Легкий след

Рассвет ещё не наступил, но ночь уже утратила свою власть. В той особой предутренней тишине, когда тени становятся мягче, а воздух — холоднее и чище, Анна Мария открыла глаза. Пробуждение её не было внезапным, как у человека, отдохнувшего и готового встретить день, напротив, оно было тяжёлым, почти болезненным, словно сон, в который она погрузилась лишь на короткое время, не принёс ни покоя, ни забвения. Она лежала неподвижно, не сразу осознавая, где находится, и лишь спустя несколько мгновений память, возвращаясь, вновь развернула перед ней события ночи — разговор с кардиналом, тёмные улицы, встречу у ворот Лувра, взгляд Атоса, который она так и не смогла забыть. Она медленно повернулась на спину, взгляд её скользнул по потолку, где слабый свет раннего утра уже начинал размывать тени, и в этом взгляде не было ни растерянности, ни отчаяния — лишь усталость и та напряжённая ясность, которая приходит после бессонной ночи, когда мысли перестают метаться и, напротив, выстраиваются в строгую, почти холодную последовательность. Она плохо спала — это было очевидно не только по тяжести в теле, но и по тому странному ощущению, когда разум, едва пробудившись, уже продолжает то, что не успел закончить ночью. Анна Мария резко села. Она не позволила себе ни одного лишнего мгновения, ни одного уступленного слабости жеста, напротив, в её движении чувствовалась та внутренняя решимость, которая заменяет отдых и делает его ненужным. Холод пола, коснувшийся её босых ног, был почти резким, но она не отступила, не замедлила шага, она направилась к двери, за которой спала Марианна. Анна Мария остановилась у двери лишь на мгновение, словно давая себе время окончательно собраться, затем тихо постучала. — Марианна, — произнесла она негромко, но так, что этот голос нельзя было не услышать. Внутри послышалось движение, сначала неясное, затем более отчётливое. Служанка, разбуженная внезапно, не сразу пришла в себя. — Сударыня?.. — её голос был ещё сонным, но в нём уже звучала привычная внимательность. — Вставай, — сказала герцогиня спокойно. — Нам нужно действовать. Дверь открылась, и Марианна, поспешно накинув платье, отступила, пропуская госпожу внутрь. Лицо её ещё сохраняло следы сна, но взгляд уже был ясным. — Вы не отдыхали… — тихо сказала она, вглядываясь в Анну Марию. Та чуть отвела глаза. — Достаточно, — ответила она коротко, и в этом слове было ясно: разговор об этом не нужен. — Подготовь всё для умывания.  Марианна кивнула и принялась за дело без лишних слов. Движения её были быстрыми, но не суетливыми, и в этой привычной точности чувствовалась не только выучка, но и желание быть полезной именно сейчас, когда это было необходимо. Вода была принесена, полотенца разложены, и Анна Мария подошла к умывальному столу. Она умывалась медленно, но с той сосредоточенностью, которая превращает простое действие в нечто большее, холод воды заставил её вздрогнуть, но вместе с этим принёс ясность, словно смывая остатки ночи, её тревоги и сомнения. Она несколько раз провела руками по лицу, задерживаясь на этом жесте чуть дольше, чем требовалось, будто хотела окончательно отделить себя от той, кем была несколько часов назад. Когда она выпрямилась, лицо её было бледным, но спокойным, в глазах появилась твёрдость. Она обернулась к Марианне. — Слушай внимательно, — сказала она, и голос её стал ниже, собраннее. — Ты сейчас отправишься в особняк. Марианна слегка выпрямилась. — Да, сударыня. — Предупреди слуг… — она чуть помедлила, — чтобы приготовили ужин. — На сколько персон? — спросила Марианна, уже догадываясь, что ответ будет не совсем обычным. — На двоих. Служанка подняла глаза. — На двоих, сударыня? — Да. Пауза, короткая, но насыщенная смыслом. — А вы… — начала Марианна осторожно. Анна Мария сделала шаг к окну, за которым небо начинало светлеть, и некоторое время смотрела туда, словно собирая мысли, прежде чем ответить. — Я пойду к господину де Тревилю, — произнесла она наконец, не оборачиваясь. Марианна едва заметно удивилась. — К капитану королевских мушкетёров? — Да. Она повернулась. — Я приглашу его на ужин. Это будет выглядеть естественно… достаточно естественно, чтобы никто не усомнился. Марианна нахмурилась, пытаясь уловить ход мысли. — И вы… вернётесь вместе? — В его карете, — спокойно ответила герцогиня. Она подошла ближе. — Слушай внимательно, Марианна, — продолжила она, и в голосе её появилась та особая ясность, которая не допускает недоразумений. — Когда карета подъедет к особняку, её поставят там, где обычно оставляют экипажи гостей. В этот момент внимание будет направлено на прибытие… на встречу… на обычные формальности. Она сделала лёгкое движение рукой, словно обозначая ход событий. — И именно тогда я выйду и незаметно проскользну в особняк.  Марианна смотрела на неё, не отрываясь. — Я войду в дом так, как будто была там всё это время, — закончила герцогиня. Пауза. — И шпионы… — тихо сказала Марианна. — Слуги кардинала, — уточнила Анна Мария, — если они наблюдают — а я уверена, что наблюдают, — увидят лишь одно: герцогиня принимает гостя. И ничего более. Марианна медленно кивнула. — Они не смогут доказать обратного. — Именно. А в нашем положении достаточно, чтобы не было доказательств. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была уже не пустой, а наполненной смыслом и предстоящими действиями. — Вы всё продумали, — сказала Марианна, и в её голосе прозвучало не только одобрение, но и лёгкое восхищение. Анна Мария едва заметно улыбнулась — устало, но с оттенком той внутренней силы, которая появляется, когда решение уже принято. Марианна подошла ближе. — А если… — она замялась, — если господин де Тревиль откажется? Анна Мария на мгновение задумалась, и в этот короткий миг в её взгляде мелькнуло нечто иное — почти тень сомнения, но она тут же исчезла. — Он не откажется, — сказала она спокойно. И добавила, чуть мягче: — Я постараюсь, чтобы не отказался. Марианна кивнула. — Тогда я отправлюсь немедленно. Она уже направилась к двери, но остановилась. — Сударыня… — произнесла она тихо. Анна Мария подняла взгляд. — Будьте осторожны. На мгновение в её лице отразилось нечто, что она редко позволяла себе показать — не слабость, но благодарность, почти тёплая. — Спасибо, Марианна, ты тоже, — ответила она. Марианна склонила голову и вышла.

***

Анна Мария ещё некоторое время стояла неподвижно, словно прислушиваясь не к звукам, а к самой себе, к тому внутреннему напряжению, которое, едва возникнув, уже не покидало её ни на мгновение, затем, будто отрезав последние колебания, она решительно направилась к столу. Она взяла рубашку, камзол, перевязь, и одевалась быстро, но не торопливо, с той точностью, которая выдаёт не спешку, а привычку. Каждое движение было отработано, каждая складка ткани ложилась именно так, как нужно, словно этот образ был не создан, а возвращён. Анри. Имя это возникло в её мыслях почти без усилия, и вместе с ним — всё, что оно означало: свободу движения, опасность, необходимость лгать… и встречу. Она опустила взгляд.  Атос. Имя его всплыло так же ясно, как если бы он стоял рядом, и вместе с ним — тот взгляд, спокойный, внимательный, проникающий глубже, чем следовало. — Вы слишком наблюдательны… — прошептала Анна Мария, повторяя собственные слова, сказанные ночью. Она задержала взгляд на своём отражении чуть дольше, чем требовалось, и в этом взгляде мелькнула почти неуловимая тень сомнения — не в умении обмануть других, но в том, удастся ли ей обмануть одного-единственного человека. Она отвернулась почти резко, словно одно это имя могло разрушить весь её замысел. — Довольно, — тихо сказала она, и в этих словах звучала не слабость, а приказ самой себе. И, более не медля, она вышла. Улица встретила её прохладой и той особой свежестью, которая бывает лишь в предрассветный час. Город ещё не проснулся окончательно, но уже начинал жить — где-то скрипнула повозка, где-то хлопнула дверь, и в этом редком, разрозненном шуме чувствовалось приближение дня. Анри шёл уверенно, не спеша, но и не медля, словно каждая его минута была рассчитана. Плащ его слегка колыхался при движении, шаги были ровными, а взгляд — направленным вперёд, но за этой внешней спокойной уверенностью скрывалось напряжение, которое не ослабевало ни на мгновение. Дом господина де Тревиля уже был недалеко. Когда Анри вошёл во двор, перед ним развернулась та живая картина, которая могла бы показаться хаосом постороннему наблюдателю, но для посвящённого имела свой строгий порядок: мушкетёры были повсюду — у стен, у дверей, на ступенях широкой лестницы, ведущей в приёмную. Одни стояли группами, оживлённо обсуждая что-то, другие упражнялись с клинками, и звон стали, смешанный со смехом и голосами, создавал ту особую атмосферу, в которой опасность и веселье существовали рядом, не противореча, а дополняя друг друга. Едва Анри переступил порог двора, как несколько голов обернулись. — Анри! — раздалось сразу с нескольких сторон. — Капитан тебя уже ждёт или ты сам его дожидаешься? — с усмешкой бросил один из мушкетёров. — Сначала очередь, потом капитан! — добавил другой. Анри улыбнулся, отвечая лёгким кивком, не останавливаясь, но принимая это внимание так естественно, словно оно было ему привычно. Он направился к лестнице, широкой, каменной, уже заполненной теми, кто ожидал своей очереди попасть к господину де Тревилю. Едва он ступил на первую ступень, как один из мушкетёров, стоявших выше, окликнул его: — Эй, Анри! Так просто не пройдёшь! — Правила те же, — добавил другой, с улыбкой, в которой читался вызов. — Хочешь продвинуться — играй. — Или жди, как все, — добавил другой, смеясь. Анри остановился, взгляд его скользнул вверх по лестнице, где на несколько ступеней выше стоял человек, уже готовый к поединку, вокруг него чувствовалась та уверенность, которая не нуждается в словах. В глазах Анри мелькнуло то живое выражение, которое появлялось у него всё чаще в такие минуты — почти юношеское, свободное, лишённое той тяжести, что лежала на нём ещё час назад. — Ну что, Анри, — окликнул его один из стоявших выше, — будешь стоять или попробуешь подняться? — Или боишься испачкать плащ? — подхватил другой. — Боюсь только потерять время, — ответил Анри спокойно. — А потому предпочту действовать. — Вот это разговор! — раздалось снизу. Анри снял плащ, передал его одному из стоящих рядом и, не говоря ни слова, вынул шпагу. Игра началась. Сначала их было трое против одного, но в этом не было ни преимущества, ни несправедливости — таковы были правила: нападающие сменялись, а тот, кто стоял выше, держался до последнего, отражая удары, отступая на ступень или, напротив, заставляя противников отступать. Первый из партнёров Анри бросился вперёд слишком поспешно и почти сразу получил лёгкий, но точный порез по руке, он отступил с улыбкой, уступая место следующему. Второй продержался дольше, но и он вскоре был выведен из игры. Анри остался. Он двигался иначе. В его движениях не было поспешности, но была точность. Он не бросался вперёд, а выжидал, наблюдал, словно изучал противника с каждым его выпадом, с каждым поворотом кисти. Тот, кто стоял выше, был опытен — это чувствовалось сразу. Его удары были быстры, защита — почти безупречна, и несколько раз клинки Анри и его противника сталкивались с таким звоном, что стоящие вокруг невольно замирали.  Партнёры Анри сменялись быстро. Один за другим они выходили из игры, получая лёгкие, но точные порезы, и в какой-то момент стало ясно, что теперь всё зависит от него. — Держись, Анри! — крикнул кто-то снизу. — Осторожно, он не даёт второго шанса! — добавил другой. Но Анри уже не слышал. Всё сузилось до одного — до линии клинка, до движения руки, до того краткого мгновения, когда защита становится уязвимой. И это мгновение пришло. Противник сделал выпад, чуть более широкий, чем следовало, и в этот миг Анри, не раздумывая, скользнул вперёд и кончик его шпаги коснулся руки противника, оставив тонкую, но явную линию. Наступила пауза. Затем — смех, возгласы, одобрительные крики. — Браво! — Вот это удар! — Ты видел, как он его поймал? Побеждённый мушкетёр отступил, глядя на Анри с тем спокойным уважением, которое рождается не из поражения, а из признания равного. — Хорошо сыграно, — сказал он. — Очень хорошо. — Благодарю, — ответил Анри, чуть склоняя голову. Ему уступили место выше, и очередь сразу изменилась, словно сама лестница признала его право стоять ближе к двери. — Ты знаешь, кого только что обошёл? — спросил один из мушкетёров, стоявших рядом. — Судя по всему, достойного противника, — ответил Анри спокойно. — Более чем, — усмехнулся тот. — Он дерётся почти так же, как Атос. Имя это прозвучало неожиданно, но не осталось без отклика. Анри чуть повернул голову. — Почти? — переспросил он, стараясь, чтобы голос его оставался ровным. — Ну, скажем так, — вмешался другой, — Если говорить откровенно, Атос… — он пожал плечами, — Атос — это эталон. — Они все хороши, — добавил третий. — Он, Портос, Арамис и д’Артаньян… Каждый по-своему. Но вместе… лучше не встречаться с ними в дурном настроении. — Странно, что ты с ними знаком и не знаешь этого, — добавил другой. Анри слегка улыбнулся и задумчиво провёл пальцем по эфесу шпаги. — Я видел их лишь однажды, — сказал он. — Но тогда не смог оценить… был занят. — Тогда тебе стоит посмотреть внимательнее при случае, — усмехнулся один из мушкетёров. — Это стоит того. Тем временем на лестницу поднялись новые мушкетёры, желающие испытать удачу. Анри занял позицию, и теперь уже ему предстояло защищаться.  Один за другим мушкетёры бросались в атаку, но каждый раз встречали ту же спокойную, точную защиту. Анри не спешил, не делал лишних движений, но всякий раз находил возможность для короткого, почти незаметного удара, после которого противник отступал. С каждой новой атакой становилось ясно: перед ними не просто ловкий новичок, а человек, владеющий шпагой с тем мастерством, которое вызывает не только удивление, но и уважение. — Посмотрите на него! — воскликнул кто-то. — Держится, как старый солдат! — Никого не пропустит! — Да он держится против троих! И действительно, в какой-то момент против него оказалось сразу трое. Но даже тогда в его движениях не появилось ни суеты, ни страха. Он словно видел их всех сразу. Предугадывал. Опережал. И именно в этот момент, когда внимание всех было приковано к поединку, на балкон своего кабинета вышел господин де Тревиль. Он остановился, опираясь на перила, и некоторое время молча наблюдал за происходящим. Его взгляд сразу выделил одну фигуру — более стройную, более лёгкую, почти хрупкую на фоне остальных, но при этом двигающуюся с такой уверенностью и точностью, что сомнений не оставалось: перед ним был не просто ловкий юноша, а настоящий мастер. Он прищурился. — Эй, вы там! — раздался его голос, и в нём прозвучала та властность, которая мгновенно заставляет замолчать любой шум. Поединок остановился. Все головы поднялись вверх. — Что это за представление с утра? — продолжил он. И вдруг, узнав среди дерущихся знакомую фигуру, он добавил уже более резко: — Анри! Немедленно ко мне! На мгновение воцарилась тишина, затем раздался смех. — Ну всё, — сказал кто-то, — сейчас тебе достанется! — Сейчас тебя будут учить дисциплине! — Капитан не любит, когда его лестницу превращают в поле боя! Анри вложил шпагу в ножны, взял плащ и, не спеша, но и не медля, начал подниматься.

***

Анри, едва переступив порог кабинета, остановился на мгновение, словно сам воздух этого помещения, пропитанного строгим порядком и неоспоримым авторитетом его хозяина, требовал от вошедшего некоторой внутренней собранности. Однако, несмотря на всю привычку к подобным встречам, в нём всё же чувствовалось лёгкое смущение, которое он не сумел до конца скрыть. Щёки его были едва заметно разгорячены, дыхание ещё не совсем выровнялось после недавнего поединка, и тонкая испарина, выступившая на висках, придавала его лицу ту живость, которая, при иных обстоятельствах, могла бы показаться признаком юношеской горячности, но здесь, под внимательным взглядом господина де Тревиля, становилась почти уличающей. Господин де Тревиль, стоявший у стола, поднял на него взгляд и медленно, с той холодной обстоятельностью, которая заменяет всякие упрёки, оглядел вошедшего с головы до ног. Взгляд его задержался на плаще, на перевязи, на чуть сбившейся шляпе, затем вновь вернулся к лицу, и только после этого он слегка покачал головой. — Признаюсь, сударыня, — произнёс он, и голос его звучал спокойно, но в нём слышалась та сдержанная строгость, которая всегда предшествует выговору, — день ещё не успел начаться, а вы уже успели превратить мою лестницу в поле боя. Анри чуть опустил взгляд. — Сударь… — начал он, но де Тревиль слегка поднял руку. — Нет, позвольте мне закончить, — продолжил он. — Вы ведёте себя, как самый настоящий сорванец, и, должен заметить, весьма упорный. Не спешите оправдываться. Я слишком хорошо знаю своих мушкетёров, чтобы не понимать, как возникают подобные… развлечения. Мои мушкетёры, по крайней мере, имеют оправдание в виде привычки, но вы… — он сделал короткую паузу, — вы нарушаете порядок с поразительным хладнокровием. В этих словах звучал упрёк, но не было раздражения, скорее, это была строгость наставника, чем гнев начальника. Анна Мария слегка склонила голову. — Я признаю свою вину, — сказала она тихо, и в её голосе не было ни тени оправдания. Де Тревиль смотрел на неё ещё несколько мгновений, и затем выражение его лица изменилось: строгость уступила место почти незаметной улыбке, в которой, однако, чувствовалось искреннее одобрение. — Впрочем, — добавил он, — если бы все мои мушкетёры нарушали порядок столь же искусно, я, пожалуй, был бы менее суров. Анна Мария подняла глаза. — Вы фехтуете превосходно, — продолжил он, и теперь в его голосе звучало уже не упрёк, а откровенное признание. — Более того, скажу вам откровенно: будь вы мужчиной, я бы без колебаний принял вас в ряды королевских мушкетёров. Он коснулся края её плаща. — И потому вы вполне заслуженно носите это. На мгновение в глазах Анны Марии мелькнула тёплая благодарность, почти детская в своей искренности, но тут же скрытая привычной сдержанностью. — Благодарю вас, сударь, — ответила она, чуть склонив голову. — Теперь же, — продолжил де Тревиль, возвращаясь к своему столу и опираясь на него ладонью, — скажите, что привело вас ко мне в столь ранний час и столь… шумным образом? Анна Мария чуть помедлила, словно собираясь с мыслями, затем выпрямилась. — Я пришла пригласить вас на ужин, — произнесла она. — На ужин? — переспросил де Тревиль, приподняв бровь. — Да, сударь. Сегодня вечером. Она сделала паузу, и в этой паузе чувствовалась некоторая напряжённость. — И, если вы не будете против… я бы хотела отправиться туда вместе с вами, в вашей карете. Де Тревиль внимательно посмотрел на неё. — Это звучит уже менее как приглашение и более как просьба, — заметил он. — Это действительно просьба, — ответила она спокойно, но в её голосе появилась та серьёзность, которая исключает лёгкость. — Мне необходимо незаметно попасть в свой особняк. Обстоятельства… не позволяют мне вернуться туда открыто. Капитан не перебивал. — Я предпочла бы не объяснять всё здесь, — продолжила она. — Если вы согласитесь прийти, я расскажу вам всё во время ужина. В комнате воцарилась короткая тишина, но это была не тишина сомнения, а тишина решения. Де Тревиль медленно кивнул. — Сударыня, — сказал он, — я с радостью приму ваше приглашение и, признаюсь, с немалым интересом выслушаю ваш рассказ. Анна Мария слегка выдохнула, и это едва заметное движение выдало то облегчение, которое она старалась скрыть. — Благодарю вас, — сказала она. — А до вечера? — спросил он. — Чем вы намерены заняться? Она на мгновение задумалась, и в этом коротком раздумье вдруг стала заметна вся её усталость — не только физическая, но и та внутренняя, которая накапливается после ночи, полной тревог и решений. — Признаться, — ответила она, — я ещё не решила. Де Тревиль внимательно посмотрел на неё, и теперь его взгляд был уже не строгим и не испытующим, а почти заботливым. — Вы устали, — произнёс он спокойно. — И не пытайтесь это отрицать: у вас под глазами тени, которые не скрыть ни шляпой, ни пудрой. Анна Мария невольно отвела взгляд. — В таком случае, — продолжил он, — позвольте предложить вам отдохнуть. У меня есть гостиная, где вас никто не побеспокоит. Вы сможете провести там время до вечера. Анна Мария подняла на него взгляд, и в этом взгляде мелькнула благодарность, уже не скрываемая. — Я с радостью приму ваше предложение, — сказала она. — Прекрасно, — ответил де Тревиль. Он направился к двери и, открыв её, жестом пригласил её следовать за собой. Они вышли в коридор, где утренний свет уже проникал сквозь высокие окна, мягко ложась на каменные стены, затем повернули и прошли вглубь дома, туда, где шум двора уже не достигал. Комната оказалась просторной, светлой, с высокими окнами, через которые уже начинал проникать мягкий утренний свет. Мебель была расположена с той сдержанной изысканностью, которая не стремится поразить, но сразу создаёт ощущение уюта и покоя. — Здесь вам будет удобно, — сказал де Тревиль. Анна Мария остановилась у окна. — Благодарю вас, сударь. Он уже собирался уйти, но задержался на мгновение. — Я распоряжусь, чтобы вам принесли что-нибудь лёгкое, — добавил он. — Фрукты, чай… это поможет вам восстановить силы. — Вы слишком внимательны, — тихо ответила она. Он слегка склонил голову и вышел. Вскоре за дверью послышались шаги, негромкие голоса, затем в комнату вошёл слуга с подносом, на котором были разложены фрукты и стоял чайник, от которого поднимался лёгкий пар. Всё это было поставлено на стол с той аккуратностью, которая не требует слов. Когда дверь вновь закрылась, Анна Мария осталась одна. Она медленно подошла к столу, провела пальцами по краю чашки, но не сразу села. Некоторое время она стояла, словно прислушиваясь не к звукам, а к собственным мыслям, и в этом молчании было больше напряжения, чем во всём утреннем шуме двора. Она опустилась в кресло не столько по собственному решению, сколько уступая той тихой, но неумолимой тяжести, которая с каждой минутой всё настойчивее заявляла о себе, и если прежде она ещё могла обмануть себя движением, разговором или напряжением воли, то теперь, оказавшись в этой комнате, где ничто не требовало от неё ни ответа, ни действия, эта усталость вдруг обрела полную власть над её телом. Кресло оказалось мягче, чем она ожидала, и это неожиданное ощущение покоя, столь чуждое всему, что окружало её в последние часы, подействовало на неё почти мгновенно. Она чуть откинулась назад, не снимая ни плаща, ни шпаги, словно опасаясь, что любое лишнее движение может разрушить это хрупкое равновесие между бодрствованием и забытьём. Она протянула руку к столу, словно намереваясь налить себе чаю, но пальцы её лишь коснулись края чашки и остановились, не доведя жест до конца. Мысли ещё продолжали двигаться. Медленно. С усилием. Как если бы разум, не желая сдаваться, всё ещё пытался удержать нити, связывавшие её с реальностью. Кардинал. Тёмные улицы. Взгляд, брошенный через плечо. И затем — другой взгляд. Спокойный. Проницательный. Слишком внимательный, чтобы быть случайным. Атос. Её голова чуть склонилась в сторону. Дыхание стало глубже. Ровнее. Тени под глазами, о которых говорил господин де Тревиль, теперь казались ещё заметнее, но в них уже не было той напряжённой ясности, которая держала её всё утро. Лицо её постепенно утратило свою сдержанную строгость, черты смягчились, и в этом почти детском покое, внезапно появившемся на её лице, было что-то трогательное, почти беззащитное — то, что она так тщательно скрывала, оставаясь наяву. Рука её, всё ещё лежавшая на подлокотнике, медленно соскользнула вниз. Чашка осталась нетронутой. Чайник продолжал тихо дымиться, но уже без свидетеля. За окном свет становился ярче. Двор постепенно наполнялся звуками — шагами, голосами, звоном стали, — но сюда, в эту комнату, они доходили лишь приглушённым эхом, словно принадлежали другому миру, к которому она на время перестала принадлежать. Анна Мария уснула. И если бы в эту минуту кто-нибудь вошёл в комнату, он увидел бы не дерзкого Анри, не женщину, ведущую опасную игру с кардиналом и судьбой, а лишь молодую девушку, уставшую после бессонной ночи и наконец позволившую себе забыть обо всём — пусть лишь на несколько часов, но с той полнотой, которая бывает только у тех, кто слишком долго был вынужден оставаться сильным.