Down with the Devil

      Лондон       Месяц спустя.        Склад был тускло освещён, единственный свет исходил от висящей лампочки, которая чуть дрожала, отбрасывая длинные, жуткие тени на холодный бетонный пол. Воздух был пропитан запахом сырости и старого оборудования, а вдали эхом раздавался звук капающей воды. Было за полночь, такое время, когда город казался мёртвым, и всё же здесь была жизнь — жестокая, опасная жизнь.       Луи стоял у стены, прислонившись к штабелю ящиков, наблюдая, как Зейн ходит взад-вперед перед связанным человеком. Лиам, Оли и Мэйсон тоже были здесь, разбросанные по комнате в напряжённом молчании. Все они знали, зачем пришли, но это был первый раз, когда Луи видел Зейна в действии. И что-то в этом делало ночь ещё более темной.       Мужчина, сидящий на стуле, был в синяках, его губа разбита, высохшая кровь размазана по лицу. Его запястья были привязаны к подлокотникам, и хотя в его взгляде читалась непокорность, его дыхание было поверхностным, нерегулярным, как будто он знал, что не выйдет отсюда целым.       Малик ходил вокруг него, как хищник, спокойный, методичный, руки скрещены за спиной. Он выглядел почти элегантно в своем длинном пальто, сшитая на заказ ткань касалась его ног при каждом шаге. Но ничего элегантного не было в блеске его глаз под мерцающим светом. Холодные. Пустые. Жаждущие ответов.        — Ты знаешь, почему ты здесь? — голос Зейна был тихим, контролируемым, с легким акцентом, пробивающимся сквозь холодность.       Мужчина поежился, его глаза метнулись к Луи, а затем снова к Зейну.       — Я не знаю, о чем ты говоришь, — сплюнул он на пол, хотя дрожь в его голосе выдавала его. — Я ничего плохого не сделал. Это…       Прежде чем он успел закончить, рука Зейна метнулась вперед, сильно ударив его по лицу. Хруст плоти о плоть эхом разнесся по складу резко и внезапно, и голова мужчины повернулась в сторону, кровь брызнула на пол из его только что сломанного носа.        — Не ври мне, — тон Зейна стал холоднее, резче. — Ты прекрасно знаешь, почему ты здесь. Единственная причина, по которой ты еще дышишь в том, что у меня нет нужной информации.       Луи слегка пошевелился, скрестив руки на груди и прищурив глаза.       Он знал, что Зейн методичен, но видеть его таким ощущалось по-другому — в этом было что-то клиническое, контролируемый гнев, кипящий под поверхностью. Он не был как Артур, который бы уже завелся, кулаки летели бы во все стороны, кровь была бы повсюду.       Нет, Зейн был спокоен, даже слишком спокоен, и это делало ситуацию хуже. Это делало ее неизбежной.       Мужчина моргнул через боль, глотая с усилием, пытаясь сесть прямо.       — Я говорил тебе, я не знаю ничего о…       Малик прервал его, медленно расстегнув свой жилет, позволяя ему сползти с плеч с преднамеренной легкостью, ткань аккуратно легла поверх стопок посылок. Его пальцы коснулись черных шелковых шнурков, завязанных вокруг его рукавов на сгибе руки, и медленно он закатал рукава, с точностью обнажая предплечья, своего рода ритуал.       Глаза мужчины расширились, дыхание стало поверхностным, осознание наступило. Это больше не было просто запугиванием. Это было реально.       Затем Малик засунул руку в карман, вытащив и нож, и револьвер. Он несколько мгновений взвешивал их в руках, позволяя мужчине наблюдать, как он колебался, как будто оружие было продолжением его пальцев. Затем с усмешкой, которая никогда не достигала его глаз, Зейн выбрал нож. Блеск лезвия в тусклом свете вызвал дрожь страха в комнате.       Он присел на корточки перед мужчиной, его выражение лица оставалось холодным, отстраненным, нож перекатился между его пальцами, после чего замер.       — Это, — сказал Малик, его голос стал мягким, почти шепотом, — это тот самый момент, когда ты перестаешь притворяться. Или я заставлю тебя сказать мне правду.       Дыхание мужчины участилось, его глаза метнулись к лезвию, в голосе появилась паника.       — Я не… клянусь Богом, я не имею к этому никакого отношения…       Не говоря ни слова, Зейн вонзил нож в руку мужчины.       Лезвие глубоко вошло в плоть и кости быстрым, жестоким движением. Мужчина закричал, его тело яростно дергалось в оковах, в то время как кровь начала собираться под ним, пачкая стул.       Зейн не дрогнул, даже не моргнул, когда он медленно, методично повернул лезвие. Лицо мужчины искажалось от агонии, его тело яростно тряслось на стуле, пот лился по лицу.       — Мне все равно, что ты не сделал, — пробормотал Малик, вынимая нож и вытирая кровь об рубашку мужчины. — Мне важно то, что ты сделал. И ты действительно имел к этому отношение. Ты расскажешь мне все. Сейчас же.       Луи наблюдал из тени, завороженный. В его груди росло странное восхищение, наблюдая за тем, как Зейн работает — так холодно, так контролируемо, каждое действие преднамеренно, каждое слово тщательно рассчитано. Это была другая форма жестокости, чем та, что была в Луи — безжалостность Зейна была хирургической, в то время как жестокость Луи всегда была грубой и безудержной.       Но здесь, в этот момент, Луи увидел зеркало. Отражение своего собственного безумия в человеке, стоящем перед ним.       Мужчина теперь рыдал, его вызывающее поведение исчезло, сменившись острой, горькой болью.       — Это не я! — задыхаясь, произнес он. — Это не я — клянусь, мне просто сказали следить, я этого не делал! Пожалуйста, пожалуйста—       Зейн приподнял бровь, наклонившись ближе, его голос понизился до опасного шепота.       — Кто?       — Я не знаю их имен, клянусь—       Еще один быстрый удар ножом, на этот раз по щеке мужчины. Больше крови. Больше криков.       — Имена. Сейчас.       Мужчина рыдал еще сильнее, качая головой.       — Пожалуйста… это была просто работа, я не знал ее…       Зейн остановился, на его лице появилось смешливое выражение, когда он обошел стул. Медленно он наклонился к уху мужчины, прижимая холодное лезвие ножа к его горлу.       — Фамилия Томлинсон тебе о чем-то говорит?       Мужчина замер, его тело затвердело от страха. Зейн улыбнулся — он почувствовал, как страх проникает в кости мужчины.       Тогда Луи вышел из тени, резкий звук его кожаных туфель эхом разнесся по мертвой тишине комнаты. Сигарета небрежно свисала с губ, ее свет слабо освещал его острые черты лица. Он усмехнулся, бросил сигарету на пол и растоптал ее каблуком.       Широкие, полные ужаса глаза мужчины встретились с глазами Луи, как будто он увидел призрака.       — Я не знал ее, клянусь, это были просто приказы… Они сказали, что нужно сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Ее… ее и мужчину, с которым она была. Клянусь Богом, я не…       — Ты связывался не с той семьей, да? — произнес Зейн с улыбкой.       Луи двигался медленно, само его присутствие душило мужчину. Его глаза потемнели, когда он присел перед стулом, дотянувшись до ножа, который все еще держал Малик. Он осторожно взял оружие из его руки, крепко сжимая, после чего обратил внимание на мужчину, который превратился в дрожащую плоть.       Голос Луи был тихим, но он прорезал тишину, как бритва.       — Открой глаза.       Мужчина зажмурился, качая головой, все его тело дрожало от страха.       Луи наклонился ближе, его лицо оказалось в нескольких дюймах от связанного мужчины.       — Я сказал, открой чертовы глаза, или я сам разрежу тебе веки!       Мужчина издал дрожащий всхлип, заставляя себя открыть глаза, моргая сквозь слезы, его грудь тяжело вздымалась от страха.       Губы Луи скривились.       — Теперь послушай меня, — он похлопал мужчину по щеке слишком резко. — У тебя есть два варианта, — его голос стал тихим и опасным. — Либо ты говоришь, четко и ясно, и я позволю тебе жить. Присоединишься ко мне и моим людям, и мы позаботимся о том, чтобы никто не тронул тебя. Либо… — Луи наклонился ближе, его дыхание горячо коснулось уха мужчины. — Или ты решаешь молчать или, что еще хуже, лгать. И я скормлю тебя свиньям.       Вскрики мужчины стали громче, его глаза метались между Луи и Зейном, полные отчаяния, в ловушке, тонущего в собственном страхе.       — Ты не понимаешь, — всхлипывал он. — Я не могу…       Луи схватил мужчину за воротник, притянув ближе, пока их лица не оказались в нескольких дюймах друг от друга. Его глаза сейчас были дикими, полными ярости.       — Я понимаю больше, чем ты думаешь. И ты будешь говорить.       — Клянусь, я не знаю… — его голос сорвался, отчаяние было очевидным. — Я был просто… Я был просто наблюдателем. Они не сказали мне подробностей, просто сказали н-наблюдать за домом, чтобы сообщить им, когда она… она уйдет.       Выражение лица Луи оставалось холодным, к просьбам мужчины он оставался невозмутимым. Он чувствовал, как Зейн наблюдает, стоя прямо за ним, тяжесть его молчания давила на комнату. Это была другая форма насилия. Не привычный всплеск, не хаотическая ярость, к которой Луи часто прибегал в молодости. Это было взвешенно, преднамеренно.       В уголке губ Зейна появилось жестокое любопытство — возможно, испытание, чтобы увидеть, насколько далеко зайдет Луи. И в этот момент Томлинсон почувствовал, как тьма обволакивает его, глубже, чем когда-либо.       — Ты думаешь, мне неважно, что тебе сказали? — спросил Луи, его тон был удивительно спокойным, нож блестел в тусклом свете склада. — Ты был там. Ты видел. Ты не остановил это. И теперь ты за это заплатишь.       — Нет, нет, пожалуйста, — пробормотал мужчина, лицо было покрыто потом и кровью. — Они бы убили меня, если бы я что-то сделал! У меня не было выбора!       Томлинсон цокнул языком, наклоняясь еще ближе, голос понизился до шепота.       — Теперь у тебя есть выбор. Имя. Кто отдал приказ?       Мужчина колебался, его лицо исказилось от агонии, опухшая рука дергалась от боли, все еще исходившей от раны, которую нанес Зейн. Его рот открывался и закрывался, как у рыбы, глотающей воздух. Он не хотел говорить, Луи это понимал — не хотел предавать тех, кто стоял за этим.       Малик шагнул вперед, его ботинки почти не издавали звука по полу. Он присел рядом с Луи, его глаза не сходили с лица мужчины.       — Ты думаешь, это в первый раз, когда мы это делаем? — он схватил руку мужчины, ту, что уже была проткнута, и медленно скрутил ее, вызывая новую волну криков.       Мужчина дергался в кресле, стиснув зубы от боли, но Зейн не отпускал. Вместо этого он наклонился ближе к уху мужчины, его тон был непринужденным.       — Ты думаешь, что получишь пощаду? — Малик вывернул руку еще сильнее. — Нет. Но если ты заговоришь… если ты дашь нам то, что нам нужно, возможно — возможно — ты выйдешь отсюда с двумя целыми руками.       Мужчина закричал, тело теперь сотрясали рыдания, а Луи смотрел, не моргая. Что-то вспыхнуло в его груди — темное волнение, возникающее от наблюдения, как человек ломается. Жестокость, которую он разделял с Зейном, хотя они выражали это по-разному, связывала их в такие моменты. Это была кровная связь, которой они не могли избежать, наследие, которое Артур внушил им обоим, будь то по рождению или через жестокий пример.       Наконец, мужчина, задыхаясь, выдавил:        — Томми! Томми Паркер.       Луи и Зейн обменялись взглядами.       Томми Паркер. Имя, которое они не слышали много лет, но тем не менее. Он был одним из старых лейтенантов Артура, человеком, который ушел в тень после смены власти в городе. Луи всегда подозревал, что он причастен к смерти его матери, но он никогда не мог этого доказать — до сих пор.       Томлинсон слегка ослабил хватку на мужчине, но лишь немного.       — Томми Паркер отдал приказ?       Мужчина отчаянно закивал, слезы текли по его лицу.       — Он сделал это! Он… он сказал, что поступил приказ! Я не знаю от кого, п-пожалуйста. Сказал, что твоя мать в-вышла из-под контроля. Они знали об этом романе!       Живот Луи свело от ярости. Он снова почувствовал себя ребенком, беззащитным, услышав ложь о так называемой аварии его матери. Но теперь истина имела когти. И эти когти собирались глубоко вонзиться в Паркера.       Зейн откинулся назад, медленно встал, его рука покоилась на рукоятке ножа.       — А как насчет любовника? Паркер убил и его тоже?       Мужчина замялся, и нож Малика дрогнул в его руке.       — Отвечай.       Мужчина сглотнул, его лицо побледнело.       — Паркер… он разобрался с ними обоими. Сказал, что все должно быть чисто. Никаких неоконченных дел.       Челюсти Луи стиснулись так сильно, что у него заболели зубы. Годами он думал, что смерть его матери была несчастным случаем. Годами его кормили ложью, и теперь все вставало на свои места. Его отец знал — конечно, он знал. Но он позволил этому случиться. Он позволил ей умереть из-за своего бизнеса.       — Оли, — приказал Томлинсон, его голос был почти жутко спокойным, он даже не потрудился оглянуться. — Развяжи его.       Последовала пауза, воздух стал тяжёлым от напряжения, после чего Оли и Мэйсон шагнули вперёд, молча подчиняясь приказу. Мужчина, всё ещё дрожащий, моргал сквозь боль, недоверие начало просачиваться на его лице. Руки Оли быстро двигались, развязывая верёвки, которыми были связаны запястья и лодыжки мужчины к стулу. Заложник застонал, когда давление ослабло, его конечности онемели от напряжения. Он попытался согнуть пальцы, кровь хлынула обратно в них, но его движения были шаткими и неуверенными.        — Спасибо… Я… спасибо, клянусь, я не…       Луи повернулся к мужчине, его челюсть всё ещё была сжата, глаза тёмные и непроницаемые. Вес правды углубился, закручивая что-то внутри него. Его мать, убитая по приказу его отца, всё ради сохранения власти. Это было предательство такой глубины, что оно глодало внутренности Луи, затемняя каждое воспоминание о ней и его семье. Этот человек — это жалкое, дрожащее существо перед ним — был частью этого предательства. Он был соучастником.       Луи потянулся к своему жилету, потянув за воротник, поправляя его нарочито медленно. Тёмные глаза Зейна были устремлены на Луи, лёгкая улыбка играла на его губах, словно он уже знал, что будет дальше.       Внезапно губы Луи изогнулись в улыбке, но она не была дружелюбной. Она была холодной. Неизбежной.       — Оли, — произнёс Томлинсон тоном, гладким, как стекло. — Брось его.       — Подожди… подожди, нет! Ты сказал… — голос пленника дрогнул, поднявшись до истеричного визга, пока он в панике пятился назад на слабых ногах. Но Оли уже был рядом, его железная хватка сомкнулась на руках жертвы. С другой стороны бесшумно подошёл Мейсон, и вдвоём они поволокли мужчину к массивной промышленной машине в углу склада — ржавеющему, громоздкому монстру, который когда-то использовали для измельчения и дробления материалов.       Она простаивала уже несколько месяцев, но Зейн настоял на том, чтобы она оставалась в рабочем состоянии. Для таких вот моментов. Моментов, когда сила должна была ощущаться в полной мере.       — Нет! Нет, пожалуйста! — взвизгнул мужчина, голос теперь звучал пронзительно высоко и умоляюще. Его ноги скользили по полу в отчаянной попытке найти опору, но Оли и Мейсон были неумолимы. Мольбы становились всё беспорядочнее, слова сбивались в поток паники. — Ты обещал! Ты сказал, что пощадишь меня!       Луи слегка склонил голову, наблюдая за происходящим с почти выверенным равнодушием. Он подошел ближе, немного наклонившись, чтобы быть на уровне лица заложника, когда Оли и Мейсон подвели его к жерлу машины. Глаза мужчины были безумными, от него волнами исходил ужас.        — Я действительно сказал это, не так ли? — задумчиво произнес Луи. Он присел перед мужчиной, его пальцы нежно скользнули по окровавленной щеке, на мгновение во взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Но затем хватка стала жёстче, ногти впились в плоть. Его глаза снова стали холодными. — Но знаешь, в чём дело? — Томлинсон прошептал так тихо, что его губы почти касались уха мужчины. — Я не мой отец. Я не даю обещаний таким, как ты.       Луи поднялся и кивнул Оли, который повернулся к панели управления.        — Нет! Пожалуйста! У меня не было выбора! Это не я, не я!       Зейн наблюдал с молчаливым удовольствием, как Оли щёлкнул тумблером. В тишине раздался рёв запускающихся шестерён, оглушительный металлический скрежет заполнил склад, заглушая последние отчаянные рыдания мужчины.       Оли и Мейсон без труда подняли пленника. Тело дёргалось и извивалось, но это ничего не меняло. Они подтащили его ближе к машине, крики становились всё истошнее, пока зевающие челюсти машины не оказались перед ним.       — Я скажу вам всё! Пожалуйста! Я сделаю что угодно—       Но слова исчезли в грохоте металла.       Оли и Мейсон бросили мужчину внутрь.       Раздался треск ломаемых костей, влажный хлюпающий звук плоти, перемалываемой беспощадными лезвиями. Крики оборвались резко, оставив после себя лишь отвратительный звук рвущегося мяса и работающих механизмов. Луи стоял неподвижно, равнодушный, словно это было не более чем очередное рутинное дело. Как прихлопнуть муху.       Зейн подошёл ближе, встав рядом. Оба наблюдали, как тело исчезает, превращаясь в кровавую кашу. Брызги алели на бетонном полу, но никто из них даже не вздрогнул.       Спустя мгновение Луи повернулся к Малику и спокойно, почти буднично, произнес:       — Похоже, пора навестить Томми Паркера.       Уголки губ Зейна дрогнули в тёмной, опасной улыбке.       — Выпьем за это.       Они ушли, оставляя за собой звук металла, перемалывающего кости, и запах крови, ещё витавший в воздухе.       Какие бы границы у Томлинсона ни существовали раньше — их больше не было.       Как и обратной дороги.       Осталась только месть.       И он только начинал.

***

      — Луи.       Как только Томлинсон переступил порог, Найл окликнул парня, бросая тряпку на барную стойку. Он поспешно вышел из-за стойки, встречая его на полпути.       — Ты с ними разобрался?       Луи поднял бровь, оглядел пустое заведение, после посмотрел на Хорана.       — С кем?       — С теми людьми, что приходили пару недель назад, помнишь? — Найл с тревогой нахмурился, его ирландский акцент стал ещё заметнее. Он нервно посмотрел в сторону двери паба, будто ожидал, что вот-вот кто-то вломится внутрь. — Те, что искали Гарри.       Луи напрягся.       — Те, что с пушками, — продолжил Найл, понизив голос. — «Парень, которого ты прячешь», говорили они. «Тот, что принадлежит им», помнишь?       Лицо Луи помрачнело, когда воспоминания вспыхнули в голове — напряжённое противостояние, угрозы и, самое главное, то, как Гарри решил проблему по-своему.       Он прочистил горло, стараясь говорить спокойно:       — Ага, помню. Но разобрался ли я с ними? Нет. С тех пор ни слуху ни духу. Подумал, может, они всё поняли.       Найл тяжело выдохнул, снова покосился на дверь, затем на Луи.       — Чёрт, приятель. Они не просто исчезли. Каждое утро какие-то типы ошиваются снаружи. Просто стоят там, будто чего-то ждут. У меня от этого мурашки по коже, как будто мы здесь просто сидячие мишени.       Он замолчал, вглядываясь в лицо Томлинсона.       — А что насчёт… Гарри? Он хоть что-то говорил обо всём этом?       Челюсть Луи напряглась, и он отвел взгляд, его грызло чувство вины. Вместо того, чтобы сосредоточиться на безопасности своих людей и бизнесе, который он построил, он проводил ночи с Гарри — рассеянный, беспечный, теряясь в том, что никогда раньше себе не позволял. Как будто он ослабил бдительность, всего лишь на мгновение, и это уже дорого ему обходится.       — Нет, — наконец ответил он, стараясь казаться невозмутимым, хотя и чувствовал напряжение в своем голосе. — Не было возможности поднять этот вопрос. Был занят другими делами.       Найл недоверчиво фыркнул.       — Ага, «другими делами», — он бросил на Луи скептический взгляд. — Может, мне попробовать? Поговорить с Гарри?       — Не надо, Хоран. Это моя работа. Я разберусь.       — Да, если ты так говоришь. Просто… будь осторожен, да? Гарри — это проблема с большой буквы П, и мы оба это знаем.       Луи улыбнулся, хлопнув Найла по плечу, ставя тем самым точку в разговоре.       — Поверь, приятель. Я наблюдаю внимательнее, чем когда-либо.

***

      Ресторан вновь источал роскошь — место, куда лондонская элита приходила ужинать втайне, зная: гостиничные номера наверху гарантируют им необходимую конфиденциальность. Бархатные шторы, тяжёлые, цвета золота, спадали вдоль стен волнами богатой ткани, освещённые мягким янтарным светом настольных ламп, отражавшимся от полированного серебра и хрусталя. Над залом возвышалась большая картина с тремя фигурами в моменте аристократичной грации — безмолвный страж за происходящим. А густые, узорчатые ковры приглушали каждый шаг.       Луи не мог избавиться от беспокойства, охватившего его. Это было непривычно, чуждо. Его всегда определяло одно — контроль: умение предугадывать, сохранять хладнокровие, знать, что будет дальше. Но Гарри разрушил всё это. Теперь казалось, что почва уходит из-под ног.       Элеонор знала. Или, по крайней мере, догадывалась. Она не сказала ни слова, но её молчание звучало громче любого упрёка.       Всё менялось слишком быстро — как песок, ускользающий из-под стоп.       Он крепче сжал бокал, когда наконец увидел, как Гарри вошёл в зал.       Как всегда, с его появлением пространство будто изменилось: он привлекал взгляды, словно сила природы. Но сегодня был одет проще — белая рубашка, заправленная в узкие брюки, тёмный пиджак небрежно накинут на плечи. Привычная экстравагантность была приглушена: ни шёлковых шарфов, ни блёсток, ни дерзких цветов. И всё же, в облике оставалось нечто узнаваемое — аккуратный подкат рукавов, мягкая волна волос, та лёгкая уверенность в себе, с которой он держался и которая неизменно притягивала внимание.       — Ты опоздал, — произнес Луи, медленно сделав глоток бурбона, позволяя жжению в горле унять нервы.       Гарри усмехнулся и скользнул в кресло напротив, грациозно закинув ногу на ногу.       — Нужно время, чтобы так выглядеть.       Томлинсон поманил официанта, предугадывая, что тот сейчас будет спорить с выбором вина.       — Две бутылки, — устало вздохнул он. — Итальянское и французское.       Губы Гарри тронула самодовольная улыбка. Официант замешкался, очарованный его нерешительностью, и принялся с усердием объяснять отличия — так, что у Луи заиграли скулы от раздражения.       — Он решит позже, — отрезал он. Терпение таяло.       Когда вино было заказано, Томлинсон откинулся на спинку стула. В осанке чувствовалась усталость.       — Нам нужно поговорить… о твоей проблеме.       Стайлс, как всегда безмятежный, вынул из внутреннего кармана серебряный портсигар, закурил — привычным движением, с наклоном головы. Пламя свечей вычерчивало линии его челюсти, делая его лицо резче, почти опасным. Он выдохнул дым медленно, лениво опёршись локтем о стол.       — Я не стану обсуждать это здесь, — произнёс он тихо, перебирая пальцами край бокала, в то время как другая рука вытянулась вдоль стола.       — Гар… — Луи оборвал себя, поймав приподнятую бровь Гарри — тот явно наслаждался его оговоркой. — Мне нужно знать. Те, кто пришли, угрожали. Ты ни черта не сказал, почему они тебя ищут.       Выражение лица Стайлса не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то неуловимое. Он сильнее откинулся на спинку стула, тяжело выдохнув, как будто разговор ему наскучил.       — Луи, ты ведь не из тех, кто верит в каждую угрозу. Люди болтают, чего-то хотят, психуют на ровном месте. Это же игра, разве нет?       — Это не просто болтовня, и ты это знаешь. Они были готовы убивать. Из-за тебя. А я даже не знаю почему.       — А ты бы убил ради меня? — спросил Гарри, тихо, спокойно, без тени сомнения.       Вопрос повис между ними, густой, с привкусом опасности. Луи сглотнул, ошеломлённый — не только словами, но тем, как Стайлс их произнёс: как будто это было нечто само собой разумеющееся. Правда застряла в груди, пульс участился. Он не сразу нашёл, что ответить.       Гарри взмахнул рукой, словно отгоняя пылинку.       — Ты слишком завёлся, — произнёс он легкомысленно. — Я не беспомощная девица. Справлюсь.       — Да? — голос Томлинсона стал холодным. Терпение иссякало. — Тогда объясни. Кто эти люди? Чего они хотят? Чёрт возьми, где ты вообще живёшь? Ты исчезаешь, как призрак, когда тебе вздумается, а я остаюсь гадать.       — Разве важно, где я живу? Разве не интереснее, когда остаётся немного тайны? Это же делает всё… более захватывающим?       — Это не игра. Ты втягиваешь меня — и моих людей — в чёрт знает что. Я имею право знать правду.       — И я расскажу тебе, — твёрдо ответил Гарри. — Но сначала у нас будет чудесный ужин, — добавил он мягче, хоть за этим тоном безошибочно слышалась нотка манипуляции. — Потом мы выпьем, — сказал он, скользнув ногой под столом и неспешно коснувшись ноги Луи. Движение было преднамеренным, медленным. — А потом… если ты этого заслужишь, я покажу, где живу.       Невинная улыбка расплылась на губах Стайлса — резкий контраст с опасностью, звучащей в его словах.       — Только тогда я всё расскажу.       У Томлинсона сжалось в груди. Это чувство — знакомое, тянущее, непреодолимое — вновь овладело им. Гарри был хуже опиума: вызывающий зависимость, огонь, пылающий ярче и стремительнее, чем Луи мог контролировать. И всё же, он был здесь — слишком далеко, чтобы остановиться.       — Ладно.       — Но… — Стайлс перебил парня, голос стал чуть громче, в уголках губ заиграла усмешка. — У меня два условия. О, нет, милый. Два, — добавил он, подняв палец. Глаза его сверкали весельем, он наслаждался этой игрой слишком сильно. — Первое — я хочу знать, кого ты сегодня убил. И почему.       Луи напрягся. Откуда Гарри знал?       Прежде чем он успел ответить, Стайлс продолжил:       — И второе, — его голос опустился до шёпота, — я хочу быть частью этого.       Сердце Томлинсона пропустило удар.       Слова Гарри повисли в воздухе, как дым — извивающиеся, тягучие, смертельно соблазнительные. Дело было не только в самой просьбе — дело было в том, как он её озвучил: в желании, горевшем в его глазах, в том, с какой лёгкостью он просился в самую тьму Луи — к крови, к безумию, к настоящему аду.

***

      За полтора часа ужина Луи понял две вещи о Гарри.       Во-первых, несмотря на свои неполные двадцать, Гарри поглощал алкоголь лучше, чем отец Луи в свои пятьдесят. Он осушил обе бутылки вина так, будто от этого зависела его жизнь, — и даже для Луи это было тревожно.       Во-вторых, вино меняло Гарри. Превращало его в нечто ещё более притягательное, ещё более опасное. Лёгкий румянец раскрасил его щёки и переносицу, зелёные глаза затянуло мшистой дымкой, как лес после дождя.       Он был пьян, но не терял контроля — просто стал расслабленнее, более открытым, его прикосновения сделались мягче, небрежнее, будто всё, к чему он прикасался, внезапно становилось легче, податливее.       Когда они пробирались сквозь толпу в пабе, Гарри двигался так, будто место принадлежало ему. Он не просто шёл — он скользил, лавируя между телами с такой лёгкостью, что Луи одновременно завидовал ему и чувствовал потребность защищать.       Взгляды мужчин тянулись за Гарри, как мотыльки на огонь — одни откровенные, другие сдержанные, но все до единого — жаждущие. У Луи сжалась челюсть, но он знал: поддаваться — значит проиграть. Он едва поспевал за ним.       Наконец добравшись до бара, Луи снял шляпу и положил её на стойку с нарочитым спокойствием, хотя внутри всё было напряжено до предела. Бармен встретил Гарри с улыбкой, в которой было слишком много теплоты на вкус Луи.       — Гарри, дорогой, — произнес он, слегка подаваясь вперёд. — Что тебе сегодня, любовь моя?       Гарри усмехнулся, губы его медленно изогнулись в знакомой, самоуверенной улыбке:       — Ты знаешь мой заказ, Тедди.       Пальцы его лениво скользнули по барной стойке, терпеливо постукивая по ней. Луи метнул на них взгляд — в этих словах, в движении, в интонации — была история. Личная. Глубинная. Необсуждаемая.       Он прочистил горло, заставляя себя не сорваться:       — Бурбон, — бросил он, придвинув шляпу в сторону, голос звучал ровно, почти безжизненно. Тедди скользнул по нему взглядом — на долю секунды — и снова полностью сосредоточился на Гарри. Но Луи уже не смотрел на них.       Он осматривал зал.       Сначала это было едва заметно, терялось в дымке сигарет и тихих разговорах. Но чем дольше он смотрел, тем яснее становилось. Бар был полон мужчин. Женщин почти не было — а те, что были, казались случайными, чужими. Луи нахмурился, вглядываясь внимательнее. Некоторые мужчины были похожи на Гарри — мягкие черты, стройные тела, кожа гладкая, почти нереальная. В том, как они сидели, как смотрели друг на друга, как прикасались — было что-то иное. Близость, интонация, жест — неуловимые, но знакомые Луи на каком-то глубинном, телесном уровне. И от этого его внутри всё перевернулось.       Краем глаза он уловил движение — Гарри, бросивший в рот крошечную таблетку. Луи напрягся, глаза сузились, когда тот запил её коктейлем, который Тедди как раз подал.       — Что это? — спросил Луи, в его тоне появилась подозрительность.       Гарри повернул голову медленно, улыбка на губах — лукавая, полная шаловливости.       — Просто… небольшая помощь.       — Для чего?       Улыбка Стайлса стала шире, в глазах вспыхнул опасный огонёк. Он наклонился ближе, губы скользнули к уху Луи, голос стал низким, тягучим, почти интимным:       — Ты же знаешь, я не совсем в своём уме, Луи.       Томлинсон фыркнул недоверчиво, отстранился, нахмурившись:       — Что это?       Гарри залез в карман тяжёлого пальто и вытащил старую стеклянную баночку. Этикетка выцвела, едва читалась — видно, что ёмкость побывала не в одном кармане. Он протянул её Луи с ленивым взмахом запястья, даже не глядя. Потом залпом допил остатки вина и, подмигнув Тедди, жестом попросил ещё.       — Ностальгия… — пробормотал Луи, вслух читая название на этикетке.       Он слышал о ней. Все слышали.       Ностальгия была не просто наркотиком — она была ключом. Дверью в прошлое.       Искушением, перед которым большинство мужчин не могли устоять.       Говорили, что она облегчает тревожность, деменцию, даже душевные травмы. Ностальгия превращала воспоминания в таблетки, позволяя переживать их заново — ярко, до мельчайших деталей, как наяву. О ней говорили вполголоса — с благоговением и страхом вперемешку. Это был наркотик, способный подарить идеальный побег. И в то же время — навсегда запереть тебя в петле, где ты снова и снова гонишься за тем, что уже ускользнуло.       — Ты это принимаешь? — голос Луи дрогнул от недоверия. — Ты ведь знаешь, что это—это амфетамин, да? От него люди…       — Сходят с ума? — перебил Гарри, насмешливо рассмеявшись, поднося ко рту уже второй бокал вина, в то время как бурбон Луи так и остался нетронутым. — Я в курсе.       — Ты зависим от этого. Ты же знаешь, к чему это приводит.       Улыбка Стайлса лишь стала шире. Он сделал шаг вперёд, медленно, почти лениво, и его пальцы скользнули под пальто Луи, под жилет, коснувшись груди — так легко, что у Луи перехватило дыхание. Гарри наклонился ближе, горячее дыхание коснулось уха, голос опустился до шёпота:       — Ты зависим от гораздо большего, чем я, любовь моя.       Луи напрягся.       — Я не…       — Нет? — Гарри отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, и его пальцы скользнули ниже. — Опиум. Алкоголь. Кокаин. Секс, — он замер, улыбнувшись мягко, почти застенчиво:        — Я.       Стайлс ловко достал из баночки бледную таблетку, зажав её между большим и указательным пальцем. Улыбка на его губах была почти дьявольской, когда он поднял таблетку к глазам Луи, дразня. В тусклом свете бара она казалась невинной — маленькая, почти ничтожная, — но Луи чувствовал: в ней таилось нечто большее. Обещания, которых он ещё не понимал.       — Прими, — прошептал Гарри, тихо, но настойчиво. — Это… цвета, образы, ясность. Ты увидишь всё, Луи, — его глаза стали почти детскими — широко распахнутыми, искренними, как будто он предлагал нечто святое. — Ну же, будь хорошим для меня.       Луи колебался. Всё в его теле было напряжено. Но взгляд Гарри — такой открытый, такой полный обманчивой нежности — поколебал его решимость.       Гарри подошёл ближе, держа таблетку на кончиках пальцев — прямо у его губ. Он больше не говорил — в этом не было нужды. Его глаза говорили за него. В них было больше, чем похоть — в них было что-то по-настоящему опасное. Поглощающее. Луи приоткрыл рот, позволяя Гарри положить таблетку на язык. Она была прохладной — и от этого контраст с жаром, вспыхнувшим между ними, стал ещё сильнее.       — Хороший мальчик, — прошептал Гарри, его пальцы всё ещё касались подбородка Луи. Он взял со стойки стакан бурбона, поднёс к его губам, но не дал пить сразу. Вместо этого он мягко наклонил Луи назад, чуть приподняв подбородок, и только тогда поднёс стакан к губам.       Сердце Луи бешено заколотилось. В том, как Гарри держал его — властно, но бережно, — было нечто мучительное. Интимное. Безумно чувственное.       — Пей, — тихо скомандовал Гарри.       Луи подчинился. Глотнул. Таблетка скользнула вниз вместе с жгучим алкоголем, и в этот момент Гарри чуть сильнее прижал его подбородок пальцем — почти ласково. Было в этом прикосновении что-то невыносимо нежное. И в то же время — абсолютный контроль. Луи вздрогнул. Не от пилюли. Не от алкоголя. А от того, как Гарри заставлял всё ощущаться иначе. Как он превращал любое действие в акт соблазна, в ритуал.       Губы Гарри коснулись его виска — легко, почти целомудренно, но от этого прикосновения по телу побежали мурашки.       — А теперь, — прошептал он, дыхание обжигало кожу, — просто отпусти. Доверься мне, Луи. Это будет… очень приятно.

***

      Бар, прежде тусклый и затуманенный, словно обострился — цвета стали насыщеннее, чётче. Всё будто светилось: янтарь бутылок за стойкой, тёмное дерево махагони, из которого она была сделана, даже дым в воздухе — он мерцал, будто живой.       Но Гарри… Гарри исчез.       Луи моргнул, быстро оглядываясь, стараясь найти его. В животе сжалось — паника?       Наверное. Но чувство было глухим, как будто отдалённым. Он будто двигался под водой. Люди вокруг — как в вихре, без лиц, лишь шум, яркий, режущий, как лезвие. Мир одновременно казался слишком настоящим — и совершенно ненастоящим. Музыка замедлилась, её ритм будто проник в кости.       — Гарри? — пробормотал Луи, но голос звучал чуждо, тяжело, как будто ему пришлось продираться сквозь вату. Он попытался встать, но ноги словно приросли к полу. Всё размывалось. Лица сливались. Но он чувствовал на себе взгляды. Слишком много глаз. Не в том смысле, к которому он привык. Эти взгляды делали его уязвимым. Голым.       К нему подошёл парень. Светлые волосы, голубые глаза, сигарета, прилипшая к губам. Выглядел он идеально — костюм отглажен, улыбка безупречна. Слишком безупречна. Слишком знающая. Луи моргнул снова — и парень оказался ближе, облокотившись на стойку рядом.       — Потерялся? — голос у него был мягкий, тягучий. Он затянулся сигаретой, не сводя с Луи взгляда. — Ты не выглядишь как тот, кто приходит сюда один.       Жар начал подниматься изнутри, медленно, как тлеющий уголь под кожей. Луи казалось, что его трясёт. Всё вокруг — слишком яркое, слишком громкое. Бурбон в его стакане был наполовину допит, лёд растаял давно, но тепло не уходило. Это была таблетка. Или алкоголь. Или и то, и другое. Внутри всё зудело, требовало движения, ответа, контакта.       И всё же он не шевелился. Он не двигался вовсе. Но чувствовал, будто парит в воздухе, едва касаясь пола.       — Похоже, тебе нужно внимание, — продолжал блондин, и его пальцы легко коснулись запястья Луи. От прикосновения по руке пробежала дрожь. — Я мог бы тебе это дать.       Касание было слишком мягким. Слишком интимным. Неправильным.       Луи почти не отреагировал. Его трясло не от этого человека. Комната сжималась вокруг, но это было не страхом — скорее, чем-то другим. Желанием. Обострённым, странным, неуправляемым. Он снова стал искать глазами.       И увидел его.       Гарри. У высокого столика на другом конце зала. Разговаривал с мужчиной. Темноволосым, незнакомым. Это было неважно. Важно было лишь то, как Стайлс посмотрел на него. Их взгляды встретились — как будто между ними натянулась нить, тонкая, стальная. На миг всё исчезло — шум, свет, люди. Остались только они. Двое в море ненужных лиц.       Но потом Луи заметил, как Гарри наклоняется к незнакомцу, как медленно изгибается угол его губ, как кокетливо взмахивает ресницами. Он делал это специально. Играл. Провоцировал. И это работало.       Блондин рядом стал ещё ближе, прижавшись к боку Луи.       — Ты меня не слушаешь, да? — надул губы, но в голосе была насмешка. — Я говорил, мы с тобой могли бы устроить жаркую ночь. Без обязательств. Только ты и я. Только удовольствие.       Его рука уже скользнула по груди Луи, смело, почти притязательно.       Но Луи не слышал. Его взгляд снова и снова возвращался к Гарри. К тому, как он смеётся, как проводит пальцем по краю бокала, медленно, соблазнительно. Это сводило с ума — видеть, как Гарри дарит другому ту нежность, ту игру, которую Луи считал своей. Даже зная, что это только представление, Луи чувствовал, как внутри всё сжимается, гудит. Желание вернуть. Показать, что он тоже умеет. Что его не удержишь.       Он повернулся к блондину. Улыбнулся медленно, лениво, почти насмешливо. Наклонился ближе, так, что дыхание того сбилось. Но Луи его не видел. Он всё ещё смотрел на Гарри.       — Думаешь, ты знаешь, чего я хочу? — прошептал он, голос стал низким, тёплым, как расплавленный металл. — Ну, скажи. Что мне нужно?       У незнакомца загорелись глаза, щёки вспыхнули. Он был уверен, что выиграл.       — Я могу заставить тебя забыть обо всём. Только ты и я. Без прошлого. Без драмы. Только… наслаждение.       Его рука скользнула ещё ниже, задержавшись.       Луи усмехнулся. Как это всё было просто. Почти скучно. Он наклонился к уху парня, губы едва коснулись кожи.       — Правда? — прошептал он.       И тогда краем глаза он увидел, как Гарри изменил позу.       Поза Гарри оставалась непринуждённой, но взгляд — эти пронзительные глаза — не отпускал Луи. Он смотрел, внимательно, оценивающе. Парень, с которым Гарри только что флиртовал, продолжал наклоняться ближе, улыбаться, пытаться очаровать, но Гарри его больше не видел. Весь его фокус — только на Луи.       Напряжение между ними было ощутимым даже на расстоянии. Луи чувствовал это в груди — вес взгляда, плотного, как прикосновение. Они оба играли, и теперь Луи не был уверен, кто выигрывает.       Он сделал это нарочно: медленно, лениво провёл пальцами по руке блондина, притянув его ближе.       — Ты милый, — сказал он с фальшивой мягкостью, с каплей яда в голосе. — Но ты не то, чего я хочу.       Блондин замер, растерянно моргнул, но Луи его уже не замечал. Его взгляд снова был на Гарри — тот теперь усмехался, довольный, но явно не собирающийся заканчивать. Он наклонил голову, и тот мужчина коснулся его бедра, потянув к себе. Гарри подчинился легко, будто стесняясь.       — Хотя, может, ты меня убедишь, — произнёс он, тихо, с лукавым изгибом губ.       У Луи не было шансов. Не когда Гарри начинал играть по-крупному. Всё произошло слишком быстро, чтобы затуманенное сознание успело среагировать: Гарри вышел из бара, увлекая незнакомца за собой. Перед этим он бросил Луи последний взгляд. Один-единственный, в котором было всё:       Хочешь — догони.       Он не попрощался с блондином. Просто залпом допил бурбон, грохнул стакан о стойку и бросился наружу.       Неон расплывался перед глазами, мир накренился, когда он вывалился в переулок рядом с баром. И они были там — Гарри, облокотившийся на кирпичную стену, в чёрном пальто, выглядящий как грёбаное искушение, и тот мужчина, уже прижавшийся к нему, с рукой на его заднице, сжимая, подтягивая ближе к себе.       Луи сглотнул. Жар подступил к горлу — злость, острая, почти удушающая. Таблетка ускоряла пульс, сердце билось в груди, как пойманная птица. Мысли путались, но гнев был ясен. Чист. Режущий.       — Нравится? — голос Гарри, тихий, манящий, пронёсся сквозь переулок, словно ветер. Тот самый голос, который он использовал с Луи в их самых интимных моментах. Тот, что заставлял его говорить правду, которой он стыдился.       Мужчина усмехнулся, не замечая Луи, его руки становились всё наглее.       — Могло бы быть ещё лучше.       Но Гарри смотрел не на него. Нет. Его глаза были на Томлинсоне. Глубокие, мрачные, манящие. И улыбка — медленная, порочная.       — Наслаждайся, пока можешь.       — Что?       Этого было достаточно.       Это был сигнал. И Луи, с пульсирующим в висках безумием, с жаром от таблеток и ядом ревности в крови, рванул вперёд.       Он даже не думал. Его кулак нашёл челюсть мужчины, и на мгновение всё встало на место. Удар, ощущение кости под кожей — это было почти сладко. Почти правильно. Но он был медленный. Сегодня — слишком. Алкоголь и таблетка мешали движениям, делали их вялыми. Мужчина, отшатнувшись, выругался сквозь зубы и резко ответил ударом. Тот попал точно в лицо — всё закружилось. Во рту вспыхнул вкус крови, острый, металлический. Луи покачнулся и рухнул на холодный асфальт.       И сразу же — вес тела сверху, чужие кулаки, летящие вниз. Мужчина сел на него, бил с яростью, с ненавистью.       — Ты чё творишь, а?! — прорычал он, и кулак снова обрушился на Луи. — Я первый подошёл, ясно?!       Сознание плыло. Челюсть горела. Всё становилось мутным. Луи хотел подняться, бороться, но тело не слушалось.       А потом — грохот.       Стекло. Где-то рядом. Резкий звон прорезал туман в голове. Вес исчез. Луи зажмурился, задыхаясь.       Когда он открыл глаза, увидел, как мужчина держится за голову — кровь струится между пальцев. А за ним — Гарри. С осколками бутылки в руке, лицо в брызгах крови, пальто испачкано, но взгляд — сумасшедший, пылающий.       — Мразь, — выдохнул Гарри и отбросил оставшееся стекло, как мусор.       И улыбнулся. Широко. Опасно.       — Давай добьём его, малыш.       Луи, всё ещё ошеломлённый, но движимый извращённой энергией, которая бурлила в нём, позволил Гарри помочь себе встать. Ноги дрожали, но адреналин держал его на ногах. Мужчина на земле стонал, пытаясь уползти, одной рукой сжимая голову там, где разбилась бутылка. Кровь сочилась сквозь пальцы, но было уже слишком поздно.       Гарри медленно перешагнул через спину мужчины, намеренно задерживая движение, тяжёлый ботинок давил на позвоночник, прижимая его к холодному, влажному бетону. Стон, вырвавшийся из горла, был приглушённым и слабым. Гарри усмехнулся, наслаждаясь этим звуком, властью, которую он держал в этот момент. Ощущение контроля пронзало его, словно ток.       Спокойно и уверенно Гарри сунул руку в карман пальто и достал сигарету. Он медленно её зажёг, будто мужчина под ним был всего лишь игрушкой. Он выдохнул дым клубком, наблюдая, как тот лениво растворяется в ночном воздухе, а потом стряхнул пепел на волосы мужчины.       — Ты думал, что сможешь меня заполучить? — голос Гарри был низким, опасным, наполненным ядом. Он сместил вес тела, сильнее прижимая ботинок к спине, вызвав жалкий стон. — Ты хотел трахнуть меня здесь? На улице, как какую-то дешёвку?       Внезапно ботинок врезался мужчине в живот так сильно, что тот закашлялся и сжался в судорогах, трясясь на тротуаре. Звук его кашля и судорожные движения только раззадорили Гарри.        — На колени! — резко приказал он, голос холодный и безжалостный.       Когда мужчина не среагировал достаточно быстро, Гарри пнул его снова, сильнее, заставляя его перекатиться на бок, задыхаясь и кривясь от боли.       — Я сказал, на колени, сука!       Луи наблюдал, сердце бешено колотилось.       В этой жестокости было что-то завораживающее, что-то, что пьянило.       Мужчина замер, дрожа, пытаясь подняться, конечности тряслись, глаза метались в панике между Гарри и Луи.       — Пожалуйста… ты… ты сумасшедший.       Гарри улыбнулся тёмной, извращённой улыбкой. Он схватил мужчину за волосы, резко поднял и бросил к Луи.       — Ну давай, — с насмешкой произнёс он. — Извинись. Лизни ему ботинки и проси прощения.       Мужчина уже всхлипывал, переполненный страхом, слёзы текли по его лицу, смешиваясь с грязью и кровью. Дыхание было прерывистым, срывалось на судороги, и он полз на руках и коленях, жалко, сбивчиво приближаясь к Луи. Достигнув его, рухнул у самых ног, дрожа всем телом, рот завис над отполированными ботинками Луи.       — Я… я прошу прощения, — тихо простонал мужчина, голос ломался от ужаса. — Пожалуйста, я… я сожалею. Не надо…       Но Луи молчал. Он смотрел вниз на этого, дрожащего у его ног, чьё дыхание было тяжёлым, тело всё ещё пульсировало от наркотиков, алкоголя и адреналина, бушевавших в нём. Сердце бешено колотилось, пульс ревел в ушах. Он должен был испытывать жалость или отвращение — но вместо этого чувствовал странное отстранение, словно всё происходящее было нереальным.       Гарри же был совсем другим. Его улыбка была дикой и безумной, он с наслаждением смотрел на унижение мужчины. Локтем он ткнул Луи, глаза блестели от злорадства.       — Он отвратителен, не так ли? Посмотри на него. Жалкий. Ты бы не допустил такого рядом с собой, правда?       Взгляд Луи мелькнул к Гарри, разум затуманен, но слова Гарри пронзили его, острые, как лезвие.       — Давай закончим это, малыш. Вместе.       Прежде чем Луи успел осознать, что происходит, Гарри наклонился и поднял осколок разбитой бутылки — зазубренное стекло блестело в свете фонарей. Он протянул его Луи, глаза горели лихорадочным предвкушением. Луи колебался, рука слегка дрожала, когда он взял осколок. Он чувствовал вес в ладони, острый край впивался в кожу. Дыхание учащалось, сердце стучало.       Голос Гарри был мягким, подталкивающим, словно вел его через неизбежное:       — Сделай это. Сделай это ради меня.       Глаза Луи потемнели. Безумие, хаос, насилие — всё поглотило его. Он двинулся, не думая, не чувствуя, действуя по инстинкту, который пробудил Гарри. Он опустился на колени, схватил мужчину за воротник и одним быстрым движением вонзил осколок в его горло.       Кровь хлынула фонтаном, тёплая и густая, разбрызгиваясь на руки Луи, пальто, пачкая землю. Глаза мужчины расширились от шока, руки хватались за горло, он задыхался в собственной крови.       Дыхание Луи стало прерывистым, грудь поднималась и опускалась, когда он позволил безжизненному телу рухнуть на землю. Он смотрел на испачканные кровью руки, в воздухе висел металлический запах, смешанный с острым привкусом адреналина. Он должен был чувствовать ужас или сожаление — но в нём было лишь удовлетворение и гордость.       Медленно он поднял взгляд и встретился с глазами Гарри.       Они стояли молча, тишина растягивалась между ними, прерываемая лишь их дыханием.               Лицо Гарри было спокойно, почти умиротворённо, но глаза сверкали дикой искрой, блеском чего-то столь же извращённого, как и мысли Луи. Промежуток времени прошёл, и, словно по сигналу, они оба улыбнулись. Эта улыбка была не нежной и не здравой — она была безумной, той самой, что приходит, когда переходишь черту, с которой пути назад нет.       Гарри первым сделал шаг, быстро сократив расстояние между ними. Его окровавленные руки поднялись, схватили лицо Луи, размазывая по коже тёплую липкую кровь. Он не колебался — прижал их губы друг к другу, грубо и грязно, поцелуй был полон зубов и жара. Руки Луи нашли талию Гарри, притягивая его ближе, пальцы вонзились в твёрдую линию ребер под тонкой тканью.       Их поцелуй был грязным, отчаянным, полным того же неистового голода, что толкнул Луи на убийство без раздумий. Дыхание Гарри было горячим у губ, пахло железом и дымом, и Луи почувствовал, как погружается глубже — в его венах вспыхивало острое возбуждение, когда они крепко держали друг друга, беспечные и неопрятные.

***

      Луи поднялся за Гарри по каменным ступеням особняка в Белгравии — районе, где роскошь была не кричащей, а врождённой, уверенной в себе, той, что не нуждается в подтверждении. Богатство здесь не бросалось в глаза — оно шептало. Луи смотрел, как Гарри с изяществом отпирает тяжёлую дверь. Когда та распахнулась, он замер на миг, прежде чем войти внутрь.       — Удовлетворён?       Это был его первый шаг в личный мир Гарри — и он сразу ощутил, насколько он странный, пьянящий, как коктейль из элегантности и хаоса. Квартира оказалась просторной, почти пещерной, но при этом дышала теплом — не уютом в привычном смысле, а какой-то особенной атмосферой, рождавшейся из бессистемности. Высокие викторианские потолки с потемневшей лепниной, пережившей не одно десятилетие.       Высокие окна, впускавшие в комнату мягкий отсвет города, тяжёлые бархатные портьеры были отдёрнуты ровно настолько, чтобы в тишину проникла ночь.       Взгляд Луи скользил по комнате. Старинная мебель, расставленная, казалось бы, наугад: массивный письменный стол, заваленный бумагами и чернильными ручками; шезлонг из тёмного бархата у мраморного камина, где свечной воск застывал на серебряных подносах кривыми лужицами. У одной из стен небрежно прислонено позолоченное зеркало, потускневшее местами, ловившее отблески пламени.       Книги были повсюду — сложены неровными стопками, втиснуты на полки рядом с винтажными флаконами духов и наполовину допитыми бокалами. Всё выглядело как беспорядок, но Луи быстро понял — это не запущенность. Это был тщательно собранный хаос, каждая вещь — не на своём месте, а именно там, где Гарри хотел её видеть.       Сам Гарри двигался по квартире как её продолжение — грациозно, с ленивой уверенностью. Он сбросил пальто, небрежно оставив его на шезлонге, а тонкая шёлковая рубашка ловила свет свечей, когда он провёл пальцами по краю зеркала. На секунду он замер, вглядываясь в своё отражение — зрачки всё ещё расширены после событий этой ночи. На челюсти осталась тонкая полоска крови, но Гарри, казалось, не замечал — или не придавал значения. Был спокоен. Почти умиротворён.       Луи остался у двери, осматриваясь.       Вот он — Гарри без масок. Почти. Здесь не было сцены, не было зрителей. Только человек. Настоящий — и всё же по-прежнему непостижимый. Луи почувствовал в груди щемящее, странное сочетание желания и тревоги.       Гарри обернулся и поймал взгляд. Медленная, чуть насмешливая улыбка тронула его губы.       — Что скажешь? — спросил он, голос мягкий, но с остриём. — Так и будешь стоять там всю ночь или войдёшь наконец?       Дверь за спиной Луи с щелчком закрылась, и он сделал шаг вперёд.       — Не думал, что ты из сентиментальных, — пробормотал он, кивнув в сторону антиквариата, книг, проигрывателя. — Всё твоё? Или обчистил какого-нибудь лорда?       — Каждая вещь — моя. Заработана или украдена — какая, в сущности, разница? Теперь они принадлежат мне, — ответил Гарри, пятясь назад. Его голос был таким же гладким, как и шёлк его рубашки. Он двигался медленно, с нарочитой небрежностью, каждый шаг был приглашением, ловушкой, расставленной пауком.       Луи пошёл за ним, не задумываясь, взгляд прикован к Гарри, и он уже не мог — да и не хотел — отвести глаза. Пространство словно менялось вместе с ними, тени на стенах дрожали, как живые. Но дело было не в квартире — дело было в Стайлсе. В том, как он её заполнял, как будто владел не только ею, но и воздухом, которым Томлинсон дышал.       У окон, обрамлённых тяжёлыми шторами, что свисали, как театральный занавес, на полу лежал матрас. Не заправлен, простыни спутаны. Сверху — небрежный клубок голубого кружева и чёрного шёлка. Свет уличных фонарей проникал через стекло, мягко подсвечивая это небрежное безумие, превращая его в почти художественную композицию.       Гарри опустился на матрас с лёгким, довольным выдохом. Его движения были текучими, он скрестил ноги в лодыжках и откинулся назад, опираясь на руки. Голову чуть склонил, глядя на Луи снизу вверх. На губах заиграла лёгкая, кривая улыбка. В свете свечей он выглядел слишком соблазнительно. Почти покорно. Как будто принадлежал именно этому месту. Как будто ждал, когда Томлинсон придёт и разберёт его по частям.       И, Господи, как же Луи этого хотел.       Он хотел вцепиться в него. Сбить с ног, разломать, сделать своим — не телом, а чем-то глубже, на уровне инстинкта, где уже нет слов. Но вместо этого Луи стиснул челюсть. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Всё внутри горело — огнём ярости, желания, адреналина и всего, что он не успел назвать. Но он удержал себя. Он знал, зачем пришёл. Знал, что нельзя терять голову — не сейчас. Даже если всё его тело кричало об обратном.       — Говори, — выдохнул он, жёстко, почти отрывисто, опускаясь в кресло у письменного стола. Между ними — расстояние, и он оставил его намеренно.       Гарри усмехнулся, лёгкая, ленивая усмешка скользнула по его лицу. В голосе — игривость, тонкая, режущая.       — Всё хочешь сразу, да? Терпение — не твой конёк?       Луи молчал. Он не собирался реагировать на это.       Стайлс смотрел в ответ ещё мгновение, потом откинул голову, глядя в потолок.       — Ладно. Ты ведь всё равно не отстанешь.       Томлинсон не двигался. Ни одного жеста. Только напряжённая спина и взгляд — прямой, внимательный.       — Эти люди… у них есть хозяин. Тео. Такой же, как ты, только постарше. Выглядит респектабельно. Дорогой костюм, хорошие манеры. Но внутри — тот же хищник, — Гарри опустил взгляд, губы дрогнули в брезгливой усмешке. — Я наткнулся на него, когда только приехал. У меня не было ничего. Никаких шансов. Но, знаешь… с лицом, как у меня, можно выжить в любом городе.       Слова впились в Луи, как осколки. Он не отреагировал. Только сердце сжалось.       — Это было одно из тех мест, где дорого, пыльно и пахнет шампанским и старыми деньгами. Я украл часы у одного клиента. Подумал, прокатит, — он хмыкнул. — Тео всё видел. Его люди вытащили меня к нему за стол, как ворованного котёнка. А потом… всё завертелось. Сначала — поручения. Потом — всё остальное.       Пауза. Луи заговорил, глухо, почти не узнавая свой голос:       — Сколько тебе было?       — Шестнадцать, — ответил Гарри просто. Без тени драматизма.       В его голосе не было ни эмоций, ни сожаления — только сухой, голый факт.       Томлинсон стиснул зубы.       Шестнадцать.       — И чем ты для него… занимался?       — Я был приманкой, — ответил Стайлс, не моргнув. — Выходил в свет, строил глазки, подбирался к тем, кто мнил себя хозяевами мира. Они рушились под одним прикосновением — если знáть, куда нажать. Я вытягивал из них всё: секреты, слабости. А потом передавал их Тео.       Он говорил так, будто речь шла о торговле, а не о чьей-то сломанной юности. Луи слушал, и с каждой фразой у него всё сильнее сжималась грудь. Лицо оставалось непроницаемым, но внутри что-то заворачивалось тугим узлом.       Теперь он видел — видел то, что раньше чувствовал, но не мог назвать: трагедия, прячущаяся за каждым изящным жестом, за каждой насмешкой, за теми редкими улыбками, которые не доходили до глаз. Гарри не просто сбежал от неприятностей. Он вырос в них. Был ими вылеплен.       — И теперь я знаю слишком много, — сказал Стайлс. Голос — тихий, но в нём звучала обречённость.       Комната замерла. Лампа мигнула, будто и ей тяжело дышать в этой тишине. Луи смотрел на Гарри, мысли путались, но ясным было одно — он не ожидал этого. Не ожидал такой глубины, такой тьмы под этой нарочитой лёгкостью.       — Ты хотел знать правду, — Стайлс смотрел прямо. — Теперь знаешь.       — Надо было сказать раньше.       — А это что-то бы изменило?       Луи отвёл взгляд. Не знал.       Может быть. Может, и нет.       Но знал точно: возвращаться уже поздно. Гарри был не случайной вспышкой, не дурным увлечением. Он был тем, кто выжил там, где других ломают. Тот, кто продолжал жить, несмотря на всё.       Тяжёлый, усталый, он встал, прошёл к комоду в углу. Сбросил пальто, стянул с плеч подтяжки — те мягко упали на бёдра.       — Этот человек. Как его полное имя?       Гарри не сдвинулся с места, только проводил его взглядом.       — Тео Джеймс.       На губах Луи мелькнула усмешка, резкая, как царапина. Бровь чуть поднялась — в глазах промелькнуло что-то вроде узнавания.       — Ах. Вот как.       Гарри наклонил голову.       — Ты его знаешь?       — Его отец и мой были… близки. По-своему. Партнёры, можно сказать.       — И?       — А потом мой отец его уничтожил. Выгрыз до костей. Отобрал всё, что можно было забрать. Оставил его побираться. Повернул его старика в прах и дым. — Луи пожал плечами, размял плечи. — Но это старая история. Сейчас Тео — не больше, чем грязь под ногтями. Вопрос в другом. Почему он тебя не оставит? Почему до сих пор тебя преследует?       Томлинсон начал расстёгивать рубашку, пуговица за пуговицей, но, не услышав ответа, обернулся. Гарри всё так же сидел на краю матраса. Щёки розовели — от выпивки, от таблеток, от всего, что они пережили за ночь. Веки полуопущены. Лёгкое, рассеянное выражение лица. И всё же в этой мягкости пряталось что-то тревожное.       Он казался моложе. Чище. Почти невинным — если бы не напряжение в челюсти и едва заметный укус на нижней губе.       — Он был дураком, — произнёс Гарри, тихо, но с ледяным привкусом обиды. — Как все. Думал, что я принадлежу ему.       Луи молча стянул с себя рубашку, бросив её на пол, и шагнул ближе. Свет падал на его обнажённое тело, рисуя тени вдоль плеч, по ключицам, по животу, где каждая линия была будто вырезана лезвием. Стайлс смотрел на него снизу вверх, не шевелясь — только зрачки двигались, следя за каждым шагом, каждым мускулом.       Томлинсон оказался между разведенных ног, остановившись вплотную. Его пальцы легли на подбородок парня, заставляя поднять лицо. Не грубо, но с силой. Большой палец прошёлся по нижней губе — будто стер что-то или, наоборот, оставил метку.       — Ты знаешь, это неправда, да? — сказал он, голос низкий, с хрипотцой. Не вопрос — утверждение.       Гарри сглотнул.       — Что именно?       — Что ты принадлежал ему. Или кому бы то ни было до меня.       Он потянул парня вверх, поднял с кровати, и Гарри встал, пошатываясь — пьяный не от выпитого, а от него, от этого взгляда, от прикосновений, от жара, который исходил от Луи. Тела почти соприкасались. Томлинсон обвёл его за спину, прижал к себе за бёдра.       — Ты теперь мой, — его голос был ровным, но в нём сквозил огонь. — И никто не тронет то, что моё.       Гарри выдохнул — коротко, резко. Губы дрогнули в усмешке.       — А клан одобряет твою одержимость?       Луи усмехнулся одним краем рта. Глаза его потемнели.       — Если ты хочешь быть в клане, тебе придётся играть по правилам.       Пальцы пошли вниз — неторопливо, по пуговицам блузы. Он не спешил. Гарри двигался тоже медленно — руки обвили Луи за талию, скользнув ладонью по спине, как бы проверяя, насколько далеко позволено зайти. Томлинсон не остановил его — пока.       Но когда он резко дёрнул ремень, звук металла ударил в тишину, и Стайлс вздрогнул. Их бёдра соприкоснулись. Всё остальное замерло.       — Если мы продолжим, — произнес Луи почти шёпотом, но в голосе звенело предупреждение, — ты будешь подчиняться мне. Я — не просто твой мужчина. Я — твой глава. Я принимаю решения.       Гарри откинул голову чуть назад, глядя на него с каким-то изломанным восхищением. Он улыбнулся — выдохнуто, дерзко, но с оголённой, почти трогательной готовностью.       — Да, мистер Томлинсон.       Луи наклонился, губы на мгновение коснулись мочки уха. И в следующую секунду он развернул Гарри, надавил — мягко, но не оставляя выбора, — и тот оказался на коленях на кровати, ладони вперёд, спина прогнута, как будто тело уже знало, что от него хотят.       Томлинсон встал за ним, положил руки на бёдра, раздвинул их шире, жадно, как будто хотел убедиться, что всё действительно принадлежит ему. Его губы скользнули по спине Гарри, чуть выше талии — не ласково, а с нажимом, оставляя за собой следы: следы владения.       — Ты мой, — прошептал он, зубами цепляя кожу между лопатками. — Вот весь этот спектакль, твои уловки, твои «я не держусь ни за кого» — и чем всё заканчивается? Ты стоишь передо мной вот так. Там, где должен быть.       Гарри закрыл глаза. Его пальцы сжались в простынях.       И он ничего не ответил.       Он не мог.       Он уже согласился.       Голос Луи был низким, насмешливым рокотом, когда он усилил хватку на бедрах Гарри, подтягивая его, пока тот не оказался на коленях, беспомощный и открытый.        — Так отчаянно этого хочешь, не так ли? — насмехался он, его пальцы впивались в нежную плоть, оставляя синяки, которые напомнят Гарри, кому он принадлежит. — Устраиваешь целое представление, ведешь себя так, словно ты главный, расхаживаешь, будто ты неприкасаемый. Но посмотри на себя сейчас. Правда в том, что ты поползешь обратно ко мне, не задумываясь.       Он впился зубами в плечо парня, боль была острой и намеренной.        — Одержим мной, — пробормотал Луи в кожу, его голос сочился темным, извращенным удовлетворением. — Это всё, что ты есть, милый. Одержим каждой чертовой частью меня.       Приглушенный стон сорвался с губ Гарри, его лицо уткнулось в матрас, его спина выгнулась под прикосновениями, но этого было недостаточно. Томлинсон ухмыльнулся, удовлетворение смешалось с чем-то еще более темным, когда он выпрямился, потянувшись к брошенным брюкам на краю кровати. Одна рука была крепко прижата между лопатками Гарри, удерживая его на месте, пока он искал маленький пузырек, который он сунул в карман ранее.       Но он замер, его рука резко ударила по обнажённой коже Гарри, звук от этого удара эхом разнесся по тихой комнате.       — Ответь мне.       Дыхание Стайлса сбилось, голос стал тяжёлым и дрожащим.       — Да, — выдавил он, в его тоне смешались упрямство и покорность, он дрожал под властью Луи. — Да, просто…       Едва он успел договорить, рука парня опустилась вновь, на этот раз сильнее. Хлопок отозвался громче, ладонь горела от силы удара, но он не вздрогнул.       — Я не слышу.       Гарри резко вздохнул, наклонил голову вперёд, выгнул спину.       — Блять, — просипел он громче, слово сорвалось из горла сырым и отчаянным. — Возьми меня, возьми меня сейчас, пожалуйста.       Пальцы Луи провели по покрасневшему следу, который он оставил, на губах играла тёмная улыбка.       — Вот так, — прошептал он, отвинчивая крышку бутылочки и разогревая масло между пальцами. Он наклонился, губы коснулись мочки уха Гарри, и он прошептал:        — Моё, чтобы разрушить. Моё, чтобы сломать. И моё, чтобы собирать снова и снова.       Когда он внезапно ввёл два пальца, Гарри не успел подготовиться, Луи закрыл глаза, чувствуя тепло и тесноту, что встретили его.       — Ты любишь это, правда? — дразнил он, проникая пальцами глубже. — Распадаться на части, зная, что ты никогда не будешь никому другому принадлежать.       — Ещё, ещё, пожалуйста, — с трудом выдавил парень.       — Видишь? — выдохнул Луи, вытаскивая пальцы, чтобы потом ласкать себя. — Ты только и болтаешь, а посмотри на себя. Ты мой целиком, умираешь от этого, да?       Гарри оперся на руки, грудь поднималась и опускалась, он повернул голову, чтобы бросить взгляд через плечо. Его растрёпанные волосы обрамляли раскрасневшееся лицо, зелёные глаза горели вызовом даже сейчас.       — Ты будешь болтать дальше или трахнешь меня? Или, может, я сделаю это сам…       Прежде чем он успел договорить, рука Луи резко дернула, вцепившись в растрёпанные кудри Гарри и откинув голову назад. Это было не мягко — грубо, почти как наказание.       — Ни слова больше, — выплюнул он и в тот же момент погрузился внутрь.       Сразу же руки Стайлса ослабли, и его тело рухнуло вперёд, принимая изящный, невольный прогиб, каждая линия его фигуры сгибалась под контролем Луи.       Первый толчок заставил Томлинсона замолчать, его грубые пальцы отпустили волосы, крепко схватившись за бёдра Гарри. Голова Луи наклонилась ниже, глаза пристально следили за тем, как тело напротив откликается, как он, казалось, без сопротивления сдаётся.       Никогда прежде Томлинсон не ощущал такой власти — ни над Гарри, ни над самим собой. Это было опьяняюще. Обычно Гарри держал ситуацию в своих руках, знал, как провоцировать и дразнить, пока Луи становился пластичным, словно глина в его руках. Он задавал ритм их рискованного танца. Но сегодня Томлинсон взял управление на себя, и впервые Гарри позволил это.       Или, может, он и не позволял вовсе. Возможно, Луи просто взял то, что всегда было рядом, то, что Стайлс всегда хотел отдать, но не мог. Это осознание разжигало в нем пламя сильнее, а движения Гарри под ним только раздували этот огонь.       Стайлс был опьяняющим, безумно манящим.       Его тело было одновременно мягким и сильным — вся кожа гладкая, мышцы напряжённые. Голос звучал как симфония контрастов: низкие, хриплые стоны смешивались с высокими, задыхающимися вздохами — противоречие, которое заставляло Луи чувствовать одновременно и потерю контроля, и его полный захват. Его опьяняющий запах — виски, пот и что-то по-настоящему Гарри — наполнял чувства Луи, одновременно удерживая его и сводя с ума.       Пальцы Томлинсона вгрызались в бёдра Гарри, двигаясь грубо и неумолимо.       — Ты мой, — пророкотал он, слова сорвались раньше, чем он успел их остановить. — Никто другой не увидит тебя таким. Никто больше не прикоснётся к тебе так.       Рука скользнула по позвоночнику Гарри, прижимая его к матрасу, другая всё так же крепко держала бёдра, удерживая их обоих.        — Посмотри на себя, — прошептал он. — Именно там, где ты, чёрт возьми, и должен быть.       Дыхание Стайлса сбилось, губы слегка приоткрылись, он повернул голову, щекой прижавшись к простыне.        — А где это?       — Подо мной, — ответил Луи без тени сомнения, голос был твёрдым и решительным. Его губы коснулись уха Гарри, теплое дыхание легло на кожу. — Всегда подо мной.       Безумие между ними кружилось, как буря — тяжёлое и душащее, каждое прикосновение, каждый звук погружали их всё глубже в общий хаос. Это была не любовь — не та, о которой шепчут в комнатах при свечах. Это было нечто более тёмное, извращённое и необработанное, рожденное из насилия и отчаяния. Они были острыми краями, впивавшимися друг в друга, находя утешение в боли — ведь это было единственное, что казалось настоящим.       Рука Луи скользнула с бёдер Гарри, поднялась вдоль спины и крепко схватила оба его запястья. Он вытащил их из-под подушек и прижал сверху, не давая двигаться. Пальцы Луи переплелись с пальцами Гарри — грубые и собственнические, а его тело полностью прижалось к спине Стайлса.       — О боже, — простонал Гарри, широко раздвигая ноги, — Ах, блять, Луи…       — Да, — прошипел парень со стоном, — чёртовски безобразно, дорогой, — и сделал ещё один толчок.       Под ним Стайлс пытался освободить руки, тело напрягалось, дыхание становилось рваным и прерывистым.       — Луи…блять, ох, блять… — его голос звучал словно плач, и это не должно было наполнять Луи гордостью и удовлетворением, не должно было заставлять желать, чтобы Гарри действительно плакал. — Не останавливайся, пожалуйста, пожалуйста…       Каждый толчок был жестоким и сильным, словно Луи старался вложить в Гарри всю свою злость, замешательство и желание.       — Жёстче, — задыхаясь, прохрипел Гарри, голос ломался с каждым толчком. — Не останавливайся, Луи. Боже! Не останавливайся.       — Отпусти себя, милый. Отдайся мне, малыш. Да? Будь хорошим для меня, позволь…       Луи так и не закончил фразу.       Они потерялись в трещинах иссохших и рвущихся стонов Гарри, утопая в наслаждении, которое Томлинсон не мог сдержать, чувствуя, как парень кончает без прикосновений, всё тело напрягается в застывшем изгибе, проливая себя на пресс и грудь Луи. Стайлс рухнул неподвижной кучей на простыни, лицо пылало, грудь тяжело вздымалась, покрытая потом, спермой и синяками, которых Луи не мог сосчитать. Он всё ещё стонал, хотя голос стал слабым.       Даже после первой волны, оставившей жемчужно-белые следы, тело всё ещё дрожало от послерывков, член дергался, выпуская порции спермы прерывистыми всплесками, пока голос не иссяк от крика.       Схватив их руки крепко вместе, Луи тяжело опустил голову между лопатками Гарри, зажмурившись, в последний раз глубоко вошёл, и сам достиг кульминации, перед глазами плыли тёмные пятна.

***

      Солнце светило ярко, заливая доки мутно-оранжевым светом.       Лондонский воздух был пропитан смесью соли, сажи и запаха индустрии, густой туман упрямо цеплялся за сырые деревянные настилы. Сигарета лениво покачивалась в уголке губ Луи, когда он вышел из машины, каблуки его начищенных ботинок с отчётливым звуком ударились о булыжник. Пальто при каждом шаге слегка распахивалось — вес его присутствия ощущался физически. Лиам и Найл уже ждали, вместе с Оли, Мейсоном и ещё шестью людьми.       Глаза Лиама, острые как лезвие, метнулись в сторону Луи, когда тот приблизился.       — Ты опоздал.       Луи не ответил. Лишь сверкнул взглядом, затягиваясь сигаретой, уголок которой чуть качнулся. Его молчание говорило больше слов, и Лиам едва заметно усмехнулся, не настаивая.       Правда была в том, что этим утром оторваться от Гарри оказалось труднее, чем он ожидал. Тот всё ещё лежал в тёплых простынях, горячий и податливый под рассеянным светом рассвета. Луи задержался дольше, чем стоило бы — его пальцы скользнули по линии челюсти парня, словно стараясь навсегда запомнить это прикосновение, прежде чем заставить себя уйти.       — Груз здесь, — добавил Найл, кивнув в сторону смутных силуэтов, появлявшихся у одной из барж.       Поставщики прибыли — мужчины с Дальнего Востока, в строгих костюмах и с невозмутимыми лицами. Они двигались чётко, деловито, неся ящики, их присутствие было сдержанным, но внушительным.       Луи подошёл к главному — мужчине средних лет с лицом, будто выточенным из камня. Мистер Чжан, опытный торговец, заработавший репутацию человека педантичного и беспощадного. Они обменялись короткими кивками — между ними проскользнуло молчаливое понимание.       — Мистер Томлинсон, — произнёс Чжан. Его английский был чётким, но с сильным акцентом. — Ваша партия, как и запрашивалось. Всё на месте.       — Это я сам проверю, — ответил Луи холодно. Его голос звучал сдержанно, в каждом слове — вес власти.       Он жестом велел Лиаму и Найлу осмотреть ящики. Те вытащили ножи и начали вскрывать крышки. Внутри были аккуратно упакованные кирпичи опиума, обёртки — чистые, плотные. Лиам наклонился, надрезал один из блоков, проверяя качество и вес опытным взглядом.       — Сойдёт, — тихо бросил он Найлу, который уже вёл счёт, губы еле шевелились, пока он подсчитывал.       — Всё верно, — подтвердил Найл, с шумом захлопывая крышку.       Луи вновь повернулся к Чжану, достал из кармана пиджака тугую пачку наличных и без лишних слов передал тому.       — Приятно иметь дело, — произнес он ровно, но взгляд оставался напряжённым, оценивая лица разгружающих мужчин.       Чжан кивнул, спрятав деньги.       — Взаимно, мистер Томлинсон.       Когда поставщики растворились в тумане, их лодка исчезла так же быстро, как и появилась, Луи и его люди остались у дока. Ящики были аккуратно сложены — в ожидании грузовика, который вот-вот должен был приехать и отвезти их в один из пабов Луи — всего лишь ещё один слой в его растущей империи.       И именно тогда, когда мужчины стояли в прохладном утреннем воздухе, заговорил самый молодой из них. Альфи — едва ли перешагнувший за порог подросткового возраста, с избытком неуместного хвастовства — подал голос оттуда, где привалился к ящику. Его ухмылка была самоуверенной, а тон — небрежным, но с оттенком дерзости.       — Так это правда?       Луи замер. Сигарета застыла в воздухе, зажатая между пальцами.       Он не обернулся сразу — будто решал, стоит ли вообще тратить на это слова. Потом медленно повернул голову, и тлеющий уголёк осветил лицо в тусклом утреннем свете. Его ледяной взгляд упал на Альфи, что стоял, прислонившись к ящику, скрестив руки, будто спросил что-то невинное.       — Ты и та штучка. Паренёк в шёлке, — добавил Альфи, небрежно, с вызовом, как будто не замечал, что остальные уже застыли в тишине.       Головы повернулись. Воздух стал плотнее, как перед грозой.       Луи выпрямился — медленно, спокойно. Плечи напряглись, сигарета опустилась. Челюсть слегка дёрнулась, но лицо оставалось пустым, как гладь воды перед штормом.       — С кем ты, нахрен, разговариваешь? — первым подал голос Найл. Его акцент разрезал тишину, будто нож. Он шагнул вперёд, кулаки сжаты.       Луи поднял руку — едва заметный жест, но достаточный, чтобы остановить его. Взгляда он не отводил от Альфи.       — Что ты только что сказал? — тихо спросил он. Голос ровный. Опасно ровный.       — Люди болтают, — пожал плечами Альфи. — Про тебя и этого типа. Шёлковые рубашки, гладкие руки, — усмехнулся. — Говорят, ты размяк. Смешишь нас всех, как ни крути.       Ребята начали отступать. Не спеша, почти незаметно. Но отступали. Никто не хотел оказаться рядом.       Луи всё так же стоял на месте. Ни вспышки, ни гнева. Только тишина. Спокойствие, от которого стыла кровь.       — Ты думаешь, это — слабость? — наконец произнёс он. Голос стал ниже, акцент — грубее. Он сделал шаг. Один. Медленный. — Ты правда считаешь, что я стал мягким?       Альфи сглотнул.       — Я просто…       — Просто? — голос Луи стал острым, как лезвие. Он подошёл вплотную. — Давай, объясни. Что ты хотел сказать?       — Я… — Альфи запнулся. Смех в глазах исчез. Остался только страх.       — Ничего ты не хотел, — повторил Луи холодно. И вдруг — резко, словно удар — схватил его за подбородок. Сжал до боли. — Твоя проблема, Альфи? — прошипел он. — Язык длинный, а ума — с гулькин нос.       Альфи открыл рот — но не успел. Пальцы Луи сжались сильнее, и слова увязли в горле.       Губы Альфи дрогнули, будто он собирался что-то возразить, но пальцы Луи сжались сильнее, до хруста, и любые слова застряли в горле.       — Ты думаешь, раз носишь мою метку — ты вне закона? — голос Луи был хриплым, будто сдерживал ярость на изломе. — Думаешь, можешь болтать что хочешь, и никто не поставит тебя на место?       Он резко оттолкнул Альфи, и тот покачнулся, с глухим стуком врезавшись спиной в ящик.       Томлинсон развернулся к остальным. Тишина нависла, будто сама ночь затаила дыхание. Он сунул руку в карман пальто, достал сигарету и закурил. Огонёк вспыхнул в его руках, выхватывая из тени острые черты. Всё это — жест, ритуал, спокойствие на грани.       Он выдохнул дым и медленно обвёл взглядом мужчин.       — Вопросы есть?       Никто не двинулся. Ни шороха, ни взгляда. Лишь сдавленное напряжение, пульсирующее между ними.       Луи втянул воздух через зубы. Улыбка скользнула по его губам, едкая, как кислота. Он бросил сигарету на землю и раздавил её медленным, нарочито аккуратным движением.       — Я повторю, — произнёс он чуть громче, срезая тишину голосом, в котором звенела угроза. — Есть, блять, вопросы?       Молчание стало абсолютным. Никто не ответил. Никто и не думал.       Луи позволил паузе затянуться. Потом вдруг усмехнулся, сухо, безрадостно.       — Я стал мягким? — он выдохнул смешок, от которого по спинам пробежал холод. — Вы это называете мягкостью?       Он вытащил из пальто револьвер и лениво покрутил его в руке, словно размышлял, стрелять или нет.       Потом — выстрел.       Один, чистый, как удар молнии.       Крик Альфи пронзил воздух. Он рухнул, прижимая руки к бедру, кровь уже струилась сквозь пальцы, пятная булыжник.       Мужчины инстинктивно отшатнулись, лица посерели. Кто-то всхлипнул сквозь зубы. Найл зашипел что-то глухое, но даже он остался на месте.       А Лиам, скрестив руки, едва заметно кивнул — как человек, увидевший ожидаемое. Луи подошёл к Альфи, глядя сверху вниз, как на что-то раздавленное.       — Пусть это будет уроком, — сказал он, и в голосе не было ни капли гнева, только ледяной расчёт. Он присел, наклонился ближе, держа пистолет на виду. — В следующий раз, когда язык начнёт чесаться, подумай. Меня не спрашивают. Меня — не ставят под сомнение.       Он выпрямился, разворачиваясь к остальным.       — Кто-нибудь ещё хочет что-то сказать?       Несколько голов качнулись в ответ. Остальные просто стояли, как камень.       — Отлично, — сказал Луи почти буднично. Убрал оружие в пальто, закурил новую сигарету. — Работа ждёт. Груз погрузить. И чтоб без фокусов.

***

      В доме было тихо. Только внизу, из офиса, доносился ровный гул — дыхание жизни, не спящей до конца. Луи замер в коридоре, сжимая в руке шляпу. Он стоял, не двигаясь, будто ещё не решился войти. Усталость, тянущаяся за ним, будто мокрый плащ, вязла в плечах — но дело было не только в этом. Слова Альфи всё ещё зудели под кожей, как занозы, мелкие и ядовитые.       Тонкий запах духов скользнул в воздухе. Теплый, сладкий, ни с чем не спутаешь. Луи медленно выдохнул сквозь нос, уголок рта дёрнулся в усталой, почти нежной усмешке.       — Никогда, блядь, не слушаешь, — пробормотал он себе под нос и покачал головой.       Он повесил шляпу и пальто на старую латунную вешалку, движения были размеренные, сдержанные — так двигается человек, который весь день держал себя в узде. Бросил обувь у двери, закатал рукава рубашки до локтей. Прохлада ночи коснулась кожи — лёгкая, почти успокаивающая. Напоминание: не всё ещё вышло из-под контроля.       На кухне Луи достал стакан и плеснул щедрую порцию бурбона. Без льда. Глотнул, смакуя горечь. Жжение в горле было честным, очищающим.       Со стаканом в руке он направился в сторону офиса. Дверь была приоткрыта, изнутри тёк тёплый свет лампы. Шорох бумаг, глухой стук пера о хрусталь, негромкий, почти машинальный напев — всё до боли знакомо.       Он толкнул дверь чуть сильнее, облокотившись на косяк.       Гарри сидел в его кресле, так уверенно, будто оно всегда было его. Волосы ещё не до конца высохли и завивались на концах, золотились в свете лампы. На нём была рубашка Луи — белая, распахнутая, мягкая ткань сползала с плеч, обнажая грудь. Рукава закатаны, запах — мыло и Гарри. Тёплый, влажный, близкий. От него буквально пахло «остаться».       — Знаешь, — произнес Луи, голос резанул воздух, как нож, — не помню, чтобы давал тебе разрешение копаться в моих делах.       Гарри и бровью не повёл. Только чуть дернул уголком губ в ленивой, наглой усмешке.       — Разрешение? — переспросил он, откинувшись на спинку. Пальцы легли на подлокотники — жест почти вызывающе расслабленный. — Я и не думал, что оно мне нужно.       Луи хрипло усмехнулся. Медленно вошёл в комнату, не отрывая взгляда.       — Тебе пора перестать так делать, — продолжил он, остановившись у стола.       — Делать что? — Гарри приподнял бровь. — Быть красивым?       Томлинсон фыркнул, сухо, без смеха.       — Нет, — ответил он тихо, чувствуя, как внутри поднимается тепло, чуждое спокойствию. Он сделал ещё один глоток, выдержал вкус, прежде чем проглотить. Поставил стакан на край стола. Обошёл его, прислонился к краю, скрестил руки на груди. Его взгляд скользнул вниз — по открытой груди, по зелёным, скользящим от света шортам, по оголённым бёдрам.       — Притворяться, будто всё тут твоё, — его голос стал ниже. — Будто я — тоже.       В глазах Гарри вспыхнуло что-то — чуть дрогнувшее между смехом и тенью. Он скрестил ноги, зная, куда Луи смотрит.       — Я не из тех, кто притворяется, милый.       У Луи дёрнулась челюсть, линия мускула резко обозначилась. Он выпрямился, шагнул к креслу, взялся за спинку — и резким движением развернул его. Гарри оказался лицом к нему, ноги широко разъехались. Он не испугался. Наоборот. В глазах заплясал огонь.       — Объясни, что ты здесь делаешь?       — Жду тебя, — просто ответил Стайлс. Голос всё ещё с иголочками насмешки, но взгляд уже серьёзнее.       — А настоящая причина?       Гарри с лёгким драматизмом вздохнул, ненадолго откинул голову назад, а потом снова выпрямился. Он потянулся к листку бумаги на столе, осторожно провёл пальцами по краю и передал его Луи.       — Просмотрел пару отчётов, — произнес он. — Цифры не сходятся. На прошлой неделе тебе доставили два килограмма кокаина, а в подвале оказалось только полтора.       Луи уставился на бумагу в руке Гарри, но не взял её сразу. Его взгляд сосредоточился на лице парня — он пытался понять, что скрывается за его выражением.        — Ты лазил в моих отчётах?       Гарри даже не моргнул.        — Кто-то должен был. Я подумал, тебе лучше знать об этом, пока ситуация не вышла из-под контроля.       Луи остановился у стола, перед ним лежали два листа, и он внимательно вглядывался в цифры. Челюсть сжалась, когда до него дошло. Стайлс был прав — цифры не сходятся. Полкило из последней партии исчезло. Удар был болезненным и личным. Это должен был быть кто-то близкий. Тот, кто знает время поставок, места хранения. Кто-то, кому он доверял.       В горле Томлинсона зазвучал тихий рык раздражения, но вместе с ним в груди проснулась и доля уважения — нежелательная, но настоящая. Гарри разгадал это, собрал пазл там, где не смогли другие. И сделал он это не ради себя, а ради Луи.       Парень поднял взгляд, впился в Гарри жёстким взглядом.        — Не знал, что ты ещё и бухгалтер.       — Нужно было чем-то заняться, пока ждал тебя, — спокойно ответил он, не меняя интонации. Его тёмные, острые глаза задержались на Луи, их интенсивность была очевидна. — Дом слишком большой, чтобы быть в нём одному.       То, как он это сказал — мягко, с игривым оттенком, но с такой долей серьёзности, что у Луи сжалось в груди — будто воздух стал плотнее. Томлинсон выпрямился, пальцы скользнули по краю стола, обдумывая слова.       — Ты одинок? — спросил Луи, голос стал тише, чуть грубее.       Улыбка Гарри стала шире, но глаза остались прикованы к парню с такой сосредоточенностью, что кожа покрылась мурашками.        — Иногда, — ответил он чуть тише. — Но я справляюсь.       Между ними повисло напряжение — что-то невысказанное, но очевидное для обоих. Взгляд Луи опустился вниз, заметив, как Гарри носит его рубашку — его, чёрт возьми, — свободно висящую на худом теле, расстёгнутую так, что игриво проступали острые линии ключиц и груди. Но дело было не только в этом. Главное было в том, как тот смотрел на него — уверенно, спокойно, словно вызывая Луи сократить дистанцию между ними. Гарри ждал, и Томлинсон уже точно знал, чем всё закончится.       Но он пытался сохранить контроль, опираясь на вопрос, который давно мучил его. Луи намеренно положил бумаги, взглянув на Гарри остро, не давая уйти от ответа.       — Она могла быть дома, понимаешь? Что бы ты ей сказал?       — Твоей жене? — переспросил парень, наклонив голову, будто задумавшись. — Сказал бы правду.       — Правду?       — Что я, разумеется, одолжил её милые шёлковые шортики, — произнес Гарри, слегка сдвинув ноги, чтобы свет отразился от зелёной ткани, задравшейся высоко на бёдрах. — И её мужа.       — Ты чересчур самоуверен, учитывая, что до сих пор находишься в моём доме.       Стайлс наклонил голову, на губах играла лёгкая улыбка.       — Твой дом — твои правила, значит, босс.       — Вылезай из моего кресла.       Он двинулся — медленно, размеренно. Поставил руки на подлокотники, встал плавно, словно это был не просто уход, а представление.       Когда Гарри выпрямился, он наклонился вперёд, лицо почти коснулось лица Луи. Его глаза опустились на губы напротив, задержались там чуть дольше, уголок рта дернулся в той самой вызывающей усмешке. Одна рука легла на стол рядом с рукой Луи, костяшки пальцев слегка коснулись его, а другая — скользнула по спинке кресла, когда он сдвинулся в сторону. Это движение было медленным, осознанным и наполненным игривой наглостью, которая действовала Томлинсону на нервы.       — Кстати, можешь меня благодарить, — произнес Стайлс, голос его прорезал напряжение с оттенком раздражения. Он провёл рукой по волосам, сбил прядь на лоб — настоящий образ элегантного раздражения. — Позвонить твоей жене? Сказать, что ты вернулся и уже занял свой трон?       Слова вспыхнули, словно искра на сухую землю.       Луи не колебался. Он резко схватил Гарри за запястье, сжал крепко, не оставляя шансов на сопротивление, и потянул вперёд. Кресло слегка скрипнуло по полу, когда парень зашатался и оказался между ног Томлинсона.       — Следи за языком.       Улыбка Гарри на мгновение померкла, уступив место чему-то более откровенному и незащищённому. Его свободная рука инстинктивно легла на плечо Луи, чтобы удержаться, но поза осталась вызывающей.       — Я тебя задел?       — Дважды подумай, прежде чем говорить о ней, — сказал Томлинсон холодно с угрозой в голосе. — Не путай моё терпение с терпимостью.       Гарри медленно наклонил голову, улыбка стала шире, взгляд упал на Луи. Лицо оставалось спокойным, но размеренное движение грудной клетки выдавали скрытый жар, поднимающийся изнутри.       — О, теперь ты начал умничать? — ответил он, каждое слово — вызов. Его взгляд упал на губы Луи, а затем резко поднялся, улыбка расширилась, словно он поймал Томлинсона на слове. — Я думал, ты будешь рад меня видеть.       Стайлс сделал вид, что надул губы — играя, но в этой маленькой гримасе было что-то почти настоящее, как будто он не мог удержаться. Медленно его рука поднялась и мягко коснулась груди Луи, проводя пальцами по краю подтяжек, оставляя лёгкое тепло.       — Я для тебя стараюсь, — продолжил он с насмешливой тенью в голосе. — Веду твои дела, держу всё в порядке, чтобы ничего не сбилось… А ты только и знаешь, что говорить о ней при мне. Правда, Лу? Разве так благодарят тех, кто тебе верен?       — Награда? — усмехнулся Луи, развалившись в кресле, ноги широко расставлены. Он отпустил Гарри за руку, разорвав между ними контакт. Опёрся локтем на подлокотник, указательным пальцем коснулся виска. — Вот почему ты всё это затеял? Залез в мой дом, надел это… — взгляд скользнул по рубашке, затем опустился ниже. — Выглядишь, как лакомство.       Гарри сдержанно улыбнулся, но тонкая трещина в его уверенности была заметна: пальцы слегка сжались на столе, он повернул голову, делая вид, что равнодушен. Но Луи всё видел — как он вздохнул чуть глубже, как изменился его вес, как язык быстро пробежался по губам.       — Нечего ответить? — тихо спросил Луи.       — Есть, что сказать.       — Тогда говори, — провокационно бросил Томлинсон, голос низкий, мягкий. — Или сложно думать, когда ты стоишь здесь, одетый так, будто хочешь, чтобы я что-то сделал?       Гарри замер, губы чуть приоткрылись, но слов не последовало. Его взгляд мельком скользнул к губам Луи, а потом отскочил, и спокойствие покинуло его.       Томлинсон хмыкнул, звук заполнил комнату, словно груз.       — Что, начинаешь нервничать? Не можешь удержать маску?       Гарри чуть приоткрыл губы, но Луи не дал договорить. Ему надоело играть в эти игры.       — Наклонись через стол.       Взгляд парня на мгновение вспыхнул вызовом, но под давлением Луи потух. Он медленно сместил вес, шорты слегка поднялись выше на бёдрах, руки крепко держали край стола.       — А если нет? — тихо, с оттенком сомнения возразил он.       Луи слегка наклонил голову, улыбка играла на губах.       — Можешь попробовать, но знаешь, чем это закончится.       Гарри выдохнул, пальцы сжались, будто держась за опору. Медленно, намеренно, он повернулся, движения лишились прежней дерзости. Рубашка соскользнула с плеча, едва прикрывая его тело. Он наклонился вперёд, ладони распластались на столе, голова чуть склонилась.       — Хороший мальчик, — прошептал Луи, голос был тёмным и грубым, в нём было что-то недосказанное. Уголок губ чуть дернулся, когда он откинулся в кресле.       Томлинсон просто наблюдал, взгляд медленно скользил по Гарри, изучая тело. Власть горела внутри тёмной тяжестью, и Луи позволил этому наполнить себя, когда заговорил снова.       — Сними рубашку для меня, — голос был почти приглушён, но тверд. Он прикусил палец, не отводя взгляда.       Стайлс без слов поднял руки и медленно снял рубашку. Она упала за спину, движения казались равнодушными, но легкая дрожь в руках выдавала напряжение.       Взгляд Луи потемнел ещё больше, язык медленно скользнул по внутренней стороне щеки, когда он впитывал каждый дюйм перед собой.       — Вот так, — пробормотал он, откинувшись в кресле и давая моменту повиснуть в воздухе — но всего на миг.       Затем он резко покатил кресло вперёд, скрип колёс эхом разрезал тишину.       Пространство между ними исчезло, и вскоре попка Гарри оказалась прямо перед лицом Луи, маняще близко. Его руки скользнули вверх по внешней стороне бёдер парня, вызывая у того дрожь по телу.       — Хотел награду, да? — низко прошептал Луи, наклоняясь ближе и выдыхая тепло на изгиб спины Гарри.       Челюсть Томлинсона дернулась, и из горла вырвался тёмный, хриплый смешок.       — Ах, значит, придётся вытягивать это из тебя, да?       Гарри молчал, тело напряжено, плечи выдали упрямство.       Терпение Луи лопнуло. Рука соскользнула с бедра парня и резко хлопнула того по ягодице, звук шлепка разнёсся по комнате. Стайлс ахнул, вздрогнул, но всё равно молчал.       — Я сказал, — произнес Томлинсон, голос хриплый, как гравий, — разве ты не хотел награду? Или я зря трачу время?       Дыхание Гарри учащалось, тело предавалось, хотя он пытался сохранить гордость.       — Да, — наконец прошептал он, голос тонкий, почти шёпот. — Пожалуйста.       — Хорошо.       Одно слово повисло в воздухе, тяжёлое и властное. Гарри напрягся, ожидая, что Луи возьмёт его прямо сейчас, жёстко и без извинений, как прежде. Сердце забилось чаще, руки сжались на столе, готовясь к волне господства. Но этого не случилось.       Вместо этого пальцы парня дотронулись пояса шёлковых зелёных шорт — прикосновение было медленным, почти почтительным. Гарри напрягся, сердце гремело в ушах, когда Луи зацепил ткань большим пальцем и начал медленно спускать её вниз. Шёлк скользил по коже, как вода, нежный шёпот прикосновений, вызывающий дрожь.       — Ты думал, я буду спешить? — улыбнулся парень, голос низкий и игривый, дыхание тёплое на голой коже. Он опустил шорты ещё ниже, позволяя им собраться у щиколоток. — Верность нужно заслужить, любовь моя. Её надо ценить. Так что, — прошептал он, будто шёлк на языке, — давай я покажу, как я ценю твою верность.       Гарри выдохнул с трудом, пальцы сжались в кулаки на столе, тело послушно и готово. Он прикусил нижнюю губу, чтобы заглушить звук, но Луи заметил — всегда замечал.       — Не сдерживайся, — мягко приказал Томлинсон, касаясь ягодиц. — Не сегодня.       Он коснулся губами ягодиц Гарри, раздвинул половинки и сразу же засунул язык внутрь.       — Блять, — низко простонал парень, едва не падая на пол.       Луи лишь улыбнулся в ответ.       Гарри попытался дотянуться до волос любовника, но его запястье сразу же оттолкнули и прижали к столу, в то время как язык Луи погружался глубже, заставляя Стайлса запрокинуть голову и зажмуриться.       — Боже, ты… как ты…       Нежное скольжение языка Томлинсона по его чувствительной коже было слишком сильным — мягким, но болезненным, перегрузкой для его ощущений, от которой бедра дрожали самым позорным образом. Луи действовал неряшливо, почти зависимо от новых звуков, которые издавал Гарри — высоких, прерывистых, требовательных и просто громких.       — Луи.       Когда Томлинсон отстранился, ему пришлось глубоко вздохнуть, оставив горячий поцелуй на коже парня, после чего он игриво коснулся указательным пальцем дырочки, внимательно наблюдая.        — М? Тебе нравится?       — Просто… ещё. Можешь… о, боже.       Медленно и легко первый сустав пальца Луи погрузился внутрь, скольжение было божественным, заставив глаза Гарри закатиться, а руку, тянувшуюся к волосам Томлинсона, снова вырваться вперёд. Он вдавил лицо обратно, и когда язык Луи присоединился к пальцу, Стайлс чуть не закричал.       Имея теперь почти достаточно места для дыхания, Томлинсон умудрился просунуть ещё один палец, язык скользнул рядом с ними. Звук, который издал Гарри, заставил Луи дрожать и стонать.       — Блять, пожалуйста… Боже, это так хорошо.       Чувствуя, как Гарри дрожит и трясётся, Томлинсон глубже погружал пальцы и отстранил рот, чтобы вместо этого укусить его, наблюдая за своим пальцем тёмными глазами.        — Ты собираешься кончить так? — прошептал он, прижав щёку к раскалённой коже Гарри. — М? Устроить беспорядок в этих маленьких шортах? Я уверен, ты надел их специально.       — Ох, блять, — громко застонал Стайлс, с силой ударяя кулаком по столу, пальцы вцепились в волосы парня. — Луи! Боже, блять.       Томлинсон удвоил усилия, глубже погружая пальцы, бессознательно добираясь до простаты Гарри и удивляясь вызванной реакции. Он усмехнулся, неумолимо толкая пальцы дальше, закрыв глаза, чтобы отдаться его стонам.       — Луи… Луи, Луи, пожалуйста.       Томлинсон вновь засунул язык глубже при особенно сильном движении, и именно тогда почувствовал это.       — Б-блять, — простонал Гарри, протягивая слова так долго, что пальцы едва не причиняли боль Луи, когда тот тянул их за волосы, тело напрягалось.       — Вот так, любовь, кончай для меня, — прохрипел Луи, пальцы всё ещё медленно двигаясь внутри Гарри. — Давай, малыш, это твоя награда.

***

      На рассвете Элеонор толкнула входную дверь.       Внутри было прохладно. Влажный воздух проник за ней, когда она вошла, стряхивая с пальто мелкие капли дождя. Она аккуратно повесила его на крючок у двери, как делала всегда — спокойно, размеренно. Но взгляд её задержался, застыл, наткнувшись на неожиданную деталь.       Кожаные ботинки Луи валялись у порога, небрежно сброшенные, как попало. Элеонор тихо выдохнула — резко, с раздражением — и наклонилась, чтобы поставить их на место.       — Какой бардак, — произнесла она вполголоса, едва коснувшись изношенной кожи пальцами.       И тут она застыла.       Рядом стояли другие ботинки — чёрные, на каблуке, с поношенными носами. Они были крупнее, но по форме — женские. И совершенно чужие. Они не принадлежали ей. Не принадлежали Луи. Не принадлежали никому из его окружения.       В груди сжалось. Стук сердца участился. В животе зародилось тяжёлое, вязкое ощущение тревоги.       Она медленно выпрямилась, посмотрела вверх, на лестницу. Руки сжались в кулаки, ногти врезались в кожу. Горло пересохло. Один шаг. Потом ещё. Она сняла туфли, оставив их у вешалки, и босиком неслышно пошла вперёд.       Мягкий ковёр заглушал шаги, но сердце стучало всё громче. Внутри нарастало напряжение — острое, обжигающее, почти паническое. Она знала. В глубине души уже знала. Но шла всё равно, как будто подтверждение было неизбежной пыткой. Каждый шаг давался с трудом. Губы дрожали. Глаза упёрлись в закрытую дверь в конце коридора — их спальню.       Их союз не строился на любви. Это был расчёт, удобство, политическая необходимость. Шаг в сложной игре, не более. Она знала это, принимала. Луи никогда не был её по-настоящему. Но одно дело — понимать это умом. И совсем другое — стоять здесь, на пороге, и вот-вот увидеть всё своими глазами.       Она подняла руку и, сдерживая дрожь, медленно открыла дверь.       Комната утопала в тусклом рассветном мерцании. Плотные шторы не справились с первым светом дня. Взгляд Элеонор упал на кровать — и дыхание сбилось, перехватило грудь.       Луи лежал за Гарри, словно укрывая его собой. Его лицо скрыто в спутанных кудрях. Рука обвивала парня за талию, пальцы лежали открыто, будто заявляя о праве на близость. Их тела были обнажены, ноги спутаны под скомканным бельём.       Элеонор стояла, как вкопанная. Воздух стал густым, липким. Её охватило то ли онемение, то ли перегрузка чувств. Боль. Гнев. Стыд. Но больше всего — та резкая, режущая пустота, которую невозможно вытеснить ни одним из привычных чувств.       На лице Луи покой — тот редкий, глубокий, которого она не видела уже много лет. Покой, который она не смогла ему дать.       Пол скрипнул под её ногой. Гарри шевельнулся, полуразмытое сознание вернуло ему зрение. Его глаза распахнулись и, сфокусировавшись, встретились с её.       Элеонор застыла, сердце колотилось в груди. Она ожидала увидеть в его взгляде вину, стыд, может быть, раскаяние. Но ничего этого не было.       Гарри не вздрогнул. Не выглядел ни испуганным, ни смущённым. Его взгляд был спокоен, почти заинтересован — будто он вызывал её на молчаливый поединок. Будто ждал, заговорит ли она.       Затем, медленно, с намеренной плавностью, Гарри пошевелился. Он поднял руку к ладони Луи, что покоилась на его животе, и мягко направил её выше — к своей груди. Их пальцы переплелись, и он прижал его руку к своему сердцу. Это был жест — тихий, интимный, бесстыдно собственнический.       И всё это время Гарри не отводил от неё глаз. Его губы дрогнули в еле заметной усмешке.       Элеонор сильнее сжала дверную ручку, так что побелели костяшки пальцев. Изнутри разливалось что-то острое, тяжёлое, угрожающее захлестнуть — но она удержалась. Прикусила щёку изнутри, сглотнула, заставляя себя не дрогнуть.       Она чувствовала себя разоблачённой. Лишённой права быть здесь. Неловкой свидетельницей чужого, до конца неосознанного ей самой.       Она не сказала ни слова. Не заплакала.       Просто сделала шаг назад — медленно, ровно, будто по команде. Механически. Потом потянула дверь и закрыла её за собой. Щелчок замка прозвучал в пустом коридоре особенно громко.

***

      — Мне нужно позже встретиться с Зейном, — произнес Луи, подтягивая брюки, его пальцы ловко застёгивали пуговицы. Голос его был отрывистым, деловым — тем тоном, который он всегда принимал, когда мысленно уже покидал постель и переключался на дела нового дня. Его растрёпанные утренние волосы беспорядочно спадали на лоб, отбрасывая тень на глаза, пока он рассеянно разглаживал ткань.       Гарри, всё ещё полностью обнажённый, лежал на кровати, приподнявшись на локтях, наблюдая за Томлинсоном.       Его губы приоткрылись, на языке повис вопрос, но часть его уже знала — спрашивать не стоит. И всё же было в том, как Луи выглядел в этот момент — растрёпанные волосы, рубашка, застёгнутая наполовину, сила и опасность, сочащиеся сквозь утреннюю неясность, — нечто, от чего Гарри прикусил губу. Ему хотелось большего. Хотелось снова затянуть Луи в постель, хоть на минуту. Хотелось этого огня вновь.       Но он знал этот взгляд Луи — сосредоточенный, расчётливый. Томлинсон уже не был здесь — по крайней мере, не мысленно.       — У меня дела в городе, могу подвезти тебя, — продолжил парень спокойным голосом, заправляя майку. Он надел белую рубашку, застегнул пуговицы и бросил взгляд в зеркало, чтобы поправить воротник.       — Она нас видела, — вдруг произнес Гарри, нарушив молчание.       Пальцы Луи замерли, галстук выскользнул из рук. Он не обернулся сразу, но лоб нахмурился. Медленно он повернулся к Гарри, взгляд на мгновение задержался на линии его обнажённых бёдер, но он заставил себя смотреть в глаза.       — Что?       — Твоя жена, — повторил Гарри, глаза его чуть расширились. — Она была здесь. Она видела.       Между ними повисла тяжёлая пауза. Желудок Луи сжался, по телу разлилось беспокойство, которого он не ожидал.       — Что именно она видела?       — Нас, — тихо ответил Гарри. — Она видела нас.       Челюсть Луи дёрнулась. Последнее, чего он хотел, — причинить боль Элеонор, заставить её почувствовать, будто она недостойна его любви. А он любил её — по-настоящему верил в это. Но любовь эта была иная. Основанная на верности, на разделённых тайнах, на холодном уважении к роли друг друга в жестоком мире.       — Я могу с ней разобраться, — предложил Гарри тихо, в его голосе звучало что-то мрачное, невысказанное. Смысл был предельно ясен. — Если ты не хочешь, чтобы она болтала.       Кровь Луи похолодела. Он знал, что значит «разобраться» в мире Гарри — мире острых каблуков и окровавленных рук. Перед глазами вспыхнуло воспоминание о мужчине в баре — перерезанное горло, чисто, точно. Гарри, спокойно стирающий кровь с губ, без единой эмоции.       В Луи что-то оборвалось. Всплеск ярости, необузданной, как река, прорвавшая многолетнюю плотину.       Прежде чем он осознал своё движение, Томлинсон пересёк комнату. Его рука резко схватила парня за подбородок, сдавив его с болезненной силой. Гарри ахнул, всхлипнув, когда Луи вдавил его в матрас, второй рукой прижав к груди, удерживая на месте.       — Только попробуй, — прорычал Томлинсон, голос его был низким и острым, как лезвие. Хватка усилилась, Гарри поморщился, дыхание сбилось. — Только попробуй, блять. Ты понял меня?       Стайлс смотрел в ответ, грудь часто вздымалась под весом Луи. Губы дрожали, но в глазах не было страха — не настоящего. Луи был в ярости — в такой, какой Гарри ещё никогда не видел, — но глубоко внутри он знал: Томлинсон не причинит ему вреда. Не таким образом.       — Она — семья, — прошипел парень, его лицо было так близко, что дыхание обжигало кожу. — Семью не трогают. Её — никогда, — его пальцы сильнее вжались в челюсть Гарри, заставляя того запрокинуть голову. Глаза Луи потемнели до предела, лицо стало острым, опасным. — Ты сам этого хотел. Теперь ты мой. Ты принадлежишь мне. Ты слушаешься меня. И даже не думай, что из-за того, что мы трахаемся, всё изменится. Если ты ещё хоть раз подумаешь об этом — клянусь…       Он не закончил. И в этом не было необходимости.       Но Гарри не отшатнулся, не испугался. Вместо этого он почувствовал нечто иное. Почти эйфорию — всплеск адреналина и желания, накативший сильнее любого наркотика. Ему нравился Луи таким — диким, беспощадным, опасным. Это давало ему чувство защищённости — в самой извращённой форме.       Томлинсон был единственным, кто мог причинить ему боль. Но он не позволил бы никому другому.       Луи резко отпустил парня, отступая, словно только сейчас осознав, как далеко зашёл. Он провёл рукой по волосам, заходил по комнате, ярость всё ещё пульсировала в венах, но уже начала стихать, позволяя вернуть контроль.       Гарри остался лежать, его тело вдавлено в матрас, дыхание прерывистое. Он смотрел на Луи тёмными глазами, губы приоткрыты — и в этот момент в нём что-то щёлкнуло. Они были одинаковыми, он и Луи.       Оба сломленные, оба жестокие, оба изуродованные этим миром.       — Я разберусь, — произнес Томлинсон. — Поговорю с ней.       Брови Гарри изогнулись, выражение лица балансировало между недоверием и вызовом.       — И что ты ей скажешь? — он осмелился пойти дальше. — Выгонишь меня через чёрный ход? Вот так? Будто я грязная тайна, что стыдно даже на свет вытащить?       Луи тяжело вздохнул, обернулся и снова сосредоточился на галстуке в руках. Отказ говорить был очевиден.       Кровать заскрипела, когда Гарри поднялся. Луи едва успел осознать движение, как тот оказался за его спиной, схватив свободный галстук, всё ещё висевший на шее. Резким рывком Стайлс затянул его, ткань врезалась в горло Томлинсона, на миг перехватив дыхание. Луи пошатнулся, рефлекторно потянувшись к запястью Гарри, но тот не отпустил.       — Ты не имеешь права обращаться со мной, как с одной из своих дешёвых шлюх, — прошипел Стайлс, его хватка на галстуке усилилась, а потом немного ослабла — достаточно, чтобы Луи мог снова дышать. — Хочешь меня? Хочешь трахать, когда тебе вздумается? Тогда имей мужество признать это.       Луи застыл, его пальцы побелели от напряжения, вцепившись в запястье Гарри. Сила, исходившая от парня, — его неумолимая хватка, безумие, мелькавшее в тёмных глазах — была одновременно пугающей и притягательной.       — Думаешь, можешь просто выбросить меня, как мусор? — прорычал Гарри, губы его скривились, он дёрнул Луи за галстук, резко приблизив их лица. — Если ты не собираешься относиться ко мне как к человеку, я сделаю всё, чтобы ты, блять, меня не забыл.       — Отпусти, — выдавил Томлинсон хрипло — горло сдавило от натянутого галстука. Руки его всё ещё хватались за запястье Гарри, челюсть сжалась, когда их взгляды встретились.       — Скажи это, Луи, — потребовал Стайлс, голос его был мрачен и неумолим. — Скажи, что я твой.       — Ты мой, — наконец ответил Томлинсон. Эти слова прозвучали тяжело — с примесью и обречённости, и одержимости.       Гарри резко отпустил галстук, отступив лишь на шаг — достаточно, чтобы Луи мог дышать, но не уйти.       — Вот и хорошо, — прошептал он. — А теперь докажи это.

***

      — Наконец-то, — рявкнула Элеонор, как только Луи вошёл в гостиную. Она стояла, облокотившись на край бильярдного стола, с сигаретой в одной руке, а другой так сжала край стола, что костяшки пальцев побелели. — Не объяснишь мне какого чёрта происходит?       Луи замер на секунду, пальцы коснулись губ, лицо оставалось непроницаемым, но напряжённым. Он подошёл к столу, взял жестянку с сигаретами, вынул одну, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Он не спешил даже под её испепеляющим взглядом.       — Ну?! — потребовала она, голос стал ещё резче. — Не смей игнорировать меня, Луи.       Он выдохнул струю дыма и наконец повернулся к ней лицом. Глаза — тёмные, настороженные, а в челюсти дёрнулась мышца, словно он уже готовился к надвигающейся буре.       — Ты знала, что я трахаюсь с кем-то другим.       Элеонор горько рассмеялась — звук был резким и жёстким.       — Да, — процедила она. — Да, знала. Но я, чёрт побери, не ожидала, что это будет в моей грёбаной кровати, Луи. И уж точно не думала, что это будет с… — она осеклась, голос дрогнул от накативших эмоций.       Луи слегка наклонил голову, сузив глаза, и шагнул к ней ближе, в голосе зазвучала угроза.       — С кем, Элеонор?       — С грёбаным мужиком, Луи!       — А, — протянул Луи. Он снова затянулся и выдохнул медленно, словно выпуская ледяной пар. — Так вот о чём ты, значит, — его голос стал ниже, холоднее. — Не о том, что я спал с кем-то ещё — потому что давай будем честны, Элеонор, ты уже много лет трахаешь половину моих людей, — он сделал шаг ближе, его взгляд пронзал её. — А о том, с кем я это делал.       — Ты унизил меня, — прошипела девушка. — Ты хоть понимаешь, в какую задницу себя загоняешь? Ты, блять, вообще помнишь, кто ты такой?       Луи рассмеялся, но смех не имел ничего общего с весельем. Он был низким, холодным и опасным — таким, от которого мороз бежит по коже. Томлинсон чуть наклонил голову, нервно дёрнул шеей, сигарета всё ещё болталась в уголке рта.       — Кто я, да? — прохрипел он, голос как наждак. — Напомнить тебе? — он резко указал на пол под ногами, стряхнув пепел. — Это. Мой. Дом, — он шагнул ещё ближе, нависая над девушкой, заставляя её откинуться назад, упершись в край стола. — И я делаю всё, что мне, блять, угодно.       Напряжение в комнате стало удушающим, воздух звенел от невысказанных угроз, пока Луи нависал над Элеонор, их лица разделяли считанные сантиметры. Её ярость была почти ощутимой, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, но холодная, опасная выдержка парня лишь подливала масла в огонь.       Молчание разорвал Гарри, появившийся с демонстративной небрежностью. Его босые ноги мягко ступали по деревянному полу, подол рубашки Луи касался его обнажённых бёдер. На лице играла наглая ухмылка, вызывающе-сексуальная — идеальное сочетание уверенности и провокации.       — Ну-ну, — протянул он, голос медленный и тягучий, пока взгляд скользил между ними. — Семейная ссора? Может, мне вернуться попозже, а?       Луи не посмотрел на него, только махнул рукой за спину, как бы отгоняя.       — Не сейчас, Га—       — Какой же ты наглый, — выплюнула Элеонор, оттолкнувшись от Луи и бросив взгляд на Гарри. — Явился сюда, будто это твой грёбаный дом. Это не твоё место!       Улыбка Гарри стала шире, сверкая зубами, — дерзкая, наглая.       — Поверь, милая, я прекрасно это понимаю. Ты это уже достаточно… болезненно объяснила, — он взял хрустальную пепельницу с края стола, покрутил в руках с показным интересом. — Хотя, должна сказать, у тебя довольно… говённый вкус. Эта штука просто отвратительна.       Прежде чем Элеонор успела что-то предпринять, Гарри с преувеличенной небрежностью уронил пепельницу на пол. Резкий треск разбивающегося хрусталя эхом прокатился по комнате.       — Ублюдок! — взвизгнула Элеонор, делая шаг вперёд, сжатыми в кулаки руками. — Подними!       — Я? А почему бы тебе самой не поднять? Это же твой дом, в конце концов, — усмехнулся Гарри.       — Просто заебись, — пробормотал Луи, положив обе руки на бильярдный стол, склонив голову, словно собираясь с силами, пока за его спиной двое продолжали сцепляться.       — Думаешь, можешь просто прийти сюда, разрушить мой дом, мой брак — и уйти без последствий? Ты ничтожество. Вшивый уличный оборванец, цепляющийся за Луи, как паразит.       — О, да это просто верх лицемерия — от тебя-то такое слышать, — отозвался Гарри насмешливо. — Идеальная жёнушка, которая не может сомкнуть ноги перед половиной персонала. Не строй из себя святошу, лапочка.       — Пошёл ты, придурок, — огрызнулась Элеонор. — Ты разрушитель семьи!       — А ты — никто. Вцепилась в мужчину, которому ты даже не нужна. Жалко, если подумать.       Луи выдохнул через нос, провёл рукой по лицу, будто смахивая усталость. Он облокотился о край стола, снова затянулся сигаретой и запрокинул голову, уставившись в потолок, как будто молил небеса о терпении.       — Эй! — рявкнула Элеонор, указывая на Гарри. — Подними эту пепельницу сейчас же, или я…       — Или ты что? — перебил Стайлс. — Снова истерику закатишь? Давай, милая. Я бы за это даже заплатил.       — Господи, — пробормотал Томлинсон сквозь зубы, наконец бросая сигарету в ближайшую пепельницу. — Вы вдвоём — как мигрень в стерео.       — Тебе вообще нечего тут делать, самодовольный засранец, — процедила девушка, делая шаг к Гарри. — Не думай ни на секунду, что ты для него кто-то. Ты — ничто, Гарри. Просто очередная задница, которая ему быстро надоест.       — Задница, да? Забавно слышать это от женщины, которая даже свой брак удержать не может. Зато меня он хотя бы трогает. А на тебя, Элеонор, когда он в последний раз вообще смотрел? По-настоящему посмотрел?       Элеонор резко подалась вперёд, ткнув пальцем Гарри в грудь:       — Ты ни хрена обо мне не знаешь, сучонок. Ты просто дворняга с помойки. Не строй из себя кого-то. Ты даже не мужик. Ты — посмешище.       — А ты — жалкая.       Элеонор была на грани взрыва, но Луи больше не выдержал.       — Хватит! — голос Томлинсона раскатился по комнате, как хлыст. Мгновенно наступила тишина. Он шагнул вперёд, от него веяло угрозой. — Ради всего святого, заткнитесь, — он встал между ними, руки подняты, словно разнимает двух бойцов. — Элеонор, сядь на хрен. А ты… — он обернулся к Гарри, голос стал ледяным. — Иди наверх. Сейчас же.       Стайлс открыл рот, собираясь возразить, но один взгляд Луи заставил его передумать. Он закатил глаза с преувеличенной драматичностью, развернулся к лестнице и пробормотал себе под нос:       — Цирк с конями, ей богу.       Луи не отреагировал. Его внимание вернулось к Элеонор, которая всё ещё пылала от ярости, кулаки сжаты у боков.       — Ты, — произнес он низко, властно. — Сядь.       Девушка хотела возразить, но холодная ярость в его взгляде заставила её замереть. Вместо этого она фыркнула, откинулась на бильярдный стол и скрестила руки на груди.       Несколько мгновений в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь едва слышным потрескиванием камина. Луи резко выдохнул, потёр виски и затянулся сигаретой.       — Господи.       — Я должна им рассказать. Обоим, — прошипела Элеонор, резко развернувшись к Луи. — Твоему отцу, моему отцу… Луи Томлинсон, будущий наследник клана Томлинсонов, трахается с какой-то малолетней шлюшкой в постели своей жены, — а горько рассмеялась, скорее себе, чем ему, затем снова начала метаться по комнате. — Ты только представь себе: скандал. Заголовки. Позор. «Империя Томлинсонов рушится: наследник застукан с любовником-пацаном!»       Луи сидел в одном из кресел у камина, вытянув ноги, сигарета лениво покоилась между пальцами. Он ни разу не взглянул на неё. Его взгляд был прикован к завиткам дыма над головой, выражение спокойное, отрешённое, хотя в сжатой линии челюсти угадывалось напряжение.       — Ты хоть понимаешь, чего это может нам стоить? — продолжала Элеонор, голос её становился всё громче. — Тебе вообще не наплевать, Луи? Или ты так увлёкся своими утехами, что окончательно потерял рассудок?       — Ты закончила?       Элеонор застыла на полпути, впившись в него взглядом, грудь тяжело вздымалась.       — Только не вздумай сидеть и изображать безмятежность, Луи. У меня есть полное право на злость — полное право. Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты меня унизил.       — Знаю.       — Ребята в Бирмингеме сожрут тебя живьём, если узнают.       — Знаю.       Это на секунду прервало её ярость. Простота его признания лишила её пыла, она осталась стоять, сигарета дрожала в пальцах.       — Тогда зачем? — спросила девушка тише, но не менее отчаянно. — Почему он? Почему именно так?       Луи вздохнул, наклонился вперёд, опираясь локтями на колени, сигарета безвольно повисла между пальцами. Он не ответил сразу, и тишина между ними натянулась, как струна, готовая лопнуть.       — Я не знаю, — ответил Томлинсон, покачав головой.       Несколько секунд никто не произносил ни слова. Только потрескивание огня и едва слышный шум дождя за окнами. Элеонор опустилась в кресло напротив, плечи поникли, будто тяжесть ситуации наконец навалилась на неё полностью. Она затянулась сигаретой, медленно выдохнула дым, прежде чем заговорить:       — Ты всё так красиво просрал, знаешь об этом?       — Знаю.       — Я должна уйти. Пойти к отцу, сказать, что хочу выйти из этого фарса, аннулировать брак, — она на секунду замолчала, посмотрела на него сквозь завесу дыма. — Но ты же знаешь, что я не уйду, правда?       — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, Элеонор.       Девушка усмехнулась, откинулась в кресле, скрестила ноги.       — Не льсти себе, — наступила короткая пауза, прежде чем она добавила: — Я не знаю, остаюсь ли из-за верности или потому, что я трусиха.       — Возможно, из-за того и другого, — ответил Луи, слабо усмехнувшись уголком губ.       Элеонор посмотрела на мужа, но злобы в этом взгляде уже не было.       — Ты — настоящий ублюдок, Луи.       Томлинсон кивнул.       — Ага.       Луи помедлил, губы сжались в тонкую линию.       — Послушай, Элеонор… Гарри — это не просто какой-то уличный пацан. Он… знает секреты.       Девушка приподняла бровь, взгляд стал острее.       — Секреты?       — Других кланов, — осторожно произнёс Луи, следя за её реакцией. — Он знает Тео Джеймса. Знаком с Хендриксами, Бёрнами — со всеми.       Элеонор моргнула, на мгновение лицо стало непроницаемым. А потом, будто по щелчку, в ней вспыхнуло недоверие.       — Господи, — она откинулась назад, прикрыв рот рукой, уставившись на него. — Ты же не… Ты же не собираешься вводить его в семью?       Луи не ответил сразу. Его молчание было более чем красноречивым. Он просто снова затянулся, челюсть напряглась, взгляд по-прежнему избегал её.       Элеонор перехватила дыхание, выдохнула нервный смешок, рука опустилась с лица.       — Ты действительно… Ты окончательно поехал.       — Элеонор…       — Нет, Луи. Нет, — перебила девушка, голос взвился. — Ты себя слышишь? Принять его в семью? Ты хоть понимаешь, насколько это безрассудно? Насколько это опасно? — она вскинула руки в отчаянии и начала метаться по комнате, будто пыталась стряхнуть с себя весь абсурд происходящего. — Ты думаешь, Хендриксы это так просто проглотят? Думаешь, наши отцы это проглотят?       — Я не собираюсь просить их разрешения, — спокойно ответил Луи, его тон прорезал её гнев, как нож.       Девушка остановилась на полпути, обернулась к нему, глаза расширились от изумления.       — Конечно, не собираешься. А зачем? Ты же уже совсем рехнулся, так чего бы не пойти до конца?       Луи встал — медленно, кресло скрипнуло под его весом, когда он выпрямился во весь рост. Он сделал шаг к ней, его взгляд был устойчивым, твёрдым.       — Гарри — это не просто обуза, Элеонор. Он — актив. Нам он нужен.       — Актив? — переспросила она, в голосе — одно лишь презрение. — Ты о том самом мальчике, с которым ты только что трахался в моей кровати? — девушка покачала головой. — А что будет, когда он пойдёт против тебя? Когда ему надоест играть в «домик» и он решит, что проще нас предать? Или ещё лучше — что ты скажешь, когда выяснится, что всё это время он работал на врага?       — Он не предаст.       Девушка вглядывалась в лицо мужа — и увидела то, чего не видела уже много лет. Доверие. Верность. Возможно, даже любовь.       — Боже, ты ведь и правда серьёзен, — выдохнула она, не отводя от него взгляда. В её лице на миг мелькнула печаль. — Тебе повезло, что я всегда была к тебе мягка, Луи. А не то ты давно уже лежал бы в могиле.       Луи еле заметно улыбнулся, сделал последнюю затяжку и затушил сигарету в пепельнице.       — Я в этом не сомневаюсь.       — Не думай, что я тебя простила, — сказала Элеонор резко и направилась к двери. — Что бы дальше ни случилось, запомни: ты сам зажёг этот огонь. Так что не приходи ко мне, когда весь грёбаный дом сгорит дотла.       — И не подумаю, — отозвался Луи ей вслед, откинувшись в кресле с тяжёлым вздохом, когда дверь за ней закрылась.       Несколько секунд он просто сидел, глядя в потолок, пока вес всей ситуации медленно опускался на его грудь.       — Чёрт побери, — пробормотал Томлинсон, прикуривая новую сигарету.

***

      Северный Лондон       На следующий день       Безмолвие нотариальной конторы было грубо нарушено — наружная дверь с грохотом распахнулась, как будто сам воздух в помещении содрогнулся. Петли жалобно заскрипели, когда Луи ворвался внутрь, его шляпа была низко надвинута, скрывая острый, сосредоточенный взгляд.       Позади него секретарша резко подскочила из-за стола, её протесты вырвались бурным потоком растерянности:       — Сэр! Вы не можете просто… Сэр!       Луи прошёл мимо неё, даже не удостоив взглядом, его глаза были направлены вперёд, как будто ничего и никто вокруг не существовал. Следом за ним, точно тень, бесшумно двигался Мэйсон — высокий, призрачный силуэт.       — Пожалуйста, сэр! — залепетала секретарша, голос её становился всё выше и отчаяннее, пока она металась из-за стола. — У вас должна быть запись — мистер Уиттакер никого не принимает без…       Её слова оборвались, когда на пути встал Оли. Его обаятельная улыбка была одновременно обезоруживающей и тревожной. Он мягко поймал её за руку, когда она чуть не налетела на него, и с преувеличенной галантностью поднёс к губам.       — Привет, красавица, — произнёс он, поцеловав тыльную сторону её ладони. — Сядь-ка спокойно и дай мужчинам разобраться, ладно?       Секретарша замерла, щёки её залились краской — она была слишком ошеломлена, чтобы сопротивляться.       Тем временем Луи уже подошёл к двери с матовым стеклом, украшенной изящной золотой надписью: «Мистер Уиттакер — Нотариус».       Не сбавляя шага, он толкнул её с такой силой, что латунные петли заскрипели. Внезапное движение встревожило находящихся внутри: пожилая дама, чинно сидевшая перед столом, и сам нотариус — с лысеющей головой и краснеющим носом, который в тусклом свете казался ещё более нелепым.       — Что за дьявол… Вы что себе позволяете?! — взревел Уиттакер, привстав с места, лицо налилось краской от возмущения.       Луи не ответил сразу. Его глаза цвета штормового неба скользнули по комнате, улавливая каждую деталь: недопитый бокал бренди на столе, стопку бумаг, которые явно только что просматривались, дрожащие пальцы старушки, вцепившиеся в сумочку.       Он слегка наклонил голову в её сторону, голос был низким и спокойным, но в нём чувствовалась властность, не терпящая возражений:       — Уходите.       Женщина в замешательстве посмотрела на Уиттакера, но резкий, жёсткий кивок Луи не оставил ей выбора:       — Сейчас же.       Нотариус попытался было вмешаться — захлёбываясь возмущением:       — Вы не имеете права…       Женщина вскочила, схватив свою меховую накидку и сумку в спешке. Она бросила последний тревожный взгляд на Уиттакера, прежде чем прошмыгнуть мимо Луи, каблуки громко застучали по деревянному полу.       — Слушайте сюда! — начал было Уиттакер, голос его зазвучал почти визгливо. — Вы не имеете никакого права вламываться сюда вот так! Я сейчас вызову…       Луи медленно повернулся к нему, взгляд пронизывал, спокойный и ледяной.       — Сделай себе одолжение, Уиттакер. Сядь и помолчи. Я поговорю с тобой через минуту.       Рот нотариуса то открывался, то закрывался, как у рыбы, выброшенной на сушу — но слова застряли у него в горле. В комнату вошли Мэйсон и Оли, их движения были неторопливыми, но целенаправленными. Мэйсон начал обходить помещение по периметру, равнодушно оглядывая полки и книги с притворным интересом. Оли же лениво облокотился на дверной косяк, скрестив руки на груди, и не переставал ухмыляться.       — Кто вы, чёрт возьми, такие?! — выкрикнул старик, побелевшими костяшками вцепившись в подлокотники кресла. Его глаза метались между Луи и Мэйсоном, в голосе звучала всё та же бравада, но в ней уже слышалась неуверенность.       Луи не ответил. Вместо этого он подошёл к стоявшему перед столом креслу и резко придвинул его к себе. Скрежет дерева по мрамору был резким и нарочито громким — специально, чтобы заставить Уиттакера вздрогнуть. Луи с небрежной грацией плюхнулся в кресло, его поза была расслабленной, но в ней ощущалась безоговорочная власть.       — Я здесь, потому что ты зря тратишь моё время, — Томлинсон выпустил струю дыма к потолку, выдержал паузу и только потом встретил взгляд нотариуса. — А я ненавижу, когда тратят моё время.       Уиттакер сглотнул, кадык заметно дёрнулся. За спиной у Луи Мэйсон бесшумно переместился к столу, провёл пальцами по расставленным там безделушкам и поднял тяжёлый бронзовый пресс-папье в форме льва. Он крутил его в руках без какого либо выражения на лице, но это простое движение действовало на нотариуса хуже любого удара.       — Вы не имеете права вот так врываться ко мне в кабинет! — выпалил Уиттакер, пытаясь придать голосу твёрдости, но он всё равно дрожал. — Вы понимаете, что…       — Тихо, — одно слово Луи прозвучало мягко, но весомо, и все протесты мгновенно смолкли. Он откинулся на спинку кресла, сделал ещё одну затяжку и чуть склонил голову.        — Ты представляешь, сколько особняков я могу купить? Больше, чем ты заработаешь за всю свою никчёмную жизнь.       Взгляд Уиттакера метался между Луи, Мэйсоном и дверью. В воздухе нарастало молчание, и постепенно до него дошло. Он задержал глаза на холодной уверенности Луи, на настороженной фигуре Мэйсона, стоявшего как хищник, готовый к прыжку.       — Вы… — начал он, спотыкаясь на словах. — Вы Томлинсон.       Луи чуть склонил голову, уголок губ дёрнулся в безрадостной усмешке.       — Наконец-то. Долго соображал.       — Это возмутительно! — голос Уиттакера сорвался. — Врываться сюда! Я… я вызову полицию!       — Полицию? — Луи усмехнулся. — Ту, что получает от меня деньги каждый месяц? Или того судью, который спокойно даёт мне управлять городом, пока развлекается с девочками в моём пабе?       Мэйсон, всё ещё вертя в руках льва, лениво заметил:       — Подумай хорошенько, дружок. А то неловко получится.       Уиттакер открыл рот, но слов не нашёл. На лбу выступили капли пота.       — Видишь ли, мистер Уиттакер, — продолжил Луи. — Я был терпелив. Доверял мистеру Пейну вести дело мягко. Но раз уж пришёл я, значит, твоё время вышло. Сегодня ты подпишешь передачу «Принцесс Парк Мэнор». Иначе найдем другой способ добиться желаемого.       Нотариус тяжело дышал, вцепившись взглядом в Луи, а тот даже не моргнул.       — Мне бы не хотелось устраивать здесь беспорядок, в таком красивом кабинете, — произнес Оли, играя ножом для писем.       Рука Уиттакера дрожала, когда он поднял бокал бренди. Пальцы скользнули по мокрому стеклу, и бокал со звоном ударился о зубы. На противоположной стороне стола Мэйсон со стуком опустил льва, спокойное лицо скрывало готовность к хаосу.       — Это… это крайне неправильно, — пробормотал нотариус, больше умоляя, чем возражая.       Луи покачал головой и с лёгким смешком выпустил ещё одну струю дыма.       — Я не играю «правильно», мистер Уиттакер. Так я ничего не добился бы.       — Уверяю вас, мистер Томлинсон, приобретение «Принцесс Парк Мэнор» — дело сложное. Есть законы, контракты…       — Законы, — перебил Луи. — Давайте не будем делать вид. Речь идёт не о законах. Вопрос лишь в том, сколько нужно тебе дать, чтобы ты поставил свою подпись.       — Прошу прощения… — начал бы нотариус, но голос предательски сорвался.       — Ты меня слышал, — голос Луи прозвучал острым, как лезвие ножа в его кармане. — «Принцесс Парк Мэнор» будет моим. Документы подпишут сегодня. Можешь назвать свою цену… или обсудим, как тебе больше по душе — чтобы тебя похоронили.       Уиттакер сделал глоток бренди, взгляд его метался по комнате, будто ища выход. Он поставил бокал с глухим стуком, плотно сжав губы.       — Вы ясно выразились, мистер Томлинсон. Но «Принцесс Парк Мэнор» — особая недвижимость. У неё высокая ценность, и есть другие заинтересованные стороны…       Луи со всей силы ударил ладонью по столу, и нотариус вздрогнул.       — Другие стороны меня не волнуют. Либо они отойдут в сторону, либо пожалеют, что рискнули торговаться со мной. Меня волнуешь ты, мистер Уиттакер. И то, как быстро ты поставишь подпись на этих бумагах.       Некоторое время в комнате слышалось только тиканье массивных напольных часов в углу. Рука Уиттакера дёрнулась к ящику стола, но острый взгляд Луи сразу уловил движение.       — На твоём месте я бы этого не делал.       Старик замер, лицо его побледнело ещё больше.       — Я… уже есть человек, который ведёт переговоры по покупке «Принцесс Парк», — пробормотал он. — Документы почти готовы, задаток уже… уже внесён.       — Чушь, — голос Луи стал резким и мрачным. — Мистер Пейн накануне вручил тебе больше десяти тысяч. Наличными. А ты играешь. Тянешь время. Берёшь деньги у Хендриксов. И срываешь мою сделку.       Уиттакер открыл рот, но слова путались, язык заплетался, он хватал воздух, как рыба на береге.       — Я… я всего лишь…       Луи резко встал, и нотариус дёрнулся на месте. Оли шагнул ближе к столу, положив руку на спинку стула, — его фигура нависала за плечом старика.       Томлинсон начал медленно расхаживать по комнате, сигарета болталась в уголке губ, он лениво жестикулировал рукой.       — Давай посмотрим, правильно ли я понял. Ты ведь живёшь в том милом таунхаусе на Эбби-Лейн, да? Кажется, номер 14. Красная дверь. Чёрные ставни, — он сделал паузу, бросив холодный взгляд на Уиттакера. — Симпатичная жена. Две дочки. Бетани и… Софи, если не ошибаюсь?       Лицо Уиттакера вытянулось, вмиг побледнев. Он замер в кресле, вцепившись в подлокотники так, что костяшки пальцев побелели.       — Оли тут решил, что пора остепениться. Детей завести, правда, Оли?       — Ещё бы, — с притворной серьёзностью ответил тот. — Всегда мечтал о большой семье. А Софи, да? — он присвистнул с наигранным восторгом. — Красавица, не так ли?       Дыхание Уиттакера сбилось, паника исходила от него жаром.       — Вы не посмеете…       Не сказав ни слова, Луи протянул руку к наполовину пустой бутылке бренди на столе и медленно опрокинул её. Янтарная жидкость хлынула на бумаги, залила папку с делом Хендриксов, растеклась по столешнице и стекла на брюки нотариуса. Тот ахнул, отшатнулся назад, но не решился подняться — страх пригвоздил его к креслу.       В комнате повисла тишина, нарушаемая только каплями, падавшими на пол. Взгляд Луи впился в нотариуса — холодный, неумолимый. Он швырнул пустую бутылку обратно на стол, и та грохнулась о дерево. Томлинсон подался вперёд, и Уиттакер вжался глубже в спинку кресла.       — Отдай мне мои бумаги. Немедленно, — прорычал он низко с ядовитой угрозой.       Дрожащие руки Уиттакера метнулись к промокшей стопке документов; он выхватил их и сбивчивыми движениями протянул Луи.       — Вот… берите! Только… только уйдите!       Луи не спешил. Он выдержал паузу, позволив гнетущей тишине накрыть комнату, как саван. Потом медленно взял бумаги, убрал их во внутренний карман, даже не взглянув. С предельной аккуратностью поправил лацканы пальто и подарил нотариусу тонкую, ледяную улыбку без малейшего тепла.       — Всегда рад вести дела с вами.       После развернулся на каблуках и направился к двери.       Позади задержался лишь Оли — он снял шляпу с насмешливым изяществом, поклонился в преувеличенных манерах.       — Увидимся на свадьбе, старый ублюдок.

***

      Когда Луи вернулся домой, Гарри растянулся на бархатном диване, закинув ногу на подлокотник. Его обнажённая грудь медленно вздымалась и опадала, пока он лениво перелистывал книгу. На нём были только белые трусы, сидевшие вызывающе низко на бёдрах. Увидев Луи, он поднял взгляд, и на губах заиграла усмешка — одновременно снисходительная и раздражающе самодовольная.       — Ну-ну, — протянул он, прижимая книгу к груди. — Смотри-ка, кого принесло. И, надо сказать, вид у тебя просто убийственный.       Луи проигнорировал парня: сбросил пальто и со стуком швырнул стопку бумаг на журнальный столик — так, что брови Гарри взлетели вверх.       — Кто-то у нас явно не в духе, — заметил тот, ухмыльнувшись шире и откладывая книгу в сторону.       Томлинсон тяжело опустился в кресло. Тень от шляпы скрыла глаза, пока он медленно, нарочито медленно, закуривал сигарету. Короткая вспышка огня высветила резкий изгиб его челюсти.       — Тяжёлый день, милый? — дразняще протянул Гарри, лениво потянувшись, как кот. — Или кого-то убил?       Луи сделал долгую затяжку, выпустил дым к потолку и ответил холодно, отрывисто:       — Этот ублюдок решил, что может меня обвести. Взять мои деньги, тормозить сделку и при этом продаваться Хендриксам.       — О, ужас! — Гарри театрально вскинул руку к груди. — И что, пришлось прибегнуть к насилию? Или хватило твоего фирменного взгляда смерти?       — Я ушёл оттуда с тем, что хотел, — коротко бросил Луи и кивнул в сторону бумаг.       — Браво, мистер Томлинсон. И что же ты вырвал из рук этого бедного, трясущегося старика?       — Теперь «Принцесс Парк Мэнор» принадлежит мне.       Гарри моргнул, а затем по лицу его расползлась хищная улыбка.       — Ах вот как. Значит, решил переселить меня во дворец. Как трогательно романтично, — он потянулся, плавно выгибая спину. — Надеюсь, там найдётся комната для меня — с шёлковыми простынями, зеркалом во всю стену и, пожалуй, с люстрой. Но без павлинов, это уж перебор.       — Я не в настроении.       Но Гарри это не остановило. Он поднялся с дивана и с той самой кошачьей грацией приблизился к креслу. Обошёл его и скрестил руки у Луи на плечах, наклоняясь так близко, что дыхание коснулось уха.       — Со мной ты всегда в настроении, — прошептал он и снял с Томлинсона шляпу, легонько прикусив мочку уха.       Глаза Луи на миг прикрылись, голова чуть склонилась — почти непроизвольно. Но голос остался холодным, прорезая атмосферу комнаты, накалённую до предела:       — Где она?       Пальцы Гарри замерли у первого пуговицы рубашки парня.       — Хм? — спросил он с наигранной невинностью, хотя губы дрогнули в озорной улыбке.       — Элеонор.       Улыбка Гарри стала дерзкой, и его пальцы снова заскользили, медленно расстёгивая пуговицу.       — Не знаю такого имени, любовь моя.       — Ты невыносим, — проворчал Луи, но тело его предало: ноги чуть раздвинулись в стороны.       — И всё же, — пробормотал Гарри, прижимая губы к шее, — вот я. В твоём доме. На твоих коленях… — его руки скользнули ниже, к поясу, — …и могу оказаться ещё ближе, если позволишь.       — Ты сведёшь меня в могилу.       Гарри улыбнулся и прошептал прямо в ухо:       — Ни за что. Кто ещё будет оплачивать мой роскошный образ жизни?

***

      — Ты привёл меня сюда поговорить о верности, — начал Зейн, выпуская тонкую струйку дыма. — Но давай не будем делать вид, будто речь о доверии. Всё это — про контроль.       Луи, сидевший напротив, сохранял странное, почти пугающее спокойствие. Галстук был ослаблен, первые пуговицы смятой рубашки расстёгнуты, волосы чуть растрёпаны. Зейн всё это отметил, но ни слова не сказал. Как не сказал и о том, насколько расширены у Луи зрачки.       — Контроль? — переспросил тот. — Ты был полезен, Зейн. Даже больше чем полезен — ты был, чёрт возьми, призраком, когда мне это требовалось. Но призраки не имеют права являться ко мне. Не без последствий.              — Думаешь, я преследую тебя, Томлинсон? — усмехнулся Малик. — У меня своих теней хватает. Твои — всего лишь временное отвлечение.       — Временное, говоришь? — в голосе Луи скользнула угроза. — Забавно слышать это от человека, который знает столько о моих делах. Обо мне, — Томлинсон сделал паузу. — И о моей семье.       — Если бы я собирался тебя сдать, Луи, я бы уже это сделал. Ты сам это понимаешь.       Луи шумно выдохнул носом, постучал пальцами по столешнице и замер. Тишина повисла, дым и напряжение сгущались в воздухе. Потом откинулся на спинку стула, слегка повернувшись. Его рука скользнула под стол — движение едва заметное, но намеренное. Глаза Зейна чуть сузились. Он уловил перемену в поведении Луи, хотя и не понял её причину.       — Видишь ли, Зейн, — произнес Луи ровно, но дыхание чуть дрогнуло, выдав напряжение. — Я не сомневаюсь в твоих… умениях. Сомневаюсь в другом: в твоей приверженности. В твоём месте во всём этом. Такие, как ты, не появляются в чьей-то жизни просто так. Так что скажи — зачем ты здесь?       — Думаешь, тут кроется великий план? Скрытая повестка? Нет. Я пришёл, потому что Лиам попросил. А ещё потому, что какое-то время ты был удобен и мне. Но стать частью твоего клана? Надеть твои цвета? Принимать твои приказы? — Зейн наклонился вперёд, голос его стал жёстче. — Это не про меня.       — Кто ты — неважно, Зейн. Важно, что ты видел. Что знаешь. И это знание делает тебя угрозой.       Лицо Зейна потемнело, напряжение ощутимо давило.       — Это угроза?       — Я… — Луи чуть повернулся, прижал кулак к губам и кашлянул. — Я не угрожаю.       Зейн снова откинулся на спинку стула, челюсть напряглась, но он промолчал. Тишина растянулась, её нарушал лишь скрип кресла, когда Луи слегка пошевелился. Взгляд Зейна скользнул вниз — и на миг в его глазах мелькнуло недоумение. Он тут же снова уставился на Луи.       — Ты хорош, Зейн. Один из лучших, кого я видел, — продолжил Луи, ещё сильнее откинувшись назад. Его кадык дёрнулся, дыхание стало каким-то сбивчивым. Он приоткрыл губы, будто хотел что-то сказать, но вырвался лишь тихий, почти неслышный звук, быстро прикрытый резким выдохом. — Но ты играешь в опасную игру, балансируя на этом канате. Либо ты идёшь в ногу, либо срываешься. А там, внизу, уж поверь, падение не прощает.       Малик наблюдал за Луи пристально, улавливая каждую тень на лице, каждый жест. Едва слышный звук из-под стола заставил его внутренне напрячься, но он спрятал реакцию за новой затяжкой.       — Никогда не думал, что ты из тех, кому нужно, чтобы солдаты перед ним преклонялись.       — Не преклонялись, — губы Луи изогнулись в кривой усмешке. Он на миг опустил взгляд, дыхание стало чаще. Поднял глаза — они потемнели. — Стояли. Но стояли рядом со мной. Не в тени. Не против. И уж точно не в одиночку, воображая себя неприкасаемым.       Глаза Зейна сузились. Он скользнул взглядом к столу, подозрение в нём нарастало, и снова посмотрел на Луи.       — Гарри… — начал он, но осёкся, нахмурился. Голос понизился — осторожный, но настойчивый:        — Гарри… здесь?       Улыбка Луи стала шире, глаза блеснули насмешкой. Его рука едва заметно пошевелилась под столом.       — Гарри что?       Зейн замялся, и вопрос повис в воздухе, тяжёлый и недосказанный. Он поймал в выражении Луи едва уловимую тень — удовольствие? — прежде чем оно исчезло, сменившись обычной маской контроля.       — Ну же, Малик, — поддел Луи, и его усмешка стала хищной. — Спроси.       — Гарри здесь?       Луи чуть наклонил голову, жест показался ленивым.       — Не знаю. Может, нам стоит спросить у него?       Вопрос повис, словно взведённый курок. И вдруг рука Луи под столом дёрнулась — резко, нарочито. Послышался приглушённый звук, безошибочно стон, вырвавшийся из тени под столешницей.       Зейн сглотнул, кадык заметно дёрнулся, самообладание дало трещину. Этот звук прозвучал, как пощёчина.       — А может, ты сам предпочёл бы убедиться?       Пальцы Зейна стиснули сигарету так, что бумага зашуршала, а костяшки побелели. Слова Луи легли в воздух, как оружие на столе. Он приоткрыл рот, но не успел ответить: Луи чуть откинулся назад и медленно, без спешки, отодвинул кресло. Колёса скрипнули по паркету — резкий, режущий тишину звук. Но ничто не могло перекрыть того, что оказалось видно следом.       Челюсть Зейна напряглась, каждая жилка в теле взывала не смотреть туда, куда Луи указывал. Но в этом и заключался замысел — проверка. Игра на власть.       Гарри послушно двинулся за креслом, ползком на коленях. Лицо уткнулось в колени Луи, ладони уперлись для равновесия в бёдра. Рука Луи вцепилась в волосы, не отпуская, властно, но лениво.       Он посмотрел вниз, отпустил пряди только затем, чтобы похлопать Гарри по щеке — жест одновременно снисходительный и интимный.       — Ну же, не смущайся, любовь моя, — проворковал он, голос низкий, пропитанный удовлетворением. — Продолжай. Теперь он смотрит — не подведи нас.       Гарри застонал снова, уже свободно, и покорно возобновил движение. Челюсть Луи на миг напряглась, потом расслабилась, и улыбка стала глубже; ноги разошлись шире — лениво, демонстративно. Он скосил взгляд на Зейна и заметил его промах: тот, сам того не желая, застыл, глядя на Гарри. Луи не удержался от тихого, колкого смешка.       — Так что, Малик? — протянул он, голосом насмешливо-обольстительным. — Будем союзниками? Или мне пора искать… альтернативы?       Голова Зейна дёрнулась вверх. Лицо в один миг собралось в настороженную маску, но взгляд уже предал его — там мелькнула тревога. Он был пойман.       Луи откинулся глубже в кресле, голова упала на подголовник, поза словно бы расслабленная. Но в нём не было ничего расслабленного. Губы приоткрылись, дыхание сбилось, язык медленно скользнул по губам. Рука вернулась в волосы Гарри, и в тишине зазвучали влажные звуки.       Зейн поёрзал, сигарета догорала между его пальцами. Когда он наконец заговорил, голос был ровным, но с металлическим надломом:       — Ты хочешь, чтобы я вошёл в твой клан, — произнёс он, нарочно не встречая взгляда Луи, задержавшись глазами на Гарри, когда тот застонал. — Но ты ведь знаешь: я не из тех, кто привык безоговорочно подчиняться.       Луи застонал, глаза дрогнули, когда он сильнее прижал Гарри к себе, удерживая его на месте. Из-под стола раздался влажный, неуклюжий звук, похожий на удушливый стон.       — Приказы? Да брось, — проворчал Томлинсон, — давай назовём это… предложениями. Руководством, если хочешь. Мне не интересно подрезать тебе крылья. Меня заботит лишь одно: чтобы эти крылья не вонзились мне прямо в спину.       — А что я получаю взамен? — спросил Малик твёрдо. — Если я присоединюсь, то на своих условиях. Никаких слуг, никакой слепой преданности. Я никому не кланяюсь, Луи. Ты это прекрасно знаешь.       — Слушай, — произнёс Луи, схватив Гарри за волосы. — Либо ты даёшь мне ответ, либо мы найдём другой путь. Но, как видишь, я слегка… занят.       Зейн был всего лишь человеком. Он пытался сохранять спокойствие, но решимость начала трещать, когда взгляд невольно скользнул на затылок Гарри, покачивающийся на коленях Луи. Во рту пересохло, в ушах стоял тихий, непристойный звук, который издавал Гарри. Каждый мокрый, скользкий шум казался громче на фоне напряжённой тишины, а пальцы Зейна дергались на колене, сигарета давно забыта в пепельнице.       — А если я скажу «нет»? — с трудом выдавил он, каждое слово давалось с усилием.       Луи посмотрел на Малика, губы приоткрылись, чтобы ответить, но дыхание внезапно сбилось. Его взгляд скользнул на колени, ухмылка стала злорадной, рука твердо прижалась к голове Гарри. Бёдра сместились, скользя вверх ленивым, целенаправленным ритмом, отчего желудок Зейна напрягся и скрутился. Веки Луи дрогнули на мгновение, нижняя губа зажата зубами, потом он резко выдохнул.       Гарри стонал, полностью отдаваясь моменту — громко, с удовольствием и без стеснения.       Зейн невольно вскрикнул, мокрые, похотливые звуки постепенно стихли, и его взгляд приковался к Гарри, который, опираясь руками на бёдра Луи, выполз из-под стола.       Стайлс лениво размял шею, будто у него была целая вечность. Его руки ловко застегнули брюки и ремень Луи, действуя с отточенной, почти практичной интимностью. Закончив, он прижался к бёдрам, чтобы удержать равновесие, и плавно поднялся на ноги.       — Ну что ж, — начал Гарри, голос хриплый, с лёгким послевкусием усилий, он провёл рукой по покрасневшей щеке. — Было бы глупо упускать такую возможность, милый.        Его тон был лёгким, игривым, но лицо, ещё раскрасневшееся от напряжения, выдавало пережитое. Губы изогнулись в кокетливой улыбке:        — Мы тут так весело проводим время, правда?       Луи тихо, с коротким вдохом рассмеялся, после прочистил горло, чтобы вернуть самообладание. Не теряя ритма, он легко хлопнул Гарри по заднице — звук разнесся по напряжённой комнате.       — Иди наверх, — приказал он хрипло, но властно.       Гарри усмехнулся, взглядом зацепив Зейна, в глазах промелькнула озорная искорка. Он лениво и нарочно облизнул губы — одновременно насмешливо и вызывающе.       — Скоро увидимся, Зейн, — прошептал Стайлс, после развернулся на каблуках и скрылся, покачивая бёдрами.       Зейн наконец выдохнул, едва осознав, что задерживал дыхание, и сжал края стула так, что костяшки побелели. Его взгляд снова устремился на Луи, который откинулся на спинку кресла с удовлетворённой ухмылкой, а на лице ещё играли следы недавнего внимания Гарри.       Томлинсон наклонил голову, голос звучал мягко и с ехидной насмешкой:       — Ну что ж, Малик, раз с этим покончено… на чём мы остановились?

***

      Хлопок.       Пробка от шампанского ударилась о потолок и исчезла где-то в дымке. Комната взорвалась смехом и криками — шумными, пьяными, беспорядочными. Найл и Лиам прижали Зейна, обняв за плечи, будто чересчур навязчивые братья.       — Добро пожаловать в клан Томлинсонов, Малик! — заорал Найл, его акцент стал ещё заметнее от выпитого. Он вскинул бокал в сторону Зейна и одним махом осушил его.       Зейн пошатнулся под тяжестью тел, но не удержался и все же рассмеялся:       — Если бы я знал, что вы такие прилипалы, я бы дважды подумал.       — Помолчи, — буркнул Лиам и хлопнул Малика по спине так, что тот тут же закашлял. — Теперь мы семья. Полюбишь нас — или мы тебя заставим.       — Да не слушай его, — вмешался Найл, ухмыляясь и хватая новый бокал. — После пары рюмок он только и умеет рычать. А вот я… я тебя, клянусь, расцелую, если будешь продолжать выглядеть так чёртовски хорошо.       — Господи, — простонал Зейн, качая головой, пока Найл, давясь смехом, прижимался неприлично ближе.       — Поцелуй! Поцелуй! — подхватили Гарри и Оли с другого конца стола, хлопая в ладони и подзадоривая остальных.       Зейн испуганно выпучил глаза:       — Нет, серьёзно, не надо! — он попытался оттолкнуть Найла, но тот и не думал отпускать.       — Ну всё, держись, красавчик! — Найл сжал лицо Малика ладонями и с победным видом чмокнул прямо в губы — шумно и нарочно с перебором.       По комнате прокатился хохот. Гарри согнулся вдвое, уткнувшись в плечо Луи, а Оли так треснул по столу, что вино едва не выплеснулось из бокала.       Зейн махал руками, отбиваясь впустую — его протесты растворялись в шуме и смехе. Он таращил глаза, пытаясь отпихнуть Найла, но тот упорно не отпускал. В конце концов оба грохнулись на стол, а Хоран, оказавшийся сверху, сиял, словно вырвал победу в нелепой драке.       — Слезь с меня! — выкрикнул Зейн.       Найл наконец откатился в сторону, смеясь до слёз:       — Признайся, Малик, такого признания в любви у тебя ещё не было!       — Ты с ума сошёл, — ответил Зейн, поправляя помятую рубашку и сверкая глазами. Но лёгкий румянец на шее выдавал его сильнее слов.       Во главе стола поднялся Луи с бокалом шампанского. Его голос прорезал шум и собрал внимание:       — Так, уроды, угомонились!       Смех стих — насколько это было возможно. Найл снова опустился на свой стул, сияя как серебряная монета, Гарри склонился к Луи и что-то шепнул с лукавой улыбкой.       Луи посмотрел на парней, покачал головой и произнес с той особой теплотой, что пробивается даже сквозь ругань:       — Да вы же один большой беспорядок. Но это мой беспорядок. Быстро все наполнили свои бокалы.       Толпа послушно исполнила просьбу. Найл периодически продолжал пихать Зейна локтем, но остальные сосредоточили свое внимание на Луи. Гарри устроился рядом, лукаво усмехнулся и кивнул — маленький знак, что он поддерживает.       Томлинсон поднял бокал выше и заговорил ровно, спокойно:       — Сегодня вечером, — начал Луи. Его голос звучал низко и уверенно, и в комнате сразу воцарилась тишина. — Мы празднуем. Зейн наконец-то перестал играть в одинокого волка и стал частью семьи. Поднимем бокалы за верность, за доверие… — он усмехнулся, — …и за головную боль, которую он наверняка мне устроит.       Смех прокатился по залу, бокалы взлетели вверх.       — Но и это ещё не всё, — продолжил Луи. — У нас новости покрупнее. Princess Park Manor — поместье, которое, как многие из вас уверяли, мне никогда не достанется… — он улыбнулся шире, слыша удивлённые возгласы и одобрение, — теперь оно наше, — Томлинсон разжал кулак и показал ключ, качнувшийся у его пальцев.       Ответом стали оглушительные крики. Люди хлопали по столу, и веселье продолжилось.       Когда Луи снова сел, Гарри тут же устроился у него на коленях.       — Дворец для короля и его свиты. И какая же это свита… — его взгляд скользнул по комнате с хитрой улыбкой, задержавшись на шуме и разгуле вокруг.       В углу за карточным столом царил хаос. Оли давно забросил карты и увлёкся рыжеволосой девушкой, устроившейся на подлокотнике его кресла. Он что-то шептал ей на ухо, всё ближе наклоняясь, а она смеялась и мягко отталкивала его, явно не спеша прекратить игру.       — Ну что, красавица? Доводилось тебе проводить ночь с настоящим плохим парнем?       — Опасный ты, как котёнок, — поддразнила она, но её улыбка выдавала, что впечатление произведено.       В другом конце зала Найл пытался приобщить Зейна к очередной безумной игре: метнуть монету в стакан виски и тут же отпустить обидную шуточку в адрес соперника.       — Ты это броском называешь? Да моя бабка справилась бы лучше — а она уже лет как шесть под землёй!       — У тебя бабка, похоже, страшная была, — парировал Малик и сделал глоток. Лиам едва сдержал смех, фыркнув в бокал пива.       Через несколько часов ночь стала густой и тяжёлой. Влажный воздух тянулся над улицами, в которых всё ещё витал тонкий запах недавнего дождя. Компания, покачиваясь, вышла из паба — пропитанная дымом и виски до самой кожи. Их смех отдавался эхом в булыжной мостовой, ботинки шаркали по камням, пока они брели в сторону тусклого огонька круглосуточного винного.       Луи шёл первым — пальто распахнуто, сигарета болталась на губах. Гарри покачивался рядом, смеясь вместе с Найлом.       — Возьмём ещё сигарет — и хватит, — произнес Томлинсон, кивая на дверь.       Найл пошёл следом. Лиам задержался и прижал Гарри к стене. Зейн остался у фонаря, лениво опершись плечом о столб, держа руки в карманах. Оли и Мэйсон смеялись рядом, продолжая подшучивать друг над другом из-за карточной игры.       Тишину ночи прорезал тяжёлый топот по мокрой мостовой.       По улице прошла троица мужчин. Воротники подняты, шляпы надвинуты низко. Замедлив шаг, они уставились на Зейна. Самый высокий ухмыльнулся, и его голос резко прорезал воздух:       — Эй! — крикнул он, ткнув пальцем в Малика. — Вот это номер… тёмный в компании белых.       Зейн напрягся, но не сдвинулся. Лицо его оставалось спокойным, лишь челюсть сжалась. Он уставился прямо перед собой, стараясь не выдать ни малейшей реакции.       Голова Лиама резко повернулась к незнакомцам, брови сошлись на переносице:       — Проблемы ищешь, приятель?       Тот усмехнулся и шагнул ближе:       — Ага. Просто интересно, что он тут забыл. Похоже, перепутал страну.       — Не начинай, Лиам, — тихо бросил Зейн, так и не взглянув на мужчин.       Оли сделал шаг вперёд, автоматически сдав кулаки:       — Ещё слово — и пожалеешь, что рот открыл.       Второй — коренастый и ниже ростом — выставил грудь, нависая над Оли:       — А ты что сделаешь, рыжий?       Тем временем, в винном, Луи и Найл стояли у прилавка. Томлинсон перебирал монеты, пока Найл шутил с кассиром. Но сквозь стекло до них донёсся приглушённый звук резких голосов. Он обернулся, и в нём мгновенно проснулись инстинкты.       — Что там? — спросил Хоран, заметив, как Луи напрягся. Улыбка тут же сошла с его лица, когда он посмотрел сквозь окно на улицу.       Томлинсон не ответил. Он схватил сигареты с прилавка и резко направился к выходу, челюсть предательски напряглась.       На улице напряжение уже накалилось. Высоченный тип шагнул ближе к Зейну и оскалился:       — Думаешь, ты один из них? Да они тебя бросят, как только перестанешь быть полезным. Для них ты всегда будешь никем, просто…       — Эй! — голос Луи разрезал гул, когда он вышел из магазина. Спокойный, но с опасной сталью в интонации. Следом вышел Найл, мрачный, с тенью на лице.       Высокий мужик даже не посмотрел на Луи, по-прежнему вцепившись взглядом в Зейна:       — Твой ручной зверёк пусть даже не рыпается, — выплюнул он. — Мы просто называем вещи своими именами.       Глаза Луи сузились, на губах заиграла холодная, бритвенно-острая усмешка. Он решительно сделал шаг вперёд:       — Поиграли — и хватит. А теперь проваливайте, пока всё не стало по-настоящему некрасиво.       Но алкоголь уже развязал им языки и руки.       — А иначе что? — усмехнулся здоровяк, слова путались, но тон был издевательский. — Дашь ему самому разобраться? Или вы всегда подтираете за ним?       Зейн шумно вдохнул, собираясь шагнуть, но Лиам перехватил его за руку и покачал головой:       — Не стоит, брат.       — Ага, слушай свою шавку, — рявкнул самый высокий, голос сорвался на крик. — Не такой уж ты и крутой, да?       Терпение Луи висело буквально на волоске. Он вплотную приблизился к мужчине, и его голос прозвучал низко, угрожающе:       — У тебя есть три секунды, чтобы уйти по-хорошему.       Тот не дрогнул. Напротив, ухмыльнулся ещё шире:       — Я не слушаюсь красивых мальчиков.       Прежде чем Луи успел ответить, Найл уже сорвался с места.       Хоран ударил первым: резко толкнул мужика, а потом врезал кулаком. Тот отлетел к краю тротуара, выругался, и его дружки кинулись вперёд.       Оли сбил одного с ног, и вскоре гул улицы заглушил хлёсткий звук ударов.       Луи, не вынимая сигарету изо рта, врезал другому сапогом в живот, а затем добавил кулаком по челюсти, отправив того в сторону. Гарри, которому драки были только в радость, схватил бутылку из ящика у входа, разбил о стену и, не раздумывая, ринулся в самую гущу.       Зейн сперва отступил, но, заметив, как один из мужиков с обломком дерева метнулся к Найлу сзади, шагнул вперёд. Его кулак врезался противнику в рёбра точным, выверенным движением.       Драка была жестокой, хаотичной — и закончилась так же быстро.       Очень скоро их враги оказались на земле: кто-то стонал, кто-то держался за лицо, кровь капала на тротуар.       Луи пошатнулся, его тело ослабло от смеси алкоголя и адреналина. Гарри успел встать сзади, обхватил парня за плечи и подтолкнул в сторону тротуара.       — Значит, вы тут новички? — прорычал Томлинсон. Речь его чуть заплеталась, но опасности в голосе меньше не стало. Он ткнул пальцем в отступавших мужчин. — Потому что если бы нет, вы знали бы: на моих улицах лучше держать рот закрытым!       Противники, едва поднявшись с земли, стонали, держась за рёбра и вытирая кровь с разбитых губ и содранных костяшек. Один из них обернулся, но тут же отшатнулся, когда Луи резко дёрнулся вперёд — его удержали только крепкие руки Гарри.       — Чтоб я вас здесь больше не видел, ясно?! — рявкнул Луи, и голос его разнёсся по пустой улице.       — Всё, хватит, — тихо приказал Гарри, вставая перед Томлинсоном и упираясь ладонями в грудь. Его тон был мягким, но твёрдым. — Они поняли. Отстань от них.       Луи тяжело дышал, потом запрокинул голову, словно стряхивая дурман. Губы скривились в горькой усмешке.       — Чёртовы ублюдки… — пробормотал он и позволил Гарри отвести его назад.       Найл в это время стоял в стороне, разглядывая окровавленные костяшки с кривой ухмылкой. Он вытер их о пальто, оставив красные пятна, будто это было делом привычным.       — Ну и придурки, а? — бросил он.       Лиам повёл плечами, поморщившись и поправляя пальто.       — Есть такое.       — Да ладно, — подмигнул Хоран. — Хорошая драка разгоняет кровь. Не говори только, что тебе не понравилось.       Зейн усмехнулся, глядя в ответ:       — Ты сумасшедший.       Найл громко расхохотался, закинул руку Малику на плечи, едва не сбив с ног.       — Добро пожаловать в семью, парень, — произнес он, подмигнув. В его словах слышались и насмешка, и одновременно настоящая теплота.

***

      Особняк Принцесс Парк.       Неделю спустя       В особняке царила деловая суета: на улице гудели грузовики, через парадную дверь то и дело проходили рабочие с ящиками, по комнатам перекликались голоса. В золотых лучах позднего полудня, пробивавшихся сквозь высокие окна, кружились пылинки, а резные потолки отбрасывали на отполированные полы замысловатые тени.       Луи стоял посреди парадной гостиной: одна рука — в кармане, в другой зажата сигарета. Лёгкий дым лениво вился вокруг его головы, пока он выдыхал, неторопливо оглядывая пространство. Стены с дубовыми панелями и белоснежными лепными вставками мягко поблёскивали в свете новенькой люстры. Всё это теперь принадлежало ему — целиком и без остатка. Принцесс Парк больше не был пустой мечтой, колким напоминанием о том, что когда-то жадно приберёг для себя его отец. Теперь это была территория Луи.       Позади, возле основания огромного зеркала в золочёной раме, двое грузчиков безрезультатно пытались поднять его и закрепить. Гарри, облачённый в шёлковый халат, с лёгкой растрёпанностью в завитках волос и жемчужным ожерельем на шее, командовал движением одной руки.       — Не туда, — резко, но всё же обворожительно произнес он. — Чуть левее… да, вот так. Нет, перебор. Назад. Вот теперь идеально. Merci beaucoup!       Рабочие недовольно буркнули что-то под нос, аккуратно закрепляя зеркало у стены. Гарри, похоже, и не заметил их недовольства — или попросту не придал ему значения. Его взгляд уже скользнул к высокой книжной полке, всё ещё затянутой в брезент, и он принялся тщательно оценивать, где лучше её поставить.       Луи слабо усмехнулся, стряхнув пепел в хрустальную пепельницу на боковом столике.       — Ты, похоже, чересчур вжился в роль хозяйки, да?       Гарри обернулся через плечо, иронично подняв бровь.       — Кто-то же должен сделать это место пригодным для жилья, дорогой. Не могу же я позволить твоим сёстрам приехать и застать хаос. Первое впечатление решает всё, особенно для такого места.       Луи тихо хмыкнул, снова оглядывая пространство.       — Хаоса не будет. Это будет… настоящий дом.       Гарри развернулся, и на его лице расцвела мягкая, почти нежная улыбка.       — Ты сделал это, мистер Томлинсон, — произнёс он вполголоса. — Теперь это твой дом. Их тоже. Твои сёстры полюбят его.       Губы Луи дёрнулись, колеблясь между ухмылкой и улыбкой.       — Им придётся, — просто ответил он.       Перед глазами всплывала картина: Шарлотта ворчит над сервировкой, Фелисите играет на рояле в гостиной, близняшки смеются и бегают по коридорам. Впервые за много лет семья снова соберётся под одной крышей.       Луи слегка перенёс вес на другую ногу, сигарета в пальцах догорала. Его взгляд невольно задержался на Гарри, который подошёл к массивному дубовому столу посреди гостиной. Стол всё ещё пустовал, но уже притягивал к себе внимание, властвовал в комнате. Стайлс положил ладони на отполированную поверхность, и под тонкой шёлковой тканью рукавов едва заметно напряглись мышцы предплечий. Солнечный свет из высоких окон лёг на него так, что одна половина лица утонула в мягком золотом сиянии, а другая осталась в тени. В зелёных глазах вспыхнули искры — яркие, притягательные, завораживающие. Луи вдруг ощутил, как перехватило дыхание, и в груди сжалось непривычно остро.       Гарри чуть склонил голову набок, уголок губ тронуло то самое — бесстыже-знающее — выражение.       — Ну так скажи, мистер Томлинсон, — начал он мягким, насмешливым тоном, — как же ты собираешься меня им представить? — он театрально захлопал длинными ресницами, но блеск в его глазах ясно говорил: ответ был ему известен, но куда больше он хотел услышать, как Луи запнётся, подбирая слова.       Томлинсон не мог отвести взгляда, даже если бы захотел. Он медленно затянулся сигаретой, позволяя клубам дыма неторопливо расплыться в пространстве, давая себе мгновение, чтобы собраться. Но Гарри смотрел прямо — пристально, неотвратимо, и этот взгляд ощущался почти физически, как тепло.       — Скажу, что благодаря тебе это место не превратилось в проклятые руины, — произнёс Луи.       Гарри коротко фыркнул, сдержанная усмешка сорвалась с губ.       — И всё? Всего лишь человек с безупречным вкусом и страстью к командованию грузчиками? Как скучно.       Луи криво улыбнулся и шагнул ближе, опираясь ладонью о край стола.       — У тебя и без того достаточно обаяния, любовь моя. Уверен, они быстро это заметят. Фелисите, по крайней мере, через неделю будет вертеть тобой как захочет.       Улыбка Гарри смягчилась; он наклонился чуть ближе, так что между ними не осталось ни сантиметра.       — А близняшки?       — Господь тебя упаси, — пробормотал Томлинсон, стряхивая пепел в пепельницу.       Гарри рассмеялся; глаза его сощурились в уголках, и он снова выпрямился. Постукивая пальцем по столу, он произнес лёгким тоном:       — Впрочем, кем бы меня тут ни считали, я рассчитываю, что меня будут как следует баловать. Ты же не дашь мне пропасть среди Томлинсонов?       Взгляд Луи скользнул по Гарри, и усмешка стала чуть глубже.       — Ты справишься. Ты всегда справляешься.       Его усмешка постепенно смягчилась, задержавшись на лице — на тонком румянце, проступившем на щеках. Это было редкостью, чем-то почти невероятным: видеть Гарри хоть с намёком на смущение. И всё же вот оно — хрупкое, настоящее. На миг грудь Луи сжалась, и в голове промелькнула навязчивая мысль: нужно поцеловать. Нежно, медленно, так, будто за пределами этих стен не существовало никакого мира.       Пальцы Гарри лениво скользнули по краю стола; он опустил взгляд, а потом вновь посмотрел на Луи.       — А как же твоя жена?       — Жена? — переспросил Луи, голос был ровным, но глаза оставались устремлёнными на Гарри. — Она знает, какая у нее роль. Как и я знаю свою.       — И делает ли эта роль тебя счастливым?       — Я перестал гнаться за счастьем много лет назад, любовь моя.       Гарри изучал Луи пристально, лицо оставалось непроницаемым, но румянец держался, и Томлинсон заметил едва заметную тень улыбки на его губах. Этого было мало, но достаточно. Не раздумывая, он протянул руку и легко коснулся пальцами тыльной стороны ладони Гарри. Всего лишь на миг. Это не был ответ, но это было что-то. Что-то, что Луи надеялся, Гарри поймёт.       Гарри не отстранился. Напротив, он выдохнул мягко и глубоко, а улыбка его стала чуть увереннее.       — Вы сложный человек, мистер Томлинсон.       — А ты нет? — парировал Луи, и в голосе снова мелькнула тень усмешки.       — Туше.       Прежде чем Томлинсон успел окончательно утонуть в грёзах, его выдернуло в реальность резкое хлопанье дверцы грузовика снаружи. Гарри бросил взгляд в сторону окна.       — Должно быть, это Оли и Мэйсон, — произнес он.       Луи кивнул, затянулся в последний раз сигаретой и затушил её в пепельнице.       — Наконец-то. Надеюсь, они не дали девчонкам таскать ничего тяжелее проклятой сумочки.       Парни двинулись к парадной двери, и в груди Луи росло волнение. Он скользнул взглядом на Гарри: тот шёл легко, с какой-то пружинистой решимостью, едва сдерживая нетерпение. Но до входа они не успели дойти — у лестницы поднялась суета. Четверо грузчиков с усилием тащили массивный резной комод, тёмное дерево которого блестело даже в полумраке холла.       Луи нахмурился, наклонил голову. Он этого предмета не узнавал — точно не из их семейной коллекции. Гарри ахнул, прижал ладони к губам и, почти споткнувшись, бросился к грузчикам.       — Парни! Несите наверх, в главную спальню! — приказал он, изящным жестом указывая на лестницу. — За мной! Осторожнее! Это антиквариат.       Луи растерянно моргнул, брови поползли вверх. Взгляд его скользнул по коридору, по ящикам, громоздившимся вдоль стен. Половина мебели — изысканные зеркала, свёрнутые персидские ковры, стопка позолоченных рам — явно не была им куплена. Гарри, похоже, позволил себе самоуправство.       — Чёрт возьми… — пробормотал Томлинсон себе под нос, усмехнувшись и покачав головой. Он наблюдал, как Гарри мечется рядом с грузчиками, суетится, словно излишне заботливый родитель. Но, несмотря на весь этот театр, Луи не мог всерьёз рассердиться. Наоборот, уголки его губ тронула улыбка.       Оставив это, он спустился по мраморным ступеням во двор, где раздавался хруст шин по гравию и звонкие голоса.       Первым показался Оли — лицо раскраснелось, на висках блестел пот. В одной руке — кожаный чемодан, под другой зажат дорожный баул. Он кивнул Луи и театрально закатил глаза.       — Куда всё это ставить, босс? Дейзи пригрозила мне по голове настучать, если я ещё раз трону её книги.       Сзади плёлся Мэйсон, едва удерживая два одинаковых сундука, пошатываясь под их тяжестью.       — Чёрт… — пробурчал он почти неслышно. — Как у двенадцатилетней девчонки может быть столько барахла?       И вот они появились — сёстры Луи. Одна за другой выходили из грузовика, а вместе с ними на двор хлынули смех и оживлённый говор.       Шарлотта, изящная и сдержанная, помогала близняшкам, подхватывая их под мышки и строго приказывая не разбегаться. Фелисите, с длинными тёмными волосами, окинула поместье взглядом, в котором смешались скепсис и восхищение, руки упрямо были скрещены на груди.       — Оно огромное… — выдохнула Дейзи с оттенком неверия.       — Достаточно большой, чтобы наконец потерять тебя, — хмыкнула Фиби и толкнула сестру локтем, весело сверкая глазами.       — Ха! Ещё посмотрим, кого тут первой потеряют!       Луи усмехнулся, сделал шаг вперёд и распахнул руки.       — Добро пожаловать домой, леди.       Близняшки закричали и кинулись ему навстречу.       — Лу! — завизжали они и с шумом помчались по гравию, пока не врезались в брата, обхватив руками за талию и прижавшись изо всех сил.       — Аккуратнее, мои маленькие озорницы! — рассмеялся Луи тепло. Он взъерошил волосы, потом наклонился и поочерёдно поцеловал обеих в макушки.       Подняв голову, он замер. В нескольких шагах стояла Шарлотта — с расправленными плечами, но со слезами в глазах, которые она не могла скрыть. Казалось, она вот-вот что-то скажет, но слова так и не пришли. Вместо этого она шагнула вперёд, и Луи протянул руку.       Она обняла его резко, непривычно поспешно, прижавшись лицом к волосам и обхватив шею так крепко, словно боялась отпустить.       — Спасибо, — прошептала она, голос дрожал. — Огромное спасибо.       Луи сглотнул, закрыв глаза на мгновение, пока держал её. В горле стоял ком — непривычное, нежеланное чувство для человека, привыкшего всегда держать себя в руках.       — Пустяки, — ответил он мягко, тише, чем собирался. — Главное, что ты дома. Это важно.       Шарлотта отстранилась; по щекам у неё катились слёзы, и он большим пальцем стёр одну с её лица.       — Ну что, пора внутрь, — произнес Луи, пытаясь разрядить момент. — Вам ещё комнаты делить и разбирать вещи.       Девушка всхлипнула, но уже с улыбкой, набираясь сил. Развернулась к дому и мягко подтолкнула близняшек вперёд. Но едва они переступили порог, как начался хаос.       — Я хочу самую большую комнату! — выкрикнула Дейзи, каблучки её громко застучали по отполированному полу.       — Только если я не найду её первой! — отозвалась Фиби и рванула в другую сторону.       — Дейзи! Фиби! — резко окликнула их Шарлотта, приподняв подол платья и бросившись следом. — Живо вернитесь! Вы испортите обувь о паркет!       Луи тихо рассмеялся, наблюдая, как они исчезают в глубине дома, и их крики и смех сливаются в звонкий шум.       Он задержался на крыльце и повернулся туда, где стояла Фелисите. Она не двинулась с места, скрестив руки на груди. Её взгляд был устремлён на высокие окна и резные крыши. Волосы колыхались от лёгкого ветра, но выражение лица оставалось непроницаемым. Луи подошёл, достал сигарету. Щёлкнул спичкой — вспышка осветила напряжённую линию её челюсти. Он глубоко вдохнул, выпустил тонкую струйку дыма и только потом заговорил:       — Не побежишь за ними?       Девушка даже не посмотрела на брата.       — Всё это слишком, тебе не кажется?       Луи изучал её профиль — упрямо сжатые губы, едва заметная складка между бровями. Он узнавал в ней себя — ту же привычку прятать чувства за бронёй.       — Так и должно быть, — тихо ответил он. Стряхнул пепел, глядя, как он уносится ветром. — Я сделал это не ради себя, Фелисите. Ради вас. Чтобы вы были в безопасности. Чтобы мы снова могли быть семьёй.       Её челюсть сжалась, но ответа так и не последовало. Но когда повернулась лицом, её голубые глаза блестели от сдерживаемых слёз. Уязвимость в её выражении была мимолётной, почти незаметной, но Луи увидел её.       Она слегка толкнула брата, положив руку на грудь, и тихо, сдавленно засмеялась.       — Ты такой сентиментальный, — пробормотала она, быстро прочистив горло и расправив спину. — Хочу самую большую комнату. И горничную.       Луи усмехнулся, наблюдая, как она марширует к дому с гордо поднятой головой. Она не оглядывалась, но он заметил едва заметную тень улыбки, прежде чем она исчезла внутри.       Оставшись один во дворе, Луи глубоко вздохнул, запрокинув голову, чтобы охватить взглядом свой новый дом. Особняк возвышался впечатляюще, его каменные стены купались в уходящем вечернем свете. Взгляд его поднялся выше — и он остановился на фигуре в окне второго этажа.       Гарри стоял там, в обрамлении арки окна, занавески слегка развевались за спиной. Его взгляд был устремлён на Луи, несмотря на расстояние. Гарри улыбался мягко и тепло, словно шепча:        «Я вижу тебя. И я горжусь тобой».       Луи слегка усмехнулся, наклонив сигарету в сторону Гарри в шуточном салюте. Улыбка Гарри стала шире, и затем медленно, почти театрально, он послал Луи воздушный поцелуй, после чего скрылся в комнате.

***

      Первые дни в «Принцесс Парк» прошли в суете — обустройство, хлопоты, расстановка вещей. Тяжёлая мебель, словно отливавшая прохладой, была тщательно подобрана Гарри и сразу задала дому особый ритм, превращая пустое пространство в нечто одновременно величественное и обжитое. Когда-то гулкие коридоры теперь наполнились эхом смеха, ссор и спешных шагов — и поместье постепенно стало походить на дом.       Близняшки, Дейзи и Фиби, будто расцвели в новых условиях. Они были ещё слишком малы, чтобы задумываться о тонкостях обстановки, и принимали всё как должное — в том числе и неформальное присутствие Гарри. Они привыкли к тому, что рядом с Луи всегда крутились какие-то мужчины — деловые партнёры, подручные, — и Гарри ничем не отличался. Разве что они его особенно обожали — за обаятельность, за умение рассказать смешную историю и за конфету, которая всегда будто случайно оказывалась у него в кармане специально для них.       Шарлотта же видела всё.       Она наблюдала за Луи внимательно, особенно за обедами. Гарри, естественный и изящный в движениях, вовсе не был незаметен, и зоркий взгляд Шарлотты легко подмечал мимолётные касания, короткие взгляды, скользнувшие через стол. Однажды за ужином, когда Гарри потянулся за уроненной вилкой, взгляд Луи задержался — пусть и на секунду, но слишком явственно — на изгибе спины. Ложка Шарлотты громко звякнула о тарелку, и Луи тут же посмотрел на неё. В ответ он встретил уничтожающий взгляд, полное молчаливое обвинение.       Позже, в ту же неделю, она застала их в кабинете. Ночь, в комнате горела лишь лампа на письменном столе. Гарри сидел на краю стола, тихо смеясь, а Луи стоял рядом, облокотившись на край и положив руку ему на бедро. Они не сразу заметили её, но когда Луи наконец поднял глаза и увидел сестру в дверях — слова стали лишними.       Фелисите же молчать не стала. Её несогласие всегда жило под кожей, и в один из тихих дней оно прорвалось наружу. Она прижала Луи в гостиной, скрестив руки на груди, а её синие глаза сверкали холодным огнём — тем самым, что он так часто узнавал в самом себе.       — Что бы сказали парни, узнай они? — её голос был низким, но резким.       Луи даже не дрогнул. Его взгляд оставался твёрдым, челюсть упрямо сжата.       — Они и так знают, — ответил он просто. — Я здесь главный. Я решаю.       — Ты женат, — бросила Фелисите, и голос её стал острее.       Луи сжал губы, но промолчал. Он уже чувствовал, куда она клонит.       — Так ты обращаешься с женщинами? — её слова резанули ещё больнее. — Точно так же, как отец — с мамой?       Эти слова ударили прямо в сердце. На миг в облике Луи что-то дрогнуло, глаза сузились, будто стараясь скрыть боль. Она была права — по крайней мере, отчасти. Тень их отца висела над ним всю жизнь, и хотя Луи отчаянно пытался убежать от этого наследия, кое-что в его поступках действительно отзывалось прошлым.       Но как объяснить? Луи всегда жил в противоречиях. Бандит, преступник, безжалостный в делах и беспощадный в преданности, но в то же время — мальчишка, жаждущий тепла, утешения, чего-то похожего на дом. Чего-то похожего на Гарри.       — Ты не понимаешь, — ответил он наконец, уже тише, почти обречённо.       — Я всё прекрасно понимаю, — резко перебила Фелисите, но её голос едва заметно дрогнул. Она долго смотрела на брата, и в её взгляде мелькнула тень жалости, после чего она поспешно отвернулась. — Ты думаешь, что ты другой, Луи. А на самом деле — нет.

***

      Когда Элеонор приехала в «Принцесс Парк Мэнор», шаткое равновесие в доме окончательно рухнуло.       Она ворвалась с привычным ореолом права на всё, каблуки звонко отбивали шаг по мраморному полу, а взгляд цеплялся за каждую деталь с холодной придирчивостью. За ней следом въехал целый караван сундуков, чемоданов и претензий. Луи отвёл ей одну из лучших комнат, но её присутствие наполнило поместье гнетущим напряжением.       Долго ждать не пришлось, прежде чем презрение Элеонор к Гарри стало слишком очевидным. Казалось, она пользовалась каждым удобным случаем, чтобы уколоть его — её язвительные замечания прятались за маской вежливой беседы, но сочились ядом.       — Как мило, — произнесла она как-то вечером, наблюдая, как Гарри показывает служанке, куда поставить только что привезённое зеркало. — Похоже, ты здесь вполне обжился. Должно быть приятно — играть в семью с чужим мужем.       Гарри замер, его рука замерла в воздухе. Он медленно обернулся, губы изогнулись в улыбке, острой как лезвие.       — А ты сама, Элеонор, вернулась в дом мужчины, которого не сумела удержать. Забавно, правда?       Воздух в комнате сгустился до такой степени, что его можно было резать ножом. В этот момент вошёл Луи, успев уловить лишь концовку перепалки, и тяжело вздохнул, сжав переносицу пальцами.       — Господи, да неужели вы двое не можете хотя бы один чёртов день вести себя прилично?       Элеонор скрестила руки на груди и метнула на Гарри злой взгляд.       — Я не обязана терпеть это унижение, Луи. Этот нелепый фарс. Думаешь, никто ничего не замечает? Слуги шепчутся. Дети шепчутся.       Гарри, лениво облокотившись о каминную полку, приподнял бровь.       — Уверен, что так и есть. Но, если не ошибаюсь, Элеонор, ты и сама неплохо знакома с тем, что значит быть предметом пересудов.       — Довольно! — резко оборвал Луи, его голос хлестнул по комнате, как кнут. Оба мгновенно умолкли: у Элеонор яростно раздувались ноздри, а пальцы Гарри неторопливо барабанили по дереву.       Правда заключалась в том, что Луи не мог отрицать — в словах Элеонор было зерно истины. Дом жил в постоянном хаосе: наполненный шумом, смехом, спорами, он ломился от людей — сестёр, его людей, прислуги, а теперь ещё и Элеонор. И Гарри. Всегда Гарри.       Близняшки носились по коридорам, их визг и хохот отражались от стен, а служанки тщетно пытались за ними угнаться. Шарлотта взяла на себя роль миротворца, сглаживая бесконечные споры между Фелисите и Гарри или вмешиваясь, когда близняшки становились слишком неуправляемыми. Фелисите по-прежнему держалась холодно и отчуждённо по отношению к Гарри, хотя её язвительные реплики были куда более выверенными, чем прямолинейная враждебность Элеонор.       Оли, Мэйсон и Лиам постоянно появлялись в поместье и исчезали вновь — принося вести о делах или шёпот с улиц. Их присутствие добавляло атмосферу товарищества и преданности, но ещё больше усиливало ощущение тесноты и взрывоопасности.       Луи же, разрываемый между расширяющейся империей и домом, оказывался в самом центре этого противоречия. Он не мог прогнать Элеонор — она всё ещё оставалась его женой, и видимость нужно было сохранять, пусть и едва видимую. А Гарри… Гарри был Гарри. Центр тихого хаоса Луи, тот, кто видел сквозь всю его браваду и шумное показное лидерство мальчишку под этой оболочкой. Отказаться от него он не мог. Ни ради Элеонор, ни ради кого-либо.       Перелом наступил дождливым вечером, когда Элеонор ворвалась в кабинет, где Луи и Стайлс разбирали счета. Её лицо горело, глаза метали искры, а палец указывал прямо в Гарри.       — Я не потерплю, чтобы меня оскорбляли в моём собственном доме! — выплюнула она, ее голос дрожал от ярости. — Либо он уходит, либо я.       Гарри откинулся на спинку стула, совершенно невозмутимый, хотя в его взгляде мелькнула тень… обиды? Луи поднялся, упершись руками в стол, его челюсть сжалась.       — Это мой дом, — ответил он тихо, опасным тоном. — И здесь приказы отдаёшь не ты.       Глаза Элеонор расширились, и на миг показалось, что она расплачется. Но девушка быстро взяла себя в руки, гордо вскинув подбородок.       — Ты глупец, Луи. Слепой, эгоистичный глупец. Как думаешь, сколько это всё продлится? Думаешь, парни пойдут за тобой, когда увидят того, кем ты являешься на самом деле?       Слова резанули, но Луи не подал виду. Он взглянул на Гарри, который уже поднялся, лицо его оставалось непроницаемым.       — Ты можешь остаться, Элеонор, — холодно произнёс Луи наконец. — Но Гарри отсюда не уйдёт. И если ты не способна с этим смириться, возможно, лучше будет найти тебе другое место.

***

      Луи спускался по парадной лестнице, и стук его сапог мягко отдавался эхом о полированный мрамор.       Заворачивая в кухню, он резко застыл на месте, упершись рукой в дверной косяк.       Перед ним открылась картина, в которую мозг отказывался верить. Гарри и Фелисите стояли рядом у стола, их руки были в муке, и они вместе вымешивали тесто. Сцена выглядела пугающе домашней: Гарри, закатав рукава по локоть, с белым следом на щеке, чуть наклонился к Фелисите, когда та показывала, как правильно складывать пласт теста. Девушка, с волосами, стянутыми шпилькой и несколькими выбившимися прядями, не улыбалась, но её глаза стали мягче обычного.       А Шарлотта? Шарлотта стояла у плиты с деревянной ложкой, помешивая то, что подозрительно пахло наваристым рагу. Она бросила взгляд через плечо на Луи и вскинула бровь так, будто бросала вызов: осмелишься прокомментировать?       Луи моргнул, не в силах сложить пазлы картинки в голове. Он оглянулся за спину, снова посмотрел на кухню, нахмурился.       — Эм… Я вчера перебрал с бурбоном? Потому что, похоже, вижу галлюцинации.       — Когда это ты не перебираешь? — без промедления фыркнула Шарлотта, возвращаясь к рагу.       — Эй! — предупредила ее Фелисите, не отрывая рук от теста. — Ты же хотел ужин, да? Заходи и помогай. Или собираешься только стоять и пялиться?       Брови Луи так высоко подпрыгнули, что едва не скрылись в волосах. Он поспешно отвернулся от кухни, уставившись куда угодно, только не туда. Поднял палец в воздух, как человек, которому вдруг явился сам Господь:       — Слышите? Да, точно! Это Дейзи меня зовёт, — драматично выдохнул он.       Шарлотта усмехнулась и стукнула ложкой о край кастрюли.       — Трус.       — Луи, — снова позвала Фелисите, уже более требовательно, но с тенью улыбки в голосе.       Луи приложил ладонь к уху, изображая тревогу.       — О, теперь и Фиби зовёт! Обе сразу! Придётся проверить — а то они там, глядишь, дом вверх дном перевернут.       Он уже почти выскользнул из кухни, когда резкий голос Фелисите полоснул по воздуху:       — А ну вернись, идиот! Нам правда нужна помощь.       Не замедляя шаг, Луи отмахнулся рукой:       — Ни к чему. Вы и так отлично справляетесь. Настоящий отлаженный механизм, я бы сказал. Не стану мешать.       — Луи Уильям Томлинсон! — голос Гарри хлестнул, как плеть: твёрдый, властный, не допускающий возражений.       Луи замер на полушаге, передёрнулся, будто его поймали за кражей печенья. Медленно повернулся, виновато улыбаясь, — чисто школьник, застуканный за шалостью. Но оправдаться не успел: в лицо ему прилетело что-то белое. Передёрнувшись, он едва успел поймать фартук, прежде чем тот упал. Луи в ответ уставился на Гарри с возмущением.       — Закатывай рукава, бери вон тот мешок с картошкой и чисти. Надо почистить всё, — скомандовал Гарри, отряхивая муку с ладоней и возвращаясь к тесту.       Луи поднял фартук, словно это было орудие пытки, и тут же нахмурился.       — Почему всегда, мать их, картошка?! Я вам что, кухарка? — проворчал он, натягивая фартук с нарочитым раздражением.       — Чисти, — коротко бросил Гарри, даже не взглянув в ответ.       Луи театрально вздохнул и зашагал к мешку с картошкой, будто шёл на казнь. Он рухнул на стул, выдернул одну картофелину с таким видом, словно она весила тонну, и, тяжело выдыхая, забормотал себе под нос:       — Я бандит, а не чёртов повар…       Тем временем Фелисите застыла у прилавка, её руки были по локоть в муке. Она уставилась на Гарри, приоткрыв рот, потом перевела взгляд на Луи, который с кислой миной покорно чистил картошку. На её лице промелькнуло выражение изумления, граничащего с лёгким ужасом.       — Как… что?! — воскликнула она, резко размахнув рукой в сторону Луи, распыляя вокруг облачко муки. — Как ты это сделал?!       — Что сделал? — Гарри поднял глаза невинно, чуть склонив голову, будто не понимая, о чём речь.       Она ткнула пальцем в Луи, который, бормоча что-то невнятное, с ожесточением тёр картошку ножом.       — Вот это! Смотри! Он… слушается тебя!       Губы Гарри тронула хитрая улыбка.       — Всё просто, — ответил Гарри спокойно, возвращаясь к тесту. — Я знаю, как с ним обращаться.       Услышав это, Луи драматично взмахнул в его сторону картофелечисткой, словно мечом.       — Тебе повезло, что у тебя симпатичное личико, Стайлс. А то чистил бы сам!       — Работай давай, — отозвался Гарри с ухмылкой, даже не оборачиваясь.       Фелисите всё ещё не могла прийти в себя, качая головой.       — Он даже Шарлотту не слушается. Или Элеонор. Никого, — она снова посмотрела на Гарри с выражением, в котором смешались подозрение и уважение. — Ты какой-то колдун.       Гарри лишь пожал плечами, вытирая руки о полотенце.              — Я предпочитаю слово «хозяйка».       Луи фыркнул в ответ:       — А я предпочитаю «заноза в заднице», но ладно.       — Ещё слово — и задницу эту ты вообще не увидишь… — начал Гарри.       — Так! — резко перебила Шарлотта, и её голос резанул кухню, как нож. Она наставила деревянную ложку поочерёдно на каждого. — Все! Просто продолжайте делать то, что делаете, и оставьте свои разговоры о задницах при себе, ясно?!       Фелисите прыснула в кулак, и даже Луи не удержался от улыбки, возвращаясь к картошке. Гарри же выглядел самодовольным как никогда, раскатывая тесто с показной грацией.

***

       Принцесс-Парк гудел словно улей, какое может быть лишь в доме, переполненном людьми.       Гостиная жила движением и звуком: проигрыватель выдавал бодрый рок-н-ролл, от которого дрожали стены. Оли кружил по комнате со своей последней добычей — светлоглазой блондинкой с лёгким, как колокольчики, смехом. При каждом его повороте её юбка взмывала и развевалась, а Оли смотрел на неё так, будто только что выиграл главный приз.       На подлокотнике дивана опасно балансировал Найл, размахивая бокалом виски и живо рассказывая какую-то историю Зейну. Малик подался вперёд, его глаза сияли весельем, и он качал головой в недоверии к нелепым подробностям, которыми Найл всё больше приукрашивал свой рассказ. Их смех то нарастал, то затихал, наполняя комнату.       В более тихом уголке у камина Гарри сидел по-турецки на мягком ковре, а на его коленях устроилась Дейзи. Его ловкие пальцы с осторожностью перебирали её волосы, плетя косичку, и лицо его было сосредоточенным и серьёзным. Дейзи сидела смирно, с нахмуренными бровями и поджатыми губами, будто это задание было важнейшим в мире. Сзади над ними порхала Фиби, хихикая и украдкой втыкая ленточки, стянутые из коробки для шитья, прямо в кудри Гарри.       — Не смей шевелиться! — приказала Фиби, поднимая ярко-розовую ленту.       Гарри склонил голову, не поворачиваясь, и мягко усмехнулся:       — Сегодня ты командир, да?       — Сиди смирно! — настаивала Фиби, и Дейзи прыснула от смеха, отчего Гарри только покачал головой с улыбкой.       На кухне же царила совсем иная атмосфера. Элеонор, Шарлотта и Фелисите держали в узде служанок, убирая следы пиршества. Тарелки звенели одна за другой, и Фелисите стояла у раковины, закатав рукава, с видом суровой решимости.       — Босс! — вдруг крикнул Оли из гостиной, нарушив кухонный ритм. Он облокотился о дверной косяк, с расстёгнутым воротом и растрёпанными волосами. — Скажи, что в этом доме где-то спрятан покерный стол. Самое время проиграть немного денег!       — Проиграть денег? — протянул Луи из кресла у камина, откинувшись назад и медленно крутя виски в бокале. — Похоже, ты уже готовишь оправдания на случай, когда я обчищу тебя до нитки.       — Обчистишь меня? — фыркнул Оли, доставая сигарету. Он закурил с показной небрежностью и выпустил облако дыма. — Я не проигрываю любителям.       Найл захохотал в конце комнаты:       — Да ты мне сам на прошлой неделе всё слил, дружище, а выпил между прочим четыре пинты.       — И мухлевал! — мгновенно парировал Оли, ткнув в Хорана сигаретой, но ухмылка не сходила с его лица.       Луи лишь покачал головой и, усмехнувшись, поднялся. Он залпом допил виски, потянулся и оглядел комнату. Парни только разогревались, и он прекрасно понимал, к чему это ведёт. Энергия в зале была на грани перехода из шумного веселья в безудержное кутерьму.       Он неспешно прошёл на кухню и облокотился о дверной проём:       — Леди, — лениво протянул он, встречаясь взглядом с Шарлоттой. — Оставьте уборку служанкам. Отведите детей наверх, спать, ладно?       Шарлотта вскинула бровь, скрестив руки:       — А вас оставить тут крушить всё, что попадётся под руку?       Луи улыбнулся и чмокнул её в щёку:       — Именно. Не можем же мы позволить Дейзи и Фиби видеть то, что начнётся после, правда?       Фелисите повернулась обратно к раковине:       — Ты имеешь в виду тот момент, когда Оли опять проиграет и останется без брюк?       — Эй! — возмутился Оли из гостиной.       Шарлотта обречённо вздохнула и вытерла руки о фартук:       — Ладно, но если я услышу хоть один грохот…       — Не услышишь, — перебил её Луи с безупречной серьёзностью и поднял ладонь, будто клялся. — Честное слово.       Шарлотта тут же закатила глаза в ответ:       — Ты никогда не держишь слово.       Протиснувшись мимо, она двинулась в гостиную. Луи же успел заметить, как Фелисите замахнулась — но поздно: мокрая тряпка шлёпнула его по животу.       — Иди-иди, — с улыбкой подтрунила она. — Отцепи детей от Гарри.       Луи недовольно пробормотал что-то себе под нос и направился к углу, где Гарри всё ещё сидел на ковре. Дейзи теперь повисла у него на шее, болтая о новых косичках, а Фиби тянула одну из ленточек в его волосах.       — Так, всё, хватит, — приказал Луи, присев и осторожно снимая Дейзи с Гарри. — Пора спать.       Дейзи тут же надула губы:       — Но Гарри не закончил!       Гарри тихо рассмеялся и кивнул в сторону Луи:       — Босс сказал спать.       — Босс злой, — буркнула Фиби, показала Луи язык и убежала к Шарлотте.       — Пойдём, милая, — мягко позвала Шарлотта, подхватив Дейзи на руки. — Идём.

***

      — За Томлинсонов! — провозгласил Луи, поднимая бокал в воздух; тело его слегка покачивалось, а щёки горели от выпивки.       — За чёртовых Томлинсонов! — подхватил Найл, его ирландский акцент стал четче от виски. Он осушил бокал с широкой ухмылкой, вытер рот тыльной стороной ладони. — Ах, нет ничего лучше, чем пить за чужой счёт!       — Разве что осталось немного добавить опиума, — протянул Зейн из своего полулежачего положения, голос его был тягуч и доволен.       — Точно! — рассмеялся Оли, поднимая свой бокал.       С облегчённым вздохом Луи рухнул в кресло, потянулся за трубкой и глубоко затянулся. Сладкий дымок наполнил лёгкие, мягкая пелена растеклась по телу, успокаивая и обволакивая, когда опиум разошёлся по венам.       Его взгляд скользнул по комнате: знакомые лица — его люди, его дом. И то самое лицо, от которого в груди что-то сладко сжималось от гордости и почти ревнивой принадлежности.       Мэйсон, Оли, Найл и Лиам с азартом резались в карты, смех перекрывал общий гул, когда Оли с досадой обматерил Найла, а тот только шире улыбался с каждой победой. Лиам хмыкал в такт их шуму, тогда как Зейн, устроившийся в углу, вроде бы следил за игрой, но всё больше утопал в опиумном тумане, задумчиво водя пальцем по краю бокала.       Несколько других парней были расредоточены по комнате: кто-то тихо переговаривался, кто-то флиртовал с девушками, удостоившимися приглашения, а кто-то просто плыл в дымном мареве вина и табака.       И был Гарри.       Он словно выпал из другой реальности — грациозный, томный, вращался неподалёку от карточного стола, унесённый в собственный мир. Его шёлковая блуза, расстёгнутая настолько, чтобы показать плавный изгиб ключицы, чуть колыхалась в такт движениям. Губы, выкрашенные алой помадой, резко контрастировали с тонкими пальцами в перчатках, лениво чертившими линии в воздухе. В каждом движении было что-то нарочито медленное, завораживающее, и никакие тяготы вечера не коснулись его. Для Гарри в этот миг прошлого просто не существовало.       Луи смотрел на него, и в груди поднималась не только гордость — желание владеть, удержать, не отпускать. Он ощущал взгляды своих людей, но всё это было неважно. Его собственный взгляд цеплялся на Гарри, отслеживал каждое изящное движение, и уголок его губ непроизвольно дёрнулся в улыбке.       Не говоря ни слова, он чуть подался вперёд, расставил ноги чуть шире в кресле, свободной рукой — с трубкой между пальцев — раскрыл объятия. И Гарри, словно магнитом, потянуло к нему. Легким движением он скользнул к креслу, распластался на коленях, закинув длинные ноги на подлокотник.       Рука Луи обвилась вокруг талии, сжала бедро через ткань. Он поднёс трубку к губам Гарри и проследил за тем, как те мягко сомкнулись на мундштуке, как голова чуть запрокинулась, выдыхая дым в потолок, как на щеках проступил румянец.       — Ты в порядке, птенчик? — тихо спросил Томлинсон.       Пальцы Гарри в ответ вцепились в рубашку Луи; после он нарочно медленно ответил:       — Лучше не бывает. Думаю, останусь здесь, ты не против?       — Ты, кажется, перебрал.       — Ничего подобного, — пробормотал Гарри, ткнувшись носом в щёку Луи с капризным выражением.       Оли, наблюдавший из-за стола, не удержался:       — Прилип к нашему боссу, как кот к сливкам, — с приподнятой бровью поддел он. — Никогда не видел тебя таким, Гарри.       Гарри чуть приподнял голову, лениво улыбнувшись:       — Ревнуешь, Оли?       — Ни за что, — рассмеялся тот и поднял бокал в шутливом тосте. — Не встал бы между вами, имея хоть все деньги Бирмингема.       Лиам, откинувшись на спинку стула, хмыкнул:       — Да, тут сразу смертный приговор, если только подумаешь об этом.       — С такими мыслями можно и в канале очнуться завтра, дружище, — добавил Найл.       Комната взорвалась смехом, но Луи не отводил взгляда от Гарри. Его ладонь скользнула к лицу, погладила щёку, большой палец прошёлся по нежной коже под глазом.       — Ты перебрал шампанского, любовь моя.       Губы Гарри расплылись в игривой улыбке; он склонился ближе, задевая ухо Луи.       — Недопил, — пробормотал он, голос прозвучал немного хрипло от вина. — Но кажется, я уже напился… тобой.       Луи тихо рассмеялся, смех его был густой и довольный, когда он потянул Гарри ближе и поцеловал парня нежно в кончик носа.       — Ты никогда не сможешь насытиться мной.       В этот момент Найл, уже давно потерявший всякую трезвость, вскочил на ноги с пьяной ухмылкой, держа бокал высоко над головой.       — Ну что, английские ублюдки, — протянул он нараспев. — Время добавить немного ирландского колорита!       Не дожидаясь ответа, он пустился в импровизированный танец: ноги его двигались на удивление быстро, он топал и крутился, а заразительный смех звенел на всю комнату. Оли, который никогда не отказывался от вызова, присоединился, хотя его попытки повторять шаги больше напоминали спотыкания, чем танец.       — Давай, Оли! — засмеялся Найл, согнувшись пополам от веселья, пока его ноги выбивали карикатурный ритм. Оли, пьяный, пытался поспеть за ним.       Они кружились, спотыкались, хохотали и совершенно не замечали, насколько близко подобрались к мебели.       — У тебя ноги деревянные, приятель! — поддразнил Найл, пытаясь закрутить Оли в очередном повороте, и в итоге оба не рассчитали силу траектории.       Они врезались в низкий столик у стены, задев лампу. Та качнулась и, прежде чем кто-то успел вмешаться, рухнула на пол, разлетевшись на осколки с неприятным грохотом. Луи поморщился — не из-за друзей, которые, уже пошатываясь, пытались удержаться на ногах с виноватыми ухмылками, а из-за самого звука разбивающегося стекла. Комната замерла на секунду, а затем взорвалась шумом.       — Моя лампа! — воскликнул Гарри, вскочив с колен Луи, глаза его вспыхнули от возмущения и злости.       Он уже рванул к обломкам, но Луи успел поймать парня за запястье.       — Всё в порядке, дорогой, — мягко произнес он. — Я куплю тебе новую. Французскую, ту самую, что ты видел на рынке на прошлой неделе.       Гарри, всё ещё злой, раскрыл рот, готовый, видимо, бросить в лицо колкость о том, что лампа была редкой находкой и имела для него цену, но тут из коридора раздался голос — резкий и злой.       Луи нахмурился, но внешне оставался спокоен. Он поднялся и прижал Гарри к себе.       — Ладно, ладно, Фелисите, давай только без истерик, — начал он, выходя навстречу сестре. — Это всего лишь лампа. Я куплю другую. Не устраивай бурю из-за пустяка.       Но Фелисите не собиралась успокаиваться. Она смерила виновников ледяным взглядом, губы уже приоткрылись, но Гарри опередил её: ткнул пальцем Луи в грудь, голос его сорвался от ярости.       — Дело не только в лампе, Луи! — резко выпалил он. — Эта штука стоила дороже твоего сраного шкафа с виски, и теперь от неё одни обломки! — он указал на Найла с Оли, которые пытались сдержать пьяные смешки. — Лучше молитесь, чтобы я не нашёл остальные осколки, иначе клянусь Богом, я вас ими накормлю!       Слова повисли в воздухе. И вдруг Гарри выглядел не столько взрослым и злым, сколько почти детски обиженным. Он фыркнул и, топая, отошёл в сторону, как ребёнок, лишённый игрушки.       Фелисите приподняла бровь, наблюдая за его уходом, и усмехнулась.       — Видишь, что бывает, когда ты позволяешь им пить слишком много виски?       Луи вздохнул устало, но все же налил ей бокал.       — Хорошо, — произнес он с тенью улыбки. — Завтра разберусь. Но сегодняшний вечер я этим идиотам портить не позволю. А их, — он бросил взгляд на Найла с Оли, — в следующий раз так легко не прощу.       Фелисите сделала вид, что недовольна, но, приняв бокал, всё же улыбнулась.       — Отлично. Но убирать это всё ты будешь сам, Луи.       — Договорились, — ответил Томлинсон. На его лице мелькнула лёгкая усмешка, но в глазах блеснуло что-то твёрдое. — Только сначала я найду своего обиженного птенчика.       Он нашёл его у окна. Гарри стоял, отвернувшись, с сигаретой в зубах и хмурым видом.       Луи подошёл мягко, бесшумно. Секунду просто постоял рядом, любуясь профилем Гарри, затем легко коснулся его запястья, обозначив своё присутствие.       — Эй, — тихо произнёс Луи. Гарри обернулся: лицо его смягчилось, но во взгляде всё ещё тлела досада.       — Слушай, я знаю, что ты злишься из-за лампы, — начал Луи, вынимая сигарету из пальцев и переплетая их руки. — Но это всего лишь лампа. Я куплю тебе новую. Даже лучше, — Гарри закатил глаза, отвёл взгляд, но Луи не отступал. — Хочешь, я отвезу тебя в Париж? Что угодно, любовь моя. Всё для тебя.       Он сделал шаг назад, улыбаясь, уверенный, что уже выиграл этот спор.       — Ты же знаешь, я куплю тебе всё, что ты пожелаешь.       Гарри тихо выдохнул, но уголки его губ дрогнули, и напряжение в плечах чуть-чуть ослабло, когда он позволил Луи мягко увлечь себя обратно в гостиную. Музыка всё ещё кружилась в воздухе — медленный, ритмичный джаз наполнял комнату спокойствием. Луи повёл Гарри к самому центру, всё ещё держа за руку, ведя так, будто в мире больше никого не существовало.       — Потанцуй со мной? — почти шёпотом спросил Луи, скорее приглашая, чем прося.       Гарри взглянул на парня снизу вверх, ямочки появились на щеках, когда улыбка тронула его губы. Алкоголь достиг своей эпопеи, движения оставались неторопливыми, чуть расхлябанными, но взгляд, обращённый к Луи, был мягким.       — Мне ты сейчас не особенно нравишься.       Луи улыбнулся той самой улыбкой, от которой Гарри всегда сдавался, — слишком нежной, слишком мягкой, но всё же полной обещаний. Он притянул Гарри ближе, их тела почти соприкоснулись, и в вихре музыки его руки легли на талию, пальцы сжали ткань рубашки, заставив приблизиться ещё больше.       — Конечно, нравлюсь, — прошептал Луи, его дыхание коснулось уха Гарри, пока они начали двигаться — медленно, плавно, будто кроме них не существовало никого.       Ритм музыки окутывал, как одеяло, мягкий и спокойный. Луи ощущал, как мир растворяется, когда Гарри положил голову ему на грудь. Это был танец без слов — только прикосновение, тихий пульс джаза и присутствие Гарри, такого мягкого, такого доверчивого, что всё остальное казалось далеким и ненужным.       В комнату вошла Шарлотта. Её юбка слегка зашуршала, когда она резко остановилась позади Фелисите. Она ворвалась в коридор с намерением отчитать сестру — за шум, за разбитую лампу или просто за беспорядок, — но слова застряли в горле, когда её взгляд упал на Луи и Гарри.       Они стояли в центре комнаты, раскачиваясь под медленный джаз, совсем не в такт общей пьяной суматохе. Глаза Луи были закрыты, его щека покоилась на волосах Гарри, их руки были переплетены.       Губы Шарлотты чуть приоткрылись, раздражение растворилось, и улыбка коснулась её лица. Плечи опустились, а в груди разлилось непривычное тепло.       — Они выглядят… счастливыми, — тихо сказала она, не желая нарушить момент, но достаточно ясно, чтобы Фелисите вынырнула из задумчивости.       — Посмотри на него, Фел. Он…       Фелисите скосила глаза на сестру, а потом снова на Луи с Гарри.       — Пожалуйста, только не начинай плакать опять.       — Он выглядит таким молодым и… счастливым.       Губы Фелисите дрогнули, она медленно пригубила бурбон, не сводя взгляда с них.       — Это Гарри, — ответила она просто. — Я никогда не видела его таким мягким с кем-то ещё.       Шарлотта повернулась к сестре, лицо её стало задумчивым.       — Тебе он нравится, да? Гарри.       Фелисите усмехнулась, но не стала отрицать.       — Он подходит Луи, — произнесла она наконец, тоном, в котором слышались и осторожное одобрение, и лёгкое восхищение. — Лучше всех, кто был рядом раньше, это уж точно.       Шарлотта улыбнулась, но её взгляд упал на бокал в руке Фел. Лицо сразу изменилось, и она выхватила бурбон.       — И что это ты тут делаешь?       Фелисите подняла бровь, ничуть не смутившись.       — Это бурбон, Шарлотта, а не цианид.       Шарлотта понюхала стакан и усмехнулась.       — Только не для тебя. С каких это пор ты пьёшь?       — С сегодняшнего вечера, — беззаботно ответила та. — Заслужила, раз уж приходится иметь дело с этим цирком.       Шарлотта тихо рассмеялась, покачала головой и сделала глоток. Жгло, но это казалось уместным.       — Ну всё, на этом, пожалуй, закончим, — поддразнила она, ставя бокал на стол.       Фелисите закатила глаза, но не стала спорить, снова уставившись на Луи и Гарри.       — Они хорошо смотрятся вместе, — пробормотала она, будто убеждая себя.       Шарлотта проследила за её взглядом, и сердце у неё потеплело от увиденного.       — Да, — согласилась она тихо, с нежностью в голосе. — И впервые кажется, что он сам верит в это тоже.