Его темнейшество Самаэль

Прошла неделя после смерти Люцифера

Род Гоэтия. Октавия

Октавия сидела на краю стеклянного небоскрёба в круге гордыни. Ветер гулял по её перьям, давно потерявшим прежний блеск и форму. Она не плакала. Плакать надоедает. Привыкаешь. Особенно когда ее учил такой, как дядя Люцифер — величественный, вежливый когда нужно, и всё же не менее жестоким в обучении, чем сама магия, которой он её учил. Но с ним рядом она чувствовала, что её подростковой стиль, её порой пыльная мрачная грация, — ценится. Что не обязательно быть как её мать — вылизанной, как витрина бутика. Или как отец — вечно осоловелым придурком, застрявшим между позором и похотью. Отец. Этот... делал попытки, да. Октавия даже старалась отвечать. Давала шансы. Но когда ты узнаешь, что он делает... всё рушится. Не говоря уже о том, что он не мог даже элементарно удержать гримуар в безопасности — его крали, он терялся, или просто творил херню. Её род... её проклятый род Гоэтия. И если отца ещё можно было вспоминать со вздохом, то мать... мать стоило бы забыть, как страшный сон. Особенно после того, как та, смеясь, призналась тете Таргии, что Октавия ей не сдалась ни в каком виде. Цитата: «Такую как она я сдам какому-нибудь богатому демону, чтобы та штамповала новых отпрысков Гоэтии». — Пошла нахуй, стерва... — выдохнула Октавия, глядя вниз, на струи улиц. — Интересные слова для наследницы рода Гоэтия, — раздался мужской голос за спиной. Октавия дёрнулась — и чуть не свалилась с края. Её взгляд метнулся через плечо. Опять. Опять кто-то подкрался! Она мысленно застонала от раздражения. "Да что, блядь, за привычка — ползать ко мне сзади?!" Её зрачки сузились: мужчина в идеально выглаженном чёрном костюме сдержанно стоял позади, не проявляя ни грамма угрозы — но в нём было что-то… неприятно правильное. Слишком выверенный силуэт, Демон-дворецкий. И не просто демон — имя всплыло в голове благодаря бессчётным часам обучения. Риг Блэквуд. Новый Оверлорд. "Что за нахер…" — Октавия даже ущипнула себя. Это не может быть реальностью. Люцифер — прародитель всего Ада — потратил столетия, чтобы создать концептуальное заклинание, замыкающий круг Гордыни, чтобы оттуда не выполз даже самый сильный грешник. Даже прадед Баал обливался потом, пытаясь взломать его... А тут — какой-то дворецкий. Как он, мать его, вообще проник на другой круг? Риг, будто прочитав её мысли, вежливо кивнул: — Я могу перемещаться между кругами. Ни один другой демон — не может. Октавия напряглась. Всё внутри кричало — не доверяй. И если чему и научил её Люцифер — так это правилу: в любой непонятной ситуации бей первым, а потом спрашивай. Магия загудела в крови. Её аура вспыхнула, как вспышка сверхновой — фиолетово-синяя звезд, кружащаяся вокруг ее силуэта говорила о том, что Октавия не шутит Но вместо страха демона — аплодисменты. Риг Блэквуд хлопал ей, не издевательски, а искренне. Его взгляд был полон... гордости? — Господин Люцифер обучил тебя невообразимой силе. Но вот с контролем — хромаешь, — прокомментировал он, невозмутимо вернув руки за спину. Октавия, поджав губы, только хмыкнула, не тушуясь. Её бровь дернулась в вызывающей мимике: — Как будто ты что-то знаешь. — Я знаю очень многое, — ответил он так спокойно, что по спине пробежала едва уловимая дрожь. Затем, впервые, он резко выдвинул руки вперёд, как будто собирался атаковать. Она напряглась — но вместо магии, оружия или заклятия... между ними возник серебряный поднос, парящий в воздухе. На нём — идеально выложенные кремовые пирожные. Пропитанные ванильной глазурью. Её любимые. Те самые, что готовил один из поваров Отца ещё в детстве. Запах был такой, что живот сжался от острого воспоминания. — Давай посплетничаем, — с ласковой улыбкой предложил Риг. Октавия посмотрела на него, потом на поднос, затем снова на него, прищурилась. — Это что... попытка подкупить меня? — Ни в коем случае. Это акт гостеприимства, — ответил он с лёгким поклоном. Она фыркнула, но протянула руку и выдернула одно пирожное, откусила — жадно, без стыда, с крошками на губах. Проглотила — и выдохнула с закрытыми глазами, почти всхлипнув. Вкус... будто оживил в ней крошечный кусочек мёртвого дома, где всё было плохо. — И чего ты хочешь от меня, Риг? — наконец спросила она, прожевав и облизав пальцы. Октавия в тот момент даже даже не догадалась что этот момент стал самым переломным в ее жизни. ***

Через месяц после смерти люцифера.

Октавия бежала. Сквозь сад, через мост, по крыльцу, мимо прислуги, не слыша ни окриков, ни шума ломающейся за ней мебели — бежала, как будто за ней гнался сам ад. И, может, в каком-то смысле так оно и было. Потому что дом, который был её домом с рождения, больше не существовал. Он превратился в гротескный, смрадный балаган, в котором не осталось ни одного, ради которого стоило бы возвращаться. Слёзы не текли — всё уже высохло. Там, в сердце, была пустота. Та самая пустота, которая появляется, когда тебя не просто предают, а делают это на глазах у всех, с циничной усмешкой. Словно ты — не дочь рода Гоэтия, а мешок мяса с фамилией, которую можно сбагрить или распялить ради политических очков. Она выбежала из этого проклятого дворца навсегда, со всей решимостью, что может родиться у сломанного сердца. Отец. Столас. Да, он пытался. Иногда. Где-то в глубине души Октавия даже верила, что он всё ещё любит её, по-своему. Но она больше не могла его видеть. Этот голос. Этот взгляд. Особенно, когда он снова и снова приводил к себе Блица, с которым он переспал, обрушив на всю семью позор, из которого они уже не выкарабкаются. Она могла бы понять. Люцифер и до него, Октавию учили снисходительности и пониманию. Люцифер сам был строгим, но справедливым, резким, но — опорой. Он видел в ней Октавию. И давал ей чувствовать, что она есть. Что стиль, который презирала мать, — это выражение, а не ошибка. И что её страхи не быть услышанной — важны. Но после его смерти… всё рассыпалось, как карточный домик под раскалённым ураганом. Род Гоэтия шатался. Вскрылись обиды, интриги, старые конфликты. Политические трещины расширялись каждый день. Без создателя, без Люцифера, все маски были сорваны, и Гоэтия показала свою истинную, гнилую, жадную, неумелую рожу. А мать… Вот уж кто стал последней каплей. На фоне измены отца, мать ответила ещё громче — на всю знать. Сперва публичное заявление, что "её муж — немощь, у которой ниже пояса всё мёртво". Потом — открытая оргия с каким-то мутным существом, прямо на глазах у советников. Просто чтобы унизить Столоса. Октавия ушла. Больше туда не вернётся. Она всё бежала без оглядки и без цели. Пульс разрывал грудь. Дыхание резало горло. Но она добралась туда, где можно было говорить. Туда, где никто не перебьёт, не посмеётся, и не предаст. На самую верхушку небоскрёба в кругу Гордыни, где они продолжили встречаться на посиделки. Раз в неделю. Но каждый раз — как будто всё становилось на места. Это демон делал фактически только одно - Просто слушал ее переживания. Не перебивал, а это, все что нужно было подростку. Риг Блэквуд. И сейчас он был там. Конечно был. Он всегда знал, когда она придёт. Он стоял, как обычно, спиной к ней, словно предчувствуя, как ветер закрутит её перья и унесёт последнюю слезу с края щеки. — Октавия… что-то произошло? Он даже не оборачивался. Потому что знал, всё знал. И в следующий миг она бросилась к нему, и обняла его. Как ребёнок, без достоинства. Просто — как девочка, которой больше некуда идти. Которая просто не может больше. Октавия рыдала, вжимаясь лицом в его жилет, выплёскивая всё — срывы, злость, предательство, одиночество. Она позволила себе быть собой — настоящей, хрупкой, наконец-то сломанной. — У меня больше никого нет… никого…(1) Плечи её вздрагивали. Когти вцепились в его фрак. Небо темнело и покрывалась тучами. Его рука легла ей на голову. — Нет, Октавия, — прошептал Риг мягко, но твёрдо, — у нас есть Он. Октавия подняла взгляд. Глаза… опустошённые. Они больше не горели. Лишь ждали. Хоть чего-то. Хоть капли. Хоть искры, которая даст смысл. Риг Блэквуд опустился на колено перед ней. Он не был больше Оверлордом. Он стал кем-то иначе. — Люцифер. — Люцифер. — Люцифер. Вот что услышала Октавия, вокруг себя, и в её голове был лишь этот спокойный шёпот. — Зеница господня. Свет божий. Первый среди всех. Наш бог. Верь в Него… и Он даст тебе надежду. — Дядя Люцифер… — выдохнула Октавия. И в голосе её было столько светлой боли. В памяти всплыли уроки, тренировки, беседы, где всё было просто. Где ей позволяли быть Октавией, а не "представительницей рода". — Люцифер… Люцифер… Люцифер… — Верность и преданность Люциферу — наша задача. Несмотря ни на что. — голос Рига звучал как клятва. — Верность и преданность Люциферу… наша задача… несмотря ни на что… — повторила она, дрожа. — Даже если придётся… убить собственных родителей. Октавия вздрогнула. Всего на миг и… произнесла: — Даже… если придётся убить своих родителей. Рука Рига загорелась зелёным. Он протянул её вперёд, медленно. — Твоя душа принадлежит только Люциферу. Молчание. Октавия смотрела на руку. На пламя. На его глаза. Октавия смотрела на руку. На пламя. На его глаза. И потом — вложила свою ладонь в его. — Моя душа… принадлежит Люциферу. Вспышка вихрь магии окружил все пространство. Ветер вспорол небо. А на крыше — появилась печать. Огромная, и яркая, символ верности. И чего не заметила Октавия так это спокойное лицо Рига, даже слишком спокойное, на которое упали тени. Манипулировать Октавией было проще чем кем либо за его жизнь. Теперь она тоже честь чего-то более великого, чем ее личные мечты. Теперь она служит лишь мечтам люцифера. ***

Через год после смерти Люцифера

Впервые за долгие века в роду Гоэтии случилось событие, которое можно было назвать хорошим. Молодёжь — те, кому едва исполнилось восемнадцать –двадцать лет, те, кто ещё не успел обрасти панцирем старческих амбиций, — собрались в заброшенном дворце Агареса, подальше от глаз родителей. Никто из взрослых не был приглашён. Это должен был быть их вечер: без надзора. Но даже здесь, среди своих, раскол случился мгновенно. Они делились на стаи. Одни тянули к «традиционалистам» — тем, кто уже сейчас повторял речи своих отцов. Другие — к «реформаторам», которые шептали о новом порядке, где сильнейший не тот, кто старше, а тот, кто умнее. Третьи пытались остаться нейтральными, но на них охотились особенно яростно: каждый голос был на вес золота. Чем больше лагерь — тем громче ты будешь кричать потом, когда придут взрослые и спросят: «А вы за кого?» Будь здесь Баал, он бы одним взглядом заставил всех заткнуться. Но Первый среди демонов исчез ещё до смерти Люцифера, и никто — ни Паймон, ни даже мудрейшый Вассаго — не знал, жив ли он вообще. Поэтому молодые остались одни. И поэтому всё пошло по одному месту. И вот тогда, когда шум уже превратился в сплошной гул, на возвышение у камина поднялась она. Октавия Столас. Не в платье из лучших тканей как у всех, как полагалось бы дочери одного из сильнейших князей. На ней был простой тёмно-серый плащ с глубоким капюшоном, скрывавший даже очертания фигуры. Только глаза — те самые, звёздные глаза Столасов — горели из-под ткани, как две звезды в ночи. И когда она заговорила, зал замолчал сам собой. Даже те, кто пять минут назад готов был вцепиться друг другу в глотки. — Просмотрите на себя и подумайте, как мы жили раньше, — голос у неё был тихий, но в нём звенела сталь. — Был Люцифер — и была стабильность. Была крыша над головой, были правила, был смысл. А что теперь? Стоило главной опоре уйти — и сразу полезло наружу всё то, что старики прятали под масками преданности. Жадность. Страх. Мелочность. Они думают только о себе. И тянут нас за собой в эту яму. Кто-то кивнул. Кто-то шепнул: «Да, правда ведь…» Октавия сделала шаг вперёд. Плащ чуть колыхнулся, но лица по-прежнему не было видно. — Нас втянули в их дрязги. Бессмысленные. Которые скоро перейдут в кровь. И вы все это понимаете. Дайте им волю — и нами просто воспользуются. Как пешками. Вспомните, сколько у нас младших братьев и сестёр ещё растёт. Им по пять, по десять лет. Когда начнётся настоящая война — а она начнётся, не обманывайте себя, — первым ударом будем мы. Мы убьём друг друга за «честь семьи». За «долг перед родом». Но скажите мне честно, — она подняла голову, и впервые капюшон чуть сполз, открыв лоб и горящие глаза, — Мы правда этого достойны? Мы не имеем права на свою жизнь? Нас обязательно должны использовать, как расходный материал? Тишина стала такой плотной, что слышно было, как потрескивает огонь в камине. — Хотел ли такой судьбы для нас Люцифер? — продолжала Октавия, и в голосе её уже звенела ярость. — Хотел ли этого Баал? Они заботились о нас. Они защищали. Давали расти. А теперь нас заставляют выбирать сторону в войне, которой мы не начинали. — Нет! — выкрикнул кто-то из задних рядов. — Не хотели! — Конечно не хотели! — Октавия вскинула руку, и плащ распахнулся, открыв тонкую фигуру в чёрной рубашке и брюках — никакой мишуры, никакой показухи. — Люцифер дал нам то, чего не было ни у кого до него. Свободу выбора. Понимаете? Выбор. И сейчас, когда его нет, старики хотят этот выбор у нас отнять. Заставить встать под их знамёна, потому что сами они когда-то не смогли выбрать ничего, кроме повиновения. Их душили их отцы. А тех — их деды. А самым первым не дал вырасти сам Баал… или, может, именно дал? Она усмехнулась — коротко, горько. — Первая десятка Гоэтии — наши деды, прадеды, родоначальники — выросли именно такими, какими выросли. Жестокими. Жадными. Застрявшими в прошлом. Может, это и было его милосердие? Дать им полную свободу — и посмотреть, что они с ней сделают? И они ничего не сделали. Растоптали. Так же, как сейчас ваши родители хотят растоптать вас. В зале уже никто не шептался. Все смотрели только на неё. — Но мы — не они, — голос Октавии стал совсем тихим, почти шёпотом, но от этого ещё страшнее. — Мы можем быть лучше. Или хуже. Это только наш выбор. И сейчас проверка будет настоящая. Люцифер подарил нам всё, чтобы мы могли жить. По-настоящему жить. Не выживать под пятой старейшин. Не умирать за их амбиции. Так не пора ли нам наконец отдать долг нашему богу? Показать, что мы поняли его урок? Что преданность — это не слепое повиновение тем, кто старше, а верность идее, которую он нам оставил? Она вытянула руку вперёд ладонь — открытую, без оружия, без угрозы. — Присоединяйтесь к сторонникам свободы выбора. К истинным последователям Люцифера. Тем, кто готов защищать своё право быть собой — даже если придётся встать против собственных семей. Тем, кто не позволит превратить нас в пушечное мясо старых войн. Тишина. А потом — первый шаг. Кто-то из нейтралов вышел вперёд и встал рядом с ней. Потом второй. Третий. Десятый. Октавия опустила руку, но глаза её всё ещё горели. — Решать только вам, — сказала она напоследок. — Но помните: тот, кто сегодня выберет цепи — завтра будет в них умирать. А тот, кто выберет свободу… тот, возможно, тоже умрёт. Но хотя бы по своей воле. И в этот момент, впервые за год после смерти Люцифера, в роду Гоэтии появилось что-то похожее на надежду. Или на новую войну. Всё зависело от того, какой выбор сделают они сами. Именно в этот вечер за ней пошли десятки молодых Гоэтия, которые своим неповиновением образовали новую силу в этом гигантском роде. И даже взрослым пришлось с этим считаться. Забавным для Октавии было то, что, стоит хотя бы десяти взрослых демонов объединиться, и они, в принципе, могли бы затолкать молодых обратно. Но сделают ли они это? Вот в этом и заключалась шутка: никогда. Ни за что в жизни они не объединятся. Не сейчас. Они упустили свой шанс. А молодые — нет. И пока их родители пытались что-то решить, сила их группы росла. Каждый развивал магию и силу, которая у него была. Каждый знал, чем нужно заниматься, особенно под руководством Октавии, у которой была мощная поддержка со стороны. Риг Блэквуд не покинул её. Он только и делал, что помогал. Молодые Гоэтия, конечно, удивились, увидев грешника рядом с ними, но если он приносил пользу, да ещё и поклялся — не на словах, а официально, контрактом — что не предаст ни при каких обстоятельствах, то почему бы и нет? Авторитет Рига только рос, особенно когда Гоэтия узнали, что он является приближённым к самой Чарли. Он вёл себя достойно, как и подобает. И многим это было очень приятно. Всё-таки за годы, прошедшие в тени вырождения и политического гниения, у Гоэтия стёрлись даже воспоминания о настоящем воспитании аристократа. А Риг Блэквуд вёл себя не просто как аристократ. Он был как персонаж из книги, будто бы оживший на их глазах. Строгий, воспитанный, сдержанный, но внимательный. Он был идеальным, насколько это вообще возможно в Аду. И… какие изыски он готовил. Его блюда были настоящими шедеврами. С таким помощником Гоэтия не просто учились — они расцветали. А еда, которую он готовил… мммммм, честно? Вкуснее они никогда в жизни ничего не ели. Это сыграло свою роль — Риг Блэквуд запомнился им. Он впечатлил, вошёл в доверие. И главное — он завоевал их благодарность. А это… значит куда больше, чем может показаться на первый взгляд. Потому что благодарность Гоэтия — это не вещь, которой можно разбрасываться. И уж точно не то, чем можно манипулировать или использовать вслепую. Особенно когда этих Гоэтия здесь было больше пятидесяти. И каждый помогал друг другу. В один момент, Риг Блэквуд, собрал гоэтия, и решил... попрощаться. В огромном зале, где свет магических ламп отражался от колонн, неестественная тишина держала молодых Гоэтия в напряжении. Даже те, кто обычно не относился к собраниям всерьёз, сидел с уважением. Октавия стояла в самом центре, рядом с тем, кто стал символом их нового пути — с Ригом Блэквудом. И впервые она не понимала, что он делает. Почему он вызвал всех? Зачем поставил себя в центр внимания? Обычно он держался на заднем плане. Но сейчас — он стоял перед всеми. Он был в своём неизменном, идеально выглаженном костюме, руки за спиной, улыбка тиха и сдержана, как всегда. Но глаза... В них было что-то другое. Не холод. Не усталость. Что-то вроде предвещающего завершения. — Я собрал вас здесь, потому что пришло время... — начал он, глядя на каждого из присутствующих, будто запоминал их лица навсегда. — Пришло время сказать вам, что мой путь завершён. Молния пробежала по сердцу Октавии. Она с трудом удержалась, чтобы не спросить вслух. Он же не мог… не мог так просто уйти. Но Блэквуд продолжил, не давая никому прервать. — Я дошёл до точки, откуда нет возврата. Всё, что делал, всё, чем стал — привело меня к единственной возможной развязке. Не потому что меня кто-то заставил. Не потому что я обязан. А потому что я выбрал. Ибо в этом, друзья мои, и есть суть всего. Он шагнул вперёд. — Я стану свободным существом, — сказал Риг спокойно, вкрадчиво, с лёгкой иронией в голосе. — Как завещал Люцифер. Свобода — вот то, к чему я стремился. Не сила. Не господство. Только… свобода. И если кто-то говорит, что свобода — это просто "делать что хочешь", он не понял. Он посмотрел вверх, будто видел что-то, что другим не дано. — Свобода — это нести последствия. Понимать цену. Быть готовым страдать за свои решения и не свернуть. И я сделал всё, что делал… чтобы это показать. Чтобы вы поняли, это всё было заявлением. Против мира, где свободу подменяют удобством. Где преданность покупают. Где демоны забыли, что значит быть собой. Он на миг замолчал. Потом произнёс: — Я видел больше, чем должен был наблюдая глазами бога нашего. И вот я здесь. Потому что сейчас… всё остальное — неважно. Он обернулся к Октавии, и впервые она увидела в нём — что-то живое. — Только мы сами решаем, что делать со своей свободой. Только мы решаем, кому служить. Или не служить никому. Это и есть дар Люцифера. Его истинный завет. Он снова поднял взгляд на зал, а после вверх. Теперь он знал, он сам все видел и понял, к чему нужно стремиться. — Первый мир пал, потому что замкнулся в себе. Мы не повторим их ошибку. Мы расширимся и разовьёмся. Мы не позволим традициям заковать нас в цепи. Мы свободны. Он сделал паузу. И с этим воздухом встали мурашки у каждого. — Вот почему я ухожу, вы справитесь без меня. В ваших руках — настоящая сила. Молодость, ярость и огонь. Я сделал, что мог. Теперь — вы сделайте для себя и определите свою судьбу. Он выпрямился, и в его взгляде была странная смесь света и смерти, достоинства и умиротворения. Словно он уже прошёл свой путь и стоял на самом краю горизонта событий. — Да благословит вас Люцифер. Эти слова легли на всех и когда он шагнул в сторону, чтобы покинуть зал, даже самые упрямые из молодых Гоэтия встали. Октавия, дрожащими руками, прижала ладонь к груди. Вслед за ней — десятки других. Слеза скатилась по щеке. Не от горя — нет. А потому, что любовь к нему была реальна. Более реальна, чем та, что она когда-либо испытывала даже к собственному отцу. Любовь к Ригу Блэквуду — учителю, другу, вдохновителю, идеалу, который не требовал быть похожим на него, а лишь помогал стать собой. Он был подобен Люциферу — она знала это. Он сам рассказывал, что создан Люцифером. Их последний разговор… Октавия тогда не до конца поняла его смысл, но теперь он обретал для неё нечто более сакральное. Риг Блэквуд шёл навстречу окончанию своей жизни. Он сделает последний шаг — и взлетит, чтобы стать самым свободным демоном в аду. И никак иначе: ведь он уже выполнил всё, чего хотел от него Люцифер. Осознав это, он понял и свою истинную цель — доказать, что действительно способен на большее. Октавия не знала, в чём заключался его план, но сердцем чувствовала: он достигнет того, чего не достигал никто. Ведь он — создание Люцифера, его сын.