной двери, скрытой в глубине стены. Чёрный вход. Дверь отворилась прежде, чем она успела постучать. На пороге стояла Марианна. — Госпожа! — выдохнула она, и в этом восклицании прозвучало столько облегчения, что оно почти стало укором. — Слава Богу… я уже не знала, что думать… Анна Мария мягко коснулась её руки. — Со мной всё в порядке, Марианна, — сказала она быстро, но ласково. — Однако у нас мало времени. Мне нужно переодеться. — Конечно, сударыня, — засуетилась служанка, отступая в сторону. — Я всё приготовила… на всякий случай… Они быстро прошли по узкому коридору, где пахло воском и свежим бельём, и поднялись по служебной лестнице, скрытой от посторонних глаз. Спальня была освещена ярче, чем остальной дом. На кровати уже было разложено платье — лёгкое, из тончайшего шёлка, переливающегося мягким светом, словно само оно хранило в себе отблеск свечей. Марианна действовала быстро и ловко. Плащ, камзол, перевязь — всё исчезало одно за другим, словно стирая недавний образ, слой за слоем возвращая герцогине её истинный облик. Когда, наконец, тяжёлые тёмные волосы рассыпались по её плечам свободно и естественно, Анна Мария на мгновение закрыла глаза. — Сударыня… — тихо произнесла Марианна, застёгивая последние пуговицы на платье. — Вы уверены… что всё действительно в порядке? Герцогиня открыла глаза. Сонливость и растерянность давно покинули их и лишь ясность и та внутренняя сила, которая позволяла ей идти вперёд, несмотря ни на что, ярко отражались в них.  — Нет, — ответила она спокойно. — Но это не имеет значения. Она бросила последний взгляд в зеркало. Отражение было безупречно. — Господин де Тревиль ждёт, — добавила она. — А я не люблю заставлять ждать тех, кто этого не заслуживает. И, развернувшись, она направилась к двери — уже не скрываясь, не спеша, с той грацией, которая делала её появление событием, где бы она ни находилась.

***

Господина де Тревиля провели в гостиную с той почтительностью, которая рождалась из хорошо усвоенной привычки служить дому, где каждый жест, каждое слово и даже каждая пауза имели своё значение. Двери перед ним раскрылись мягко и бесшумно, и он оказался в помещении, которое с первого же взгляда выдавало характер своей хозяйки гораздо яснее, чем могли бы сделать любые слова. В гостиной роскошь не кричала о себе, она присутствовала во всём — в каждой линии, в каждом отблеске света, в каждом предмете, выбранном не случайно, а с тем безошибочным вкусом, который отличает человека, привыкшего не просто жить в богатстве, но управлять им, как художник управляет красками. Высокие окна были задёрнуты тяжёлыми шторами из глубокого, тёплого бархата цвета тёмного вина, и ткань их ложилась мягкими складками, словно скрывая от постороннего взгляда не только улицу, но и саму жизнь, кипящую за этими стенами. Свет исходил от многочисленных канделябров, расставленных так искусно, что не было ни одного резкого блика, ни одной грубой тени, всё пространство было залито мягким, ровным сиянием, которое ласкало взгляд и делало краски богаче, а формы мягче. Мебель была изящной: кресла с резными спинками, обитыми светлым шёлком, столики на тонких ножках, украшенные инкрустацией, и большой камин, над которым висело зеркало в позолоченной раме, отражавшее огонь свечей так, что казалось, будто их в комнате вдвое больше. На столах стояли вазы с цветами — тщательно подобранные композиции, в которых каждый цветок имел своё место, и от них исходил едва уловимый аромат, тонкий, почти неощутимый, создающий ощущение живого присутствия. И всё же главным было не богатство. Главным было ощущение, что здесь живёт женщина. Это читалось в лёгкости линий, в изяществе деталей, в том, как ткани сочетались между собой, точно дополняя друг друга, в том, как пространство было устроено не для демонстрации, а для жизни, для разговоров, для ожидания, для тех мгновений, когда человек остаётся наедине с собой. Де Тревиль остановился на мгновение, позволяя себе оглядеться, и в его взгляде мелькнуло нечто вроде одобрения. Он был человеком, который ценил порядок и силу, но не был чужд красоте, особенно если она была подчинена разуму. — Сударь, прошу вас, — произнёс один из слуг, указывая на кресло у камина. Де Тревиль кивнул и сел. Едва он устроился, как перед ним на небольшом столике появились блюда и напитки. Всё было подано с той тонкой предусмотрительностью, которая отличает по-настоящему хороший дом: лёгкие закуски — ломтики нежного мяса, тонко нарезанные фрукты, свежий хлеб, ещё хранящий тепло, и вино — не тяжёлое, не насыщенное, а светлое, прозрачное, с едва уловимым ароматом, предназначенное для того, чтобы сопровождать ожидание, не перебивая ни вкуса, ни мысли. Де Тревиль сделал глоток. — У вашей госпожи отменный вкус, — заметил он, обращаясь скорее к самому себе, чем к слуге. Тот склонился. — Сударыня уделяет этому особое внимание, сударь. Капитан мушкетёров слегка усмехнулся. — Это видно. Он откинулся в кресле, но не расслабился полностью. Даже в ожидании он сохранял ту собранность, которая была частью его натуры. Однако время шло, и с каждой минутой в комнате становилось всё тише, словно сама гостиная тоже ждала. И вот, наконец, дверь открылась. Герцогиня вошла без спешки. На ней было платье — лёгкое, почти невесомое, из мягкой ткани, которая струилась при каждом движении, словно подчиняясь дыханию. Оно было достаточно простым, если судить по крою, без излишних украшений, без тяжёлых драгоценностей, которые так любят носить при дворе, и потому могло бы показаться даже домашним, если бы не та изысканная мера, с которой всё в нём было подобрано. Цвет его был светлым, с едва заметным оттенком перламутра, и в свете свечей он мягко переливался, подчёркивая нежность кожи и плавность линий. Талия была обозначена тонко, рукава — лёгкие, свободные, позволявшие движениям оставаться естественными, а волосы, уложенные без чрезмерной строгости, спадали мягкими волнами, придавая её облику ту живость, которая не терпит искусственности. Лицо её было спокойно, но не холодно, в глазах ещё оставалась тень недавних переживаний, однако теперь она была глубоко спрятана, и на первый план выступала уверенность, которая делала её женщиной красивой и той, к которой прислушиваются. Де Тревиль поднялся. — Сударыня, — произнёс он, слегка склоняя голову. — Сударь, — ответила она с мягкой улыбкой, которая выражала ровно столько тепла, сколько позволяли обстоятельства. — Прошу простить меня за задержку. — Я имел честь ожидать в весьма приятной обстановке, — ответил он. — Ваша гостиная располагает к терпению. Она слегка склонила голову, принимая это как должное, но не без лёгкой тени удовлетворения. — В таком случае, — сказала она, делая шаг вперёд, — позвольте не испытывать ваше терпение более. Ужин уже подан, и я буду рада, если вы составите мне компанию. Де Тревиль сделал шаг к ней. — Для меня это честь, сударыня. Он протянул ей руку. Она приняла её и они вместе двинулись к выходу из гостиной.