Откровенность

— Как это было в первый раз? Уильям немного смутился из-за своего же вопроса. Впрочем, какой бы то ни было конфуз не в силах был умалить любопытство, подстегнутое честностью и безотказностью собеседника его удовлетворять, даже если это значило откровенничать. С последним у Шерлока, кажется, проблем не возникало: его язык не знал стыда, потому без запинок болтал на все предложенные темы. И это расслабляло, помогая чувствовать себя более раскрепощено. — Я довольно плохо помню, Лиам. Не скажу, когда это точно произошло, ее имя и не опишу внешность. Не уверен, что находился вообще в трезвом состоянии. Для меня это было что-то вроде научного эксперимента. Все вокруг озабоченно трезвонили о своих похождениях, и мне стало интересно, почему нечто подобное сносило другим голову. И я просто попробовал, точно так же, как пробовал смешивать реактивы, наблюдая за реакцией. Учитывая беспристрастность моей памяти к сему моменту из прошлого, особых чувств во мне процесс не вызвал, возможно, я даже не довел все до конца. Стало… скучно. — Может, ты пытался… не там? Не слишком уклончивый способ намекнуть, видно, позабавил Шерлока; он хмыкнул, пощекотав воздухом макушку, и Уильям сильнее прижался к его груди, ощущая устойчивое биение в ней, по которому мог определять некоторые эмоции, не видя их проявление в чертах. — Я не очень-то нравился другим мальчишкам в университете, потому о близкой дружбе не шло ни речи, куда уж там с другим… Да и не смотрел я на них как-то по-особенному. Мне было безразлично. Я знал о некоторых закрытых кружках, где особо пылкие познавали запретное и предосудительное, остужая горячку юных тел. Но мое всегда холодно подчинялось занятому наукой разуму, потому таинство их вечерних встреч меня не будоражило. Я был сосредоточен на другом. — Стало быть, твой опыт не велик. — Полагаю, да. Но достаточен, чтобы понимать, что… — Шерлок положил ладонь на щеку Уильяма, и Уильям, поддавшись ей, повернул лик во внимание цепкого взгляда, в полумраке и созданной предметом разговора атмосфере еще более осязаемого, — … что дело не в половой принадлежности, а в том, каков этот человек, какие эмоции он во мне вызывает. Я не хочу классифицировать это. Я подстраиваюсь под свои чувства и живу в гармонии с ними. То ли дело было в неизменно теплых ладонях Шерлока, то ли в том, как любовно он описывал контуры лица, разогревая его кожу, но Уильям ощутил жар. — Звучит романтично. — Романтика — твоя прерогатива. Я лишь стремлюсь соответствовать, — он игриво ущипнул его, и Уильям, фыркнув, отстранился, чтобы вновь лечь на грудь поближе к сердцу. И вовремя он сбежал во вне досягаемость проницательного взора, ибо последовавший вопрос вверг его в смятение, отразившееся в распахнувшихся глазах: — А что насчет тебя и твоего опыта? Уильям сильно прикусил губу. Было вполне очевидно, что с него спросят ответную откровенность — несмотря на всю свою бескорыстность по отношению к нему, Шерлок отличался еще большей любознательностью и взаимно желал лучше узнать его. Но это все равно застало врасплох, словно при всех стараниях подготовиться было невозможно. Набрав в легкие воздух, он уже предчувствовал, как позор покусает его достоинство, которое потом будет жалобно скулить и восстанавливаться несколько дней, пока не остынут в памяти моменты сего вечера. Но, раз уж обещал ничего не утаивать, к тому же уважая оказанную ему искренность, Уильям произнес: — Ничего. Ничего не было. Все удивление Шерлока проявилось лишь в замершей на миг руке, которая поглаживала его спину и продолжила, как ему показалось, еще более заботливо. В остальном он остался невозмутим, и даже его сердцебиение ничем не отличилось, будучи столпом спокойствия и утешения. Уильям не знал: нужно ли спросить, что Шерлок думает о нем, или как-то оправдаться за свою невинность. Потому предпочел, в отчаянии зажмурившись, отмалчиваться. Осознав и приняв в юном возрасте свою цель, он понял, что не задержится в мире надолго, посему созидать лишние привязанности было бы попросту эгоистично, к тому же они чинили бы ему ненужные препятствия — более эмоциональные, чем физические, — и ему бы пришлось еще труднее решаться на радикальные поступки и меры, ведь и в их, любовных привязанностей, отсутствии не сумел вытравить из себя все человечное, чуткое и ранимое. Но у природы свои замыслы на каждого, и она не считается с личными планами своих детей. Уильяму было около шестнадцати, когда он впервые потерял контроль над своим телом и когда ему открылся доселе незнакомый трепет. И причиной тому послужила именно мужская фигура, четкие линии хорошо развитых мышц и скрывающаяся в них сила, вызывающая загадочную тягу. Он с ужасом понял, что отличается от других в таком «постыдном» аспекте, и долгое время корил себя, старался внушить себе обратное. Но с возрастом нечто подобное случалось с ним еще несколько раз, пусть он и не поддавался искушениям; а его сердце и вовсе оставалось глухо к любым заискиваниям. С Шерлоком же все произошло так незаметно и естественно, что Уильям даже не успел одернуть себя. Только поначалу испытывал сомнения и мучал себя домыслами, что принуждает к нежеланному, однако Шерлок столь охотно покорялся ему и проявлял инициативу, и долгие разговоры с ним помогли во всем разобраться, убедили, что в его чувствах нет ничего плохого и что они находят самый настоящий отклик. — Я предполагал это, — вырвал из размышлений голос Шерлока. Он сместился так, что теперь они лежали на боках друг к дружке лицом. — И… когда? — Когда первый раз поцеловал тебя. Уильям малость скривился, сведя брови домиком, вспомнив тот сказочный и, безусловно, имеющий огромную сентиментальную ценность момент, но в то же время жутко неловкий. — Было настолько плохо? — Вовсе нет, — посмеялся Шерлок, очарованный игрой застенчивых эмоций в утонченных чертах; его доселе ласкающие спину в ободряющей манере пальцы зачесали светлые волосы назад, чтобы не мешать созерцанию. И Уильям, прятавший смущение за завесой челки, почувствовал себя уязвимо. — Это не могло быть плохо априори, потому что было с тобой, Лиам. Я просто… делаю выводы из имеющихся фактов. Крыть было нечем. Уильям избегал глаз и потому глядел ниже. А ниже получалось только в распахнутый ворот на полюбившиеся ему своей искусной лепкой ключицы, которые их хозяин не стеснялся выставить напоказ. Внутри робко шевельнулось приятное волнение. Достаточно знакомое, потому не пугающее. Шерлок пробуждал его одной своей близостью к нему, или оголенными за работой предплечьями, красивыми перстами, виртуозно обращающимися со смычком, ладной фигурой, без стеснения обнажающейся перед ним до белья каждое утро у шкафа с одеждой. Все в нем было столь манящим, что Уильям не мог не поддаться шарму, столь во многом таинственным, что он не мог не возжелать познать интимнее. — Знаешь, — продолжил Шерлок, и Уильям ловил не только каждое его слово, но и каждое нежное прикосновение, которыми его не переставали осыпать, — такой расклад вещей вынуждает меня чувствовать себя… польщенным, хоть и несколько нервничающим. — Значит, ты тоже нервничаешь? — С тобой — да. Не нервничает тот, кто не любит. Ведь, когда любишь, хочешь быть аккуратным. Уголки губ сами собой устремились расцвести улыбкой, и Шерлок поцеловал их, балуя неизмеримой привязанностью, фигуры коей танцевали призрачными силуэтами по всей квартире и осторожно выглядывали за ее пределами, где были зазорны и судимы. Еще несколько поцелуев впитались теплом под кожу, и, скапливаясь там, оно вынуждало пылать и тянуться ближе, чтобы получить еще больше. Нежность столкнувшихся уст идеально переплеталась со страстью, рождая их идеальную форму любви, еще совсем юной, оттого требующей особого внимания, как дитя, которого надо лелеять и пестовать. И они оба с готовностью отдавали себя друг другу, ныне имея возможность и время, от которых брали сполна. — Иди сюда, — повлек за собой Шерлок, отстранившись и сев посередине кровати. И захваченный им Уильям, не думая сопротивляться, сел напротив. Были вещи, в которых он доверял Шерлоку гораздо охотнее, чем себе, и, возможно, его реакции и вспыхивающие искрами ощущения сейчас были более понятны ему. За окном шел дождь, своей завесой словно отделяя их от всего мира, оставляя лишь их собственный, небольшой, но уютный, ограничивающийся спальней и, в частности, кроватью. Единственными источниками света были две свечи по обе ее стороны на прикроватных тумбах, и в ореоле их желтоватого сияния взгляд, даже неумышленно, цеплялся за Уильяма. Днем при естественном освещении зрение почти страдало от количества попадаемых в угол его обзора предметов, будучи не в состоянии осмыслить хоть один в полной мере, но теперь посредством приглушенных красок и буйства теней виднелись акценты. И Шерлок акцентировался: на чуть взъерошенных стараниями подушки прядях, на ждущих от него действий глазах, на тонком стане, спрятанном под свободным кроем удобной для сна рубашки. Вес невысказанных желаний ощущался в воздухе и томительно давил на них. — Ты поднял меня, чтобы рассматривать? — наконец нарушил безмолвие Уильям, в котором доля непонимания смешалась с не очень-то и нуждавшимся в дотошных объяснениях предвкушением. Шерлок усмехнулся и качнул головой: — Просто думаю, как лучше поступить. — Что надумал? — Что нам обоим сейчас не стоит особо думать. Он резким движением притянул его за бедра, и Уильям скорее рефлекторно, чем осознанно ухватился за его плечи, скрестив ноги за спиной. Не успел он высказать свое потрясение, как был втянут в быстрый пылкий поцелуй, забравший и так неважно составленные слова. — Приглядывать за тобой стало частью моей рутины, чтобы знать, как ты себя чувствуешь, знать, что ты со своим «все сам» не идете набить новые шишки, — Шерлок поцеловал пересекающий веко шрам, прежде чем продолжить: — Потому, если ты рядом, мой фокус внимания невольно держится на тебе. Безотрывно. Даже если я не смотрю напрямую. И я кое-что заметил… Знойная волна окатила от затылка до поясницы. Уильям догадывался, к чему клонит Шерлок, но все равно спросил: — Что?.. — Что ты тоже смотришь на меня не просто так. И, что примечательно, тайком. Когда думаешь, будто я не вижу. Наверное, жертва в капкане чувствует себя похоже. — Вновь делаешь выводы, опираясь на факты? — Вроде того. — И какой же вывод на этот раз? — Есть то, чего ты хочешь, но боишься — или стесняешься? — сказать. Повисла пауза, будто отведенная на то, чтобы решить, что делать дальше, исходя из прозвучавшего. И решить предстояло Уильяму, накручивающему волосы Шерлока на пальцы, которые из-за накаленных нервов обязательно нужно было чем-то занять. — Ты загнал меня в угол, как кот мышонка, не так ли? Шерлок сердечно рассмеялся, уткнувшись в изгиб его шеи, и Уильям улыбнулся этому красивому звуку, вокруг которого, будь его воля, возвел бы культ. — Если тебе нравится эта аналогия. Но что мне делать, если мышонок не глуп и сам не попадется. К тому же я ведь не хочу его съесть — разве что немного укусить… — а подружиться. Если он не будет со мной говорить, как же я его пойму? — Что ты жаждешь услышать? — вздохнув, Уильям прижался к нему щекой, почти шепча на ухо. — Что ты заставляешь меня чувствовать то, что я не чувствовал ни к кому? Что мне хочется быть еще ближе, чем мы есть? Но я избегал близости вплоть до двадцати пяти лет и боюсь выглядеть невеждой? — Не совсем… Только, — Шерлок поднял голову, встретился с ним взглядом, — хочешь ли ты сейчас? — Он взял его лицо в ладони, мягко чмокнул и задел кончик носа своим, имея пристрастие к почти кошачьим повадкам в выражении своей нежности. — Попробуешь кое-что со мной? И Уильям, уставший тревожиться и отказывать себе, действительно очень хотел, потому откликнулся на ласку и незамедлительно кивнул: — Да. Его согласие вызвало непомерной радости улыбку. Радости от готовности открыться в том, что было все еще туманно между ними, готовности пустить новые корни доверия — не укрепления ради — не было ничего прочнее уже имевшейся между ними душевной связи, — но впитавшие бы из почвы их отношений еще больше, делая их все чувственнее и сокровеннее. — Хорошо… Шерлок огладил его плечи с теми деликатностью и чуткостью, с коими творческая натура касалась бы скульптуры, стремясь узнать секреты ее создания. До самых кистей, которые он бережно взял и, приподняв, поцеловал костяшки и кончики пальцев, словно выказывая свое почтение, как любил часто делать, не слушая протесты. С благоговением наблюдавший за ним Уильям молчал и глубоко дышал, томясь в ожидании, но и не думая торопить. А, когда Шерлок положил его руки на свои плечи и вернулся к губам, он и вовсе потерял способность думать. Поцелуи, медленные и тягучие, опьяняли; пылкость плескалась в них аккуратно, но то и дело выливалась за край, и тогда в ход шли маленькие покусывания и соприкосновения языков. Уильям хватался за его шею, будто в растущем желании без Шерлока он попросту утонет, а его тело льнуло в объятиях все теснее. Иногда он даже забывал, что, целуясь, можно дышать, потому отодвигался на пару дюймов, лишь глотнуть воздух, и снова возвращался к влажному теплу, эфемерной сладости и столь приятному ощущению, что его эхо катилось по нему дальше, затухая где-то внизу. Шерлок не собирался останавливаться только на губах, от его увлеченности пышущих цветом, как налитые ночной росой розовые лепестки, и припал к безупречной линии челюсти, отметив ее поцелуями до самого уха, мочку которого, не удержавшись, легко сжал между зубов. Его шалость удостоилась наполовину удивленным, наполовину наслаждающимся вздохом, и Шерлок, участливый к каждой реакции, по которой можно было судить о правильности своих действий, улыбнулся. По натуре неусидчивый и легковозбудимый он готов был провести всю ночь вот так, чтобы филигранно плести из каждой секунды омут безвременья, в котором им обоим будет хорошо. Оттянув воротник, Шерлок продолжил распалять его, лаская шею, и Уильям повернул голову так, чтобы предоставить как можно больше пространства, лишь ему доверяя самые хрупкие части не только тела, но и души. И Шерлок с упоением целовал его, ощущая дрожь и неспокойный пульс, тут и там слабо кусая тонкую кожу, чтобы не оставить следов на ее белизне, но добавить в сладость впечатлений острую нотку. И сжавшему его волосы Уильяму это, безусловно, понравилось. — Можно, — встретился с ним взглядом Шерлок, — я расстегну твою рубашку? — Да, — мысли формировались сразу на языке, и для пущей убедительности сказанного Уильям кивнул. Каждая пуговица сопровождалась поцелуем, каждый поцелуй — искрой жара, который не позволил бы замерзнуть в отсутствии одежды, тем не менее, когда Уильям повел плечом, чтобы помочь сбросить с себя сорочку, Шерлок его остановил. — Не надо. Он распахнул рубашку, оголив вздымающуюся грудь, и, кажется, остался доволен этим. Едва ли Уильям стеснялся своей наготы — Шерлок видел его далеко не раз, — но атмосфера располагала ощутить толику робости. — Мне кажется, я недостаточно часто говорю, что ты красивый. — У тебя… достаточно красноречивый взгляд. Шерлок косо улыбнулся: — Мне это не всегда на руку. В любом случае я учусь… делать комплименты. — Ты не обязан. — Знаю. Но я хочу. — Смутить ты меня хочешь, — пораженно выдохнул Уильям, смотря в любящие, но хитрые глаза. — Не без этого. Тыльной стороной полусогнутого указательного пальца Шерлок провел линию от ложбинки меж ключиц до края штанов и обратно. И, словно вторя ему, по позвоночнику пробежались мурашки. Уильям поежился и, чтобы сохранить самообладание, принялся возиться с пуговицами чужой рубашки, своим рвением вызвав смешок, что вынудило запнуться, но Шерлок тут же мотнул головой: — Продолжай. И он продолжил гораздо медленнее, с каждым показывающимся дюймом плоти теряя смелость. А вот Шерлоку было ее не занимать, судя по тому, как он принялся ласкать его грудь. Уильям сжал полы его рубашки и сомкнул на мгновение веки. Внизу живота уже невыносимо зудело возбуждение. — Ты тихий от природы или сдерживаешься? — Я… я не знаю, — он изучал себя вместе с ним, не чая ни свое поведение, ни как отзовется на то или иное действие. — Главное, не нужно сдерживаться. Это всего лишь я. Уильям нахмурился. Да, это был он. Шерлок Холмс, о котором он когда-то и мечтать себе не позволял, а сейчас собирался заняться с ним любовью. Шерлок Холмс, который видел его в самых худших состояниях, и теперь ему нужно было показать еще одно, ему самому абсолютно неизвестное и такое… в высшей степени личное. Это сковывало. Он так привык все контролировать, знать наперед все шаги и иметь в рукаве козыри, но здесь он был все равно что путник без карты, наощупь пробирающийся в неведомом. — Тебе кажется, что я не волнуюсь, но это не так, — мягко произнес Шерлок и прижал ладонь Уильяма напротив сердца, легко ощутимого под разгоряченной кожей. — У меня просто… ветер в голове, когда я рядом с тобой. И я творю всякое. Болтаю невпопад. Флиртую жутко неумело, а потом думаю, каким дураком себя выставил, — Уильям улыбнулся, слушая его и чувствуя себя все уютнее и спокойнее, будто из него физически вытягивали тревогу, усмиряя ее до штиля. — Пытаюсь понять, что у меня только на уме было, но в том-то и дело, что ничего. Только ты. Знаю, это непривычно, но иногда лучше действовать, а потом думать. Лиам, — он понизил голос до бархатного полушепота, — ты ничего не сделаешь дурно, и я откликнусь на любое твое желание, поверь. Не контролируй. Отключи разум. И чувствуй. И Уильям, как завороженный мантрой, потянулся к его губам, алча забрать себе его слова и сохранить их в нутре. — Тогда я чувствую, что хочу тебя. Шерлок изогнул губы с довольством и ноткой гордости. — И я тебя. Очень давно, если быть честным. Его руки, без лишних вопросов, юркнули вниз к штанам, оттянули ткань, и Уильям тихо ахнул, наконец ощутив желаемое освобождение. Взгляд захотелось отвести, но вместо этого он опустил его и вновь поднял. Уши нещадно горели, и он предпочел не думать, как непристойно сейчас выглядит. К счастью, Шерлок не дразнил его, пусть озорство и примешивалось в густое желание в его расширившихся зрачках. К тому же он зарделся сам, к немалому удовлетворению Уильяма. Теплая нежная ладонь ощущалась так хорошо, как никогда не ощущалась его собственная в тех редких попытках умерить свой пыл. Уильям уткнулся лбом в висок Шерлока, хватая воздух, поцеловал щеку. И то, как он прерывисто дышал, как скромно стонал вблизи уха, топило стойкость Шерлока и заставляло чувствовать себя неприлично счастливо. Надавив на поясницу, он притянул его бедра вплотную, чтобы одновременно ласкать и себя, и Уильяма. Рубашка сползла, повиснув на локтях. Уильям беспорядочно целовал очаровавшие его ключицы; пальцы нашли оплот в черных кудрях, которые он распустил скорее в порыве, чем специально; ноги подрагивали по обе стороны от Шерлока, одна скользнула, собирая простынь в складки, пока не уперлась стопой в изножье кровати. Горячка взбудораженных нервов ошеломляла. В чем-то знакомые, в чем-то непохожие ни на что прочее ощущения открывались по-новому. Все сущее померкло, и Уильям больше не слышал дождь, только обволакивающий шепот Шерлока и его хриплые стоны, которые он фривольно ронял у его шеи, заглушая себя время от времени поцелуями и сжимая свободной рукой талию. Удовольствие набухало; оно все еще было неукротимым, и Уильям только учился его понимать, потому подчинялся, позволяя телу переживать этот опыт в естественности и искренности. Тем более рядом был Шерлок, который о нем позаботится. Обязательно позаботится и через все проведет, не отпуская ни на миг. — Шерли… — сорвалось с губ вместе с всхлипом, когда его охватила сладкая судорога. Уильям зажмурился до цветастых пятен и словно сквозь пелену ощутил тот же толчок в Шерлоке, вызванный больше его реакцией, чем остальным. На несколько минут их окутала тишина. Шерлок крепче обнял Уильяма чистой рукой и прижался щекой к высокому плечику, несколько раз лениво чмокнув его. Накаленные эмоции остывали в безопасности присутствия друг друга, необходимого их чувствительным телам, погруженным в нежное послевкусие и истому. — В порядке? — спросил Шерлок, погладив макушку. — Да… Уильям чуточку отодвинулся, чтобы посмотреть на него. И увиденное согрело ему сердце. Такой Шерлок — с усталой улыбкой на припухших губах, с хмельными от любви глазами, с красивой неопрятностью, созданной им — ведь только для него. — Это можно считать за… первый раз? — Почему бы нет, — он потерся носом об его щеку. — Пока этого хватит. Я не хочу торопиться. Если ты пожелаешь, я покажу тебе то, что знаю, а то, что не знаю, изучу, и мы попробуем вместе. Нам некуда спешить, Лиам. Кивнув, Уильям прильнул к его лбу своим. Зажатость истончилась, переживания сменили мечты об опыте, который они получат благодаря друг другу. Шерлок зажег в нем азарт, и жажда уступить ему ощущалась наконец правильной. — Мне нравится. У них было достаточно времени, чтобы насладиться этим путешествием в откровенность.