Судья из Преисподней

Натаниэль

      Сковывающий движения животный страх предстал перед ним вооруженным мужчиной.       Тот сжимает нож в своей руке и скалой надвигается на него. Движется неторопливыми шагами, будто Нил для него — легкая добыча, добыть которую можно не напрягаясь.       Лицо мужчины скрыто за темной-темной маской, однако глаза его — хищные, полные злобы и опасности, что движется и движется к нему. А Нил не знает, что ему делать. Он пытается сбежать.       Пытается, но у него не получается.       Вырваться из лап мужчины было легко, убежать — невозможно.       Вооруженный в темном обличии не дает ему сбежать, и Нил понимает: одно движение — и его убьют.       Ночной заснеженный парк заставляет его упасть на небольшой слой снега, пытаясь сбежать от ножевого ранения, но когда он упал — проиграл.       Оказаться на земле в снегу, который слезами попадет в глаза, заслоняя мутностью все вокруг, — с самого начала означало сдаться и умереть.       Голос дрожит, когда он замирает, дабы прокричать:       — Ты не можешь убить судью!       Шаги мужчины прекращаются, а тяжелая обувь виднеется недалеко от лица Нила.       Преступник стоит, позволяя ему подняться на ноги. Нил делает это так резко, что отшатывается назад с вероятностью снова упасть в снег и потерять шанс на побег.       — Я судья! — почти кричит Нил, доставая из-за воротника пальто свой пропускной — единственное, что осталось, — но вооруженный чхать на него хотел: пренебрежительно глядит на пластик, который Нил показывает, а глаза выражают только… Страх. Нил замечает это и понимает, что сам вооруженный боится. Боится убивать, боится нападать, а потому не действует мгновенно. — Опусти оружие, — неуверенно проговаривает Нил, поздно осознавая, что упустил телефон, когда убегал от преступника. Он в клетке, не сможет набрать никого, не сможет сбежать, потому что тот побежит за ним, и у преступника будет больше преимущества. Если Нил выживет, он не сможет поймать этого преступника, потому что не видит его лица за маской.       У Нила нет ни оружия, ни навыков в бою.       У него нет шансов выжить.       Он громко дышит и дергается назад, пытается бежать вперед, когда убийца приходит в себя и движется на него широкими шагами, замахиваясь ножом.       Нил не успевает даже набрать скорость. Не успевает сделать ничего, что могло спасти ему жизнь. Его мгновенно пронзает неистовая острая боль где-то в районе живота, и он хватается за это место, чувствуя заледенелой рукой что-то теплое.       Замирает.       Посреди заснеженного парка, ночью в темноте, он вызывал такси, не думая, что это станет его последним днем жизни.       И падает он на колени перед смертью своей неожиданной, глядя куда-то в пустоту, ведь жизнь медленно покидает его, уходя из тела потоками души. Его тело падает на снег, на котором расцветает алая кровь, пятна, движущиеся вокруг тела. Последнее, что видят его глаза — испуганные глаза убийцы, который ошарашенно отступает назад, пока полностью не сбегает с места преступления.       Нил подумать не мог, что это — его конец. Что ночью, после того, как отказался от помолвки, он умрет. Его глаза кое-как приоткрываются, глядят на снегопад, что начал идти сразу же, как он умер. Белоснежные мягкие хлопья оседают на его мертвое тело. Однако он все еще жив. Он стоит над своим телом, не осознавая происходящего, когда осознание резко возвращается к нему: он стоит над своим мертвым телом.       Это должно было быть чем-то ужасным, чем-то, что выбьет воздух из легких, заставит его упасть на землю да залиться криком, но этого не происходит. Он не чувствует воздуха в легких — его там нет. Нет сердцебиения и чего-то еще. Есть только… интерес. Глаза его глядят на кровь, а та цветет. Расцветает розами, заставляя его идти следом. И эти розы тянутся да тянутся, дальше и дальше, и Нил следует за ними, потому что они манят. Каждая роза, цветущая по пути, вызывает у него фантомный восторг, и не может он глаз своих оторвать, ведь красота эта неземная. Кровавые разводы, превращающиеся в алые розы, тянутся к определенному месту, а после расцветают небольшим полем. Вот так, на снегу. И даже хлопья снега, из неба летящие, не способны задеть лепестки. Эти розы — само воплощение мира неземного, они скапливаются в одном небольшом поле, создавая какой-то узор звезды, пока из этого же узора не начинает исходить вибрация.       Земля громко и заметно содрогается, посылая сильные вибрации, но Нил не дергается из-за них. Стоит да наблюдает за происходящим, осматриваясь по сторонам, нет ли там кого-то. Вокруг ни души, лишь только он и его мертвое тело, лежащее на снегу, обрамленное кровавыми цветами. Эти цветы, ползущие из ниоткуда, вызывают восторг, но когда на месте их большого скопления вырастают каменные ворота — Нил чувствует лишь непонимание.       Врата эти имеют выгравированную надпись: «ОСТАВЬ НАДЕЖДЫ ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ». Она написана на латыни, но у Нила с юридическим образованием не возникает проблем с тем, чтобы прочесть ее.       Фраза пестрит алым огненным сплетением, искрит перед глазами, а врата все движутся из-под земли, пугая своими громоздкими масштабами.       Нил всматривается в каждый орнамент, что виднеется на камне, поздно осознавая, что это мертвые души, пытающиеся вырваться из Ада. Они кричат, они двигаются, пытаясь покинуть заточение, и рты их разрываются от криков. Нил морщится из-за этих криков, которые, словно гиены издают, пытаясь оглушить. Он делает шаг назад, когда врата наконец предстают перед ним в своем истинном обличии.       Врата.       Каменные, громоздкие, разделенные белыми пробелами, и свет, сочащийся изнутри, — он создает огромный перевернутый крест, который так и манит за собой. Привлекает внимание и разъезжается в стороны с характерным каменным скрежетом, открывая вход в невиданный мир.       И Нил входит туда, потому что не может остановиться, потому что все это манит его душу внутрь. Он будто знает, что обязан оказаться там, внутри. Обязан пройти в эти врата, пройти в этот белоснежный свет, который манит его да манит. И он шагает. Все это пленит его, обрамляет, да целует кожу, покрывая ее неистовым холодом, словно подтверждая то, что он входит в новый мир. Туда, где его не будет преследовать животный страх быть убитым, туда, где его не будет ждать убийца с ножом.       Однако он ошибается, когда острое лезвие какого-то ножа сияет посреди темного помещения, к темноте которого Нил все еще не привык. Его глаза бродят туда-сюда, судорожно осматривая красивые орнаменты на темном камне, а по стенам тянутся алые хрупкие розы. Одно касание — и они завянут. Почернеют от прикосновения и горечью опустят головы, склоняя их над полом, откуда они и прорастают — из трещин льются, но Нил не имеет возможности рассмотреть: его отвлекают большие сплетения блеклой паутины над головой. И эти сети… везде.       Куда ни глянь, куда ни ступи — везде есть риск попасть в эти пленительные сети, а если осторожно пробираться сквозь них, то можно оказаться в главном зале, откуда сочится свет. Из потолка, какое-то тело, свет дающее, лучами обрамляет одного из людей. Лучи падают на плечи, пока особь эта низко склоняет голову перед кем-то, дрожа наверняка от страха и ужаса, который движется по телу его бледному, испуганному. А рядом тень чья-то стоит, держит в руках кинжал, сверкающий алым звеном, нависает над грешником, желая метку тому оставить.       — Долго еще? — слышится властный до мурашек голос, однако Нил не чувствует, фантомность его тела не позволяет чувствовать ему даже здешней температуры. Лишь только пустота да невесомый, сковывающий его страх, что возрастает, стоит ему взглянуть на место, отдаленно напоминающее суд.       Да. Это определенно был суд, за столом судьи сидит наверняка сам судья — красноволосый да красноглазый парень, со скукой в глазах наблюдающий за подсудимым перед собой, а тот на коленях молит о пощаде, молит, чтобы его отпустили, но Судья пальцами постукивает по столу своему каменному, скверно улыбается, тянет уголки губ так, что Нилу становится не по себе. Будто паутина в этом помещении разрастается, желая взять его в плен.       — Это последний, — говорит та самая тень с кинжалом в руках, а чтобы высмотреть ее, Нилу приходится осторожно выглянуть из-за обсидиановой и пыльной колонны.       Видит он паренька, молодого, со смоляными кудрявыми волосами, у которого, кажется, имеется небольшой рог на лбу. Это должно было напугать, удивить Нила или вызвать отвращение, но он не ощущает ничего из этого, будучи просто пораженным всем происходящим. В руках кудрявого не только кинжал, но и свиток, который он сжигает, когда человек, перед ним сидящий, оказывается последним в списке.       — Отлично, — радостно заявляет Судья, поднимаясь из-за стола.       Нил, видя этого красноволосого парня, ощущает нарастающую панику. Как будто бы он — подсудимый, обязанный отвечать за свои грехи, обязан быть на коленях перед Судьей да молить о прощении. Он видит, как подсудимый в центре помещения содрогается от каждого шага Судьи, который движется к нему, отбирая кинжал у кудрявого паренька, что стоит в сторонке. Нилу приходится прятаться за колонной, дабы его ненароком не заметили, и то, что он видит в следующую секунду, — поражает его до глубины.       — Отправляйся в Геенну, — последнее, что говорит Судья, прежде чем взмахнуть кинжалом, да поставить на молящем о пощаде грешнике печать на лбу, из-за которой тот заливается громким криком. Стены вздрагивают, а пол дрожит, — и грешник растворяется, превращается в пепел, оставив после себя ни следа, а только эхо удаляющегося крика и мольбы.       Судья смотрит высокомерно, очерчивая пепел исчезнувший ухмылкой, и Нила пробирает необъяснимый страх, когда взгляд Судьи устремляется на него. А глаза алые. Кровавые-кровавые. Они сверкают рубиновым забвением, одаривая некой гордыней, а затем Судья выгибает бровь — спрашивает, кем Нил является. И приходится сделать шаг в пропасть, как велят ему кровавые глаза, он слушает и ступает вперед. Туда, где испепелился грешник. Где его не стало и, возможно, не станет и его самого. Нил неуверенно глядит на красноволосого Судью. Тот с ног до головы его осматривает и тычет кинжалом прямо в лицо. Ничтожные сантиметры остаются, если Нил дернется — наткнется на острие.       — Кто он такой? — Судья смотрит на Нила, однако вопрос явно адресован не ему. Определенно этому кудрявому парнишке с рогом, что стоит рядом.       — Натаниэль, — с легким вздохом произносит парень, — в списке его не было. Я понятия не имею, кто это. По ошибке, может, попал.       — По ошибке? В Ад убийц? Не смеши меня, Ив, лучше закляни его, да побыстрее, — взмахивает кинжалом Натаниэль и передает его Иву, но тот наотрез отказывается использовать оружие, которое в итоге прячет за спиной, стоя ровно, как статуя, и глазом не моргая. Судейская мантия оказывается столь длинной, что Нил мысленно все еще называет Натаниэля судьей, но Натаниэль был явно не обычным судьей. Каким-то образом Нил оказался в так называемом Аде убийц и теперь он, по всей видимости, на суде, а судит его Натаниэль. Явно каким-то странным, не людским образом.       — Натаниэль, — с легким упреком смотрит Ив на него, а в ответ тот недовольно выгибает бровь и закатывает глаза. — В списке его нет, я не имею права отправлять его в Геенну.       Видимо, Геенна — некий котел для убийц, думает Нил, все еще стоя посреди суда да глядя на Натаниэля, не понимая, что ему стоит делать. Стоит ли что-то сказать? Стоит ли куда-то двинуться? Не успевает он толком об этом подумать, как возникает вопрос от Натаниэля:       — Это Ад убийц, — говорит он к Нилу, — сюда попадают только убийцы. Убил кого-то?       — Нет, Ваша честь, — спустя долгие мгновения, кажется, длящиеся несколько лет, к Нилу возвращается сознание, и он удосуживается судорожно ответить. — Я не убивал никого! Меня в парке ножом зарезали, — он неосознанно прикасается к тому месту, а там нет того, чего он так ждал ощутить. Нет ни мокроты, ни крови. Нет ничего из того, что могло говорить о ножевом ранении. Он даже не чувствует касания к своей одежде. — Я никого не убивал! Никогда! Я ведь… Я ведь тоже судья, Ваша честь.       — Судья, говоришь, — вновь Натаниэль на него глядит. Да так, что, кажется, даже мертвый почувствует холод в его взгляде. — Это суд для убийц, значит, ты явно в чем-то грешен.       — Нет! — громко восклицает Нил, что даже стоящий рядом парень вздрагивает от такого резкого тона, почти вскрика. — Клянусь, я не убивал никого и никогда. Это какая-то ошибка, — начинает говорить Нил, путаясь в собственных словах, потому что язык будто не поддается ему. Он теряет контроль. Теряет все. И тело свое. И жизнь. И душу.       Душу его желают осквернить. Поставить на лбу метку «ГЕЕННА», что означает Ад. Символ Судного дня. Символ того, что он обречён на вечные страдания да постыдный ярлык, что будет тянуться за ним несколько десятков тысяч лет. Но… он не сделал ничего плохого, чтобы оказаться на суде убийц.       — Плевать, — раздается, как гром средь ясного неба, голос Натаниэля. Он смотрит на Нила таким образом, что Нилу остается только молить о пощаде, молить о том, чтобы судья одумался и не стал прижимать к нему кинжал — серебряный, сверкающий, с красным движущимся глазом посредине, там, где рукоять переходит в лезвие, где змеиные языки обвивают этот глаз, желая его уберечь от чего-то или кого-то. Око сверкает алым заревом, вселяя внутренний страх в свою следующую жертву, и ею оказывается Нил. Нил, стоящий посреди суда этого дьявольского, смотря на представших перед ним демонов, чьи глаза сверкают в долге отправить его туда, где ему не место.       — Вы не можете со мной так поступить! — выкрикивает Нил из последних сил, когда понимает, что его снова желают убить, да так желают, что некая азартность блестит в алых глазах.       Кинжал, вырванный из рук кудрявого парня, останавливается в нескольких сантиметров от него, давая всякие надежды на то, что он сможет остаться целым да живым, однако он забыл главное: оставь надежды всяк сюда входящий. Он забыл, что надежды здесь — осколки битого стекла, пепел от сгоревших мук. Всего-то ничего. Что-то, что никогда не существовало. — Вы ведь тоже судья! Поймите меня!       — Твои слова для меня — ничего не значащий писк, — последнее, что слышит Нил перед тем, как почувствовать, что растворяется, что агония пронзает его ни в чем не грешную душу да оскверняет ее, расходясь болью от места удара кинжалом — шея, где оставлена печать на конце рукоятки, гласящая «ГЕЕННА». Его тело исчезает, как исчезает и он, полностью прощаясь со своей жизнью. Ни за что его так казнили. Обвинили, отправив в Ад.       — Жестоко ты поступил, не выслушав его, — молвит Ив, стоящий рядом, наблюдающий за раскинувшейся картиной. Кинжал в руке Натаниэля пеплом растворяется, а на лице демона растягивается улыбка, ибо уж больно Натаниэлю было плевать на какого-то человечишку.       — Это Ад. Если он попал сюда, значит есть за что. Моя задача — провести его дальше, да и все. И вообще-то, ты обязан быть на моей стороне, а не на стороне какого-то людишки. Он ещё себя судьей назвал, тоже мне, — недовольно хмыкает он, — судья. Сопляк. Судья не может быть таким.       — Но тебя наказать-то могут, — упрекает его Ив да глядит так, будто Натаниэль действительно в чем-то виновен.       Стойка Ива уверенная, он не боится Натаниэля, не боится ни его алых глаз, ни его гнева дьявольского.       Он — правая рука Натаниэля, тот ничего ему не сделает только потому что Ив единственный, чье присутствие рядом Натаниэль может вытерпеть, все остальные демоны и дня одного людского выдержать не способны, ибо Натаниэль — это что-то черствое и игривое, что-то, что требует очень много терпения, это как считать крупинки песка, — каждую по мучительной отдельности, годами. Годами считать крупинку за крупинкой, сойдя с ума уже на первых нескольких минутах.       Шаг в пропасть — и Натаниэль желает возразить. В его действиях, — резвых, потерянных какой-то утонченности, — прослеживается гордыня и препирательство. Он смотрит высокомерно, однако высокомерие это не трогает ни Ива, ни единый мускул на его стеклянном лице, что смотрит наплевательски, а бледность лица только подтверждает его ровный неприступный стойкий тон. Натаниэль желает огрызнуться — это видно по его искривленной натянутой ухмылке, и Ив ждет. Дожидается, когда Натаниэль сломается, сломает маску своего напускного лица да дернется в оскорблении.       Его прерывают.       Скрип массивных дверей, — с сияющим крестом в пробоинах, — разбивает тишину. Паутина тянет свои нити за темным лордом, касаясь тени его. Спины, (да и казалось, сами стены), напрягаются при виде Ичиро и верного его помощника, Рико, который глядит на всех высокомерно, ядовито улыбаясь, — своенравное приветствие. Натаниэль ненавидит его. Он желает убить Рико, чтобы никогда его не видеть. Бесящий демон, 400 лет пытающийся стать лучше него, однако Натаниэлю он не помеха, даже не опасность, ведь он сильнее. Натаниэль — наследник Ичиро, радостно его приветствующий натянутой ухмылкой да сложенными руками на груди.       — Ичиро, какими судьбами? Хотел на грешников поглядеть? Я тебя немного разочарую, судебное заседание окончено, — говорит Натаниэль, взмахивая судейской мантией, глядя как из-за спины Ичиро тянутся его паучьи клешни. Их концы остры, и демон, похожий на паука, наводит их на него в недобром намерении. Это было опасно. Это было предупреждение. По лицу Ичиро ползут следы — смоляная каменная демоническая чешуя, которая, кажется, только сильнее полонит его лицо да оскверняет, стоило ему вновь навострить эти клешни паучьи.       Натаниэль чувствует недоброе предчувствие, будто эти клешни вот-вот в него вонзятся. Все восемь.       — Ты сотворил ошибку, Натаниэль. Ошибки караются, — голос его — ужаснее адских мучений и крикливых грешников — расходится сильной вибрацией по стенах, что даже расцветающая паутина вновь прячется по углам.       — Да что я сделал-то? — возмущается Натаниэль, искренне не понимая, в чем его промах, а Ичиро только бровь выгибает, смотря на него так, будто Натаниэль сейчас — провинившийся грешник. Так и было. Натаниэль всего-то грешный демон, которого дожидается наказание.       — Грешника, чье наказание дожидалось его в Ложном Аду, чуть не заклеймили как убийцу и отправили в Геенну, где ему не место. Ты признаешь свою ошибку, Натаниэль? — грозно спрашивает Ичиро, а рядом с ним Рико довольно глядит на Натаниэля, будто знает, что тому сейчас будет ужасно-ужасно. Этот издевательский взгляд Рико только выбешивает Натаниэля и на секунду он вспоминает, что ударил грешника в шею меткой, а не оставил ее на лбу, как обычно. Наверняка это и спасло его в какой-то мере, что, раз он совершил ошибку, то все еще живой. Значит, шанс он имеет, однако он имеет и насмехательскую гордыню, переступить которую тяжелее чем кажется. Даже демону.       — Нет. Ошибка тех, кто его сюда впустил. Не моя.       — Если бы ты его выслушал, этого не случилось бы, — упрекает его Ичиро, с каждым словом становясь все ближе и ближе. Шаг за шагом он движется к Натаниэлю, словно говоря, шепча, что Натаниэлю не спрятаться, не избежать чего-то ужасного и невиданного. Плохое предчувствие вонзается в Натаниэля клыками, кинжалами дьявольскими да голосом этим адским: — Ты неправомерно осудил его.       — Я — судья. Я выношу вердикт, а не выслушиваю нытье грешников и их мольбы о пощаде.       Натаниэль хмыкает, его взгляд всего на секунду направляется на Ива, что смотрит на него, сощурив глаза в тихом безмолвии, будто указывая ему, что сейчас произойдет что-то ужасное. И это происходит. Земля уходит из-под ног, проваливается в некую бездну огненных нераскаянный сердец, и Натаниэля отрывает от земли жгучая, как муки в адском котле, боль. Она расползается прямо от сердца и по всему телу, потому что Ичиро вонзил свою паучью клешень прямо в него, высоко поднимая, да так, что Натаниэль был наделен даром видеть, как к его телу двигаются нити ожившей паутины. Он смотрит на разъяренного Ичиро, жестоко улыбаясь, осознавая, что прощения ему не ждать. Однако он, переступив через гордыню, просит.       — Остановись. Не убивай. Я сделаю то, что ты захочешь, — говорит Натаниэль, но в голосе ни искренности, ничего. Его главной целью было — не попасть в Адский котел. Не попасть в мучения вечные, где он никогда не обретет покой. Он все еще желает оставаться судьей, оставаться третьим по старшинству, после Люцифера и Ичиро, имея власть и быть наследником.       — Так бы и сразу, — за голосом следует и облегчение: клешня паучья исчезает с его тела, оставляя после себя дыру, которая изнывает болью, и Натаниэль не может устоять на ногах, падает на колени, склоняя голову перед Ичиро. Ив и Рико успевают насмехнуться над раскинувшейся картиной. Уж больно Натаниэль не послушный, а сейчас на коленях перед кем-то встал. За этим было забавно наблюдать, особенно за приговором, который следует из уст Ичиро некой каторгой: — Если не хочешь попасть в Адский котел и сохранить место… Отправляйся в мир людской. Твоя задача: найти и наказать десять нераскаявшихся и непрощенных убийц. Лиши их жизни да в Ад отправь. Все свои обязанности ты должен выполнять в теле человека, который чуть было не пострадал из-за твоей ошибки. Ты должен жить его жизнью, пока выполняешь свою миссию. У тебя ровно год.       Услышав это, Натаниэль понимает, что это худшее, что могло случиться с ним. Его ожидают два самых отвратительных варианта, которые только могли быть. Он не может поверить в то, что ему придется проживать человеческую жизнь, не видеть Ад так долго да еще и взаимодействовать с людьми. Лучше котел, чем это.       — Я отказываюсь, — молвит он почти сразу же, как Ичиро перестает говорить.       Ичиро его тон не нравится, не нравится, что Натаниэль отказывается от самого мягкого приговора, который только мог быть. Натаниэль слишком горд, дабы переступить через себя, склонить голову и с первого раза пойти по приказу туда, куда ему указывают. Не может. И потому в следующее мгновение, в следующий намек на адскую боль, перед глазами замирает острие паучьей клешни Ичиро, на кончике сочится яд, и Натаниэль остро улыбается, на секунду подумав, что не прочь попробовать этот яд. На вкус. Однако не рискует быть таким животным, дабы его в сию же секунду не распотрошили на месте. Почему этого еще не сделали — остается только гадать да гадать, а когда же это сделают. Может… сейчас?       Сам демон проявляет милостыню:       — Подумай еще раз, Натаниэль.       И тычет своей острой-острой клешней прямо ему в лоб, вжимает в кожу его бледную, оставляя вмятину на лбу — точка, из которой сочится яд. Маленькая капля скатывается по лицу Натаниэля, представляя ему возможность попробовать яд Ичиро, — вот что Ичиро нравится в Натаниэле — безумство в необдуманных действиях, когда он без каких-либо неуверенностей и страха просто делает, даже если перед ним стоит тот, кто способен убить одним взмахом руки.       Ичиро ухмыляется. Так остро и обворожительно, что Натаниэль думает, что это его победа, он останется судьей и ему все простят без каких-то приговоров. Однако:       — С тобой отправится Ив, — бросает тот взгляд на кудрявого черноволосого демона, чье выражение лица резко меняется с насмешки на возмущение. Ив действительно начинает чувствовать несправедливость, что делов натворил Натаниэль, когда он пытался его остановить, а получают оба, и просто потому что Ив — помощник Натаниэля. Ему не нравится принцип «куда один — туда другой». — Никаких возражений. Отправляйтесь на Землю. Не то Адский котел. Для обоих.       Ичиро уходит, оставляя после себя толики разъяренного судейского правосудия. Оставляя раны в теле, которые сковывают движения, делают их болезненными. Натаниэль смотрит на Ива, а тот лишь плечами пожимает да повторяет действие Ичиро и Рико, растворяясь в демоническом дыму, напоследок окинув Натаниэля осуждающим взглядом. Гаденыш.       Натаниэль прется из Ада убийц, двери крестом светящимся за спиной его закрываются, и не хочет он чувствовать это отчаяние, это прощание, когда врата теперь ему действительно закрыты, на год, как минимум. Не вернуться ему в суд его, не вернуться ему в его прежний собственный Рай, оставаясь на жалкой-жалкой Земле.       Рука его прижимается к боку — к ране, которая затягивается с каждым шагом к лежащему телу. Натаниэль понимает, что это тот самый человек, в тело которого он обязан вселиться. Он движется к нему, а после падает на колени, ненавистно очерчивая взглядом парнишку: рыжие локоны, еле заметные веснушки, тело в снегу валяется, а на груди висит окровавленный бейдж. Пальцами Натаниэль его крутит-вертит, а после читает:       — Нил Джостен. Теперь я Нил Джостен.