Радость

      Я лежал на диване, уставившись в потолок. Зачем мне вставать? Совсем не хочется. Уже встал недавно. Такого наслушался, прямо по самые помидоры. Они справятся и без меня, ведь умирать совсем не трудно, на самом-то деле. О еде мыслей тоже ваще… вообще… не было: внутри застряло слишком сильное чувство, что меня вот-вот вывернет наизнанку. Вот только чем? Единственной вчерашней полусырой картошкой? Даже тело уже тупит.       Руки проехались по лицу – стандартному для них маршруту, – воткнувшись в ободок наушников. Может, включить чего? Плеер опять почти сдох. Солнечная батарейка от лампочки совсем фигово заряжается… А я ведь просил Клюкра сделать нормальную зарядку для него, на всякий случай! И он ответил мне: “А что, солнце погаснет что ли?” Накаркал, дурак.       Маленькая кнопка с насечкой утопла под пальцем, и под мягкими подушечками, уютно устроившимися на голове, заиграла весёлая мелодия, быстро застучали барабаны… Совсем не то. Я тыкал по квадратику со стрелкой, слушая, как музыка обрывается, пока не нашёл, как мне показалось, подходящее.       Аккуратно зазвенели тарелки барабанной установки и вдруг, сплетаясь с их цоканьем, тихо, протягивая одну лишь букву и чередуя ей ноты, запел мягкий голос. Слишком знакомый голос. Я стянул наушники с головы, а на глазах выступили слёзы. Вот почему качество звука смутило меня… Ведь записали мы это прямо в моём доме, почти без подготовки, ради веселья. Мы. Я и Пинки.       Ладони легли на грудь, внутри которой всё опять стянуло глубоко вниз, и я уже сбился со счёта, сколько раз это происходило, сколько раз я вспоминал её. Как же больно. Я теряюсь в мыслях. Я не могу ни о чём думать. Почему? Ну почему? Почему я должен видеть не её, а маленький бугорок земли прямо у дома? Что сделала Пинки, моя любимая Пинки, чтобы это заслужить? Что я сделал… чтобы это заслужить…?       Она была моим всем. Мы жили вместе нашей общей жизнью. Я и она – одно целое. Нас разорвали, разделили… Как мне дальше? Почему ты ушла от меня, Пинки? Почему ты пропала навсегда? Почему я не могу тебя вернуть? Какой же я… Почему я не смог защитить тебя?       Даже если бы ты ушла, сказала мне больше никогда не появляться на глазах, то я был бы спокоен. Ведь я бы знал, что с тобой всё будет хорошо. Уж лучше бы ты и правда ушла! Но осталось живой…! Чем с нами случилось это… Чем с тобой случился Джевин… Мудак. …. Когда думаю о нём, сжимаются кулаки… а потом я понимаю, что делают они это безо всякой пользы. Ничего уже не вернуть. Тебя уже не вернуть!       Позавчера мы держали друг друга в объятиях, так мягко и нежно, как в первый раз, и когда я закрывал глаза, то думал, что где-нибудь высоко на облаке, купаюсь в лучах солнца. Вчера ты испуганно схватилась за мою ветровку и упала лицом на траву. Я тогда испугался, очень-очень… Вот только я не знал, что ожидало меня сегодня. Твоё пустое, безжизненное, измученное тело, уже в моих руках. Пинки… А я ведь даже не смог поцеловать тебя в последний раз. Некуда…       И пусть уже пролетела целая неделя, для меня она показалась всего днём.       Я не могу без тебя. Как я без тебя, скажи? Я кричал, но ты уже меня не слышала. Пожалуйста, поговори со мной. Мне так одиноко… Мне очень больно. Но тебе было больнее. Посмейся со мной, я расскажу тебе шутку. У меня не получилось донести тебя до дома, когда ты была жива, тогда, вечером… Зато руки совсем ничего не чувствовали, поднимая тебя по лестнице, а потом – выкапывая огромную яму… Тебе смешно? Нет, нет, конечно, нет. Ты всегда улыбаешься, но смеёшься нечасто, ничем тебя не рассмешить. Хотя я, будь тобой, сейчас порвался бы.       Почему ты первая? Почему не я? Почему мы не могли просто жить дальше? Нет солнца… Ты была моим солнцем. Ты могла его заменить. А как мне теперь… Что мне делать? Как же так? Как такое может быть? Я есть, а тебя нет… Тебя нет не просто рядом, тебя нет вообще. Пинки… Я хочу сказать тебе столько всего. Я не показал тебе достаточно, как я тебя люблю. Я не смог, я не успел… Я не понимаю, чем я был занят, чтобы не успеть это тебе показать…       Становилось всё труднее думать – кажется, у меня опять начиналась истерика. Я, расходуя все оставшиеся силы, перевернулся на бок и потянулся к шкафчику, выуживая из него свёрнутый вдвое листочек бумаги. Раскрывшись, он показал мне рисунок улыбающейся девушки со смешными кроличьими ушами и милым бантиком на голове. Пинки сидела у столика, опираясь о него рукой, а на её лице красовалась коротенькая улыбка. Стыдно признаться, но эту картинку я буквально выпросил себе, увидев на полке, чтобы “видеть свою любовь даже тогда, когда мы не видим друг друга”. Она посмеялась и назвала меня глупеньким, сказав, что и так рядом почти всегда. Пинки, ну зачем ты мне это сказала?       Зайка, вернись, пожалуйста… Я люблю тебя. Услышь это, постарайся услышать… Как же мне плохо. Я хочу просто проснуться и увидеть тебя рядом, тихо сопящую, я хочу тебя вернуть. Я хочу тебя вернуть… Пожалуйста…       Кому я говорю это? Почему я общаюсь с бумагой?       Ха-ха… А тут ведь весь листок сзади мною исписан. Раньше надо было задавать этот вопрос.       Ты однажды показала мне фотографию с нами, а потом вывела на ней карандашом: “Мне ______ с тобой”, – попросив вставить нужное слово. И мои руки начиркали “кайфово”. Кайфово… Шестигранный кусок дебила. Тогда чувство стыда не пришло ко мне, зато теперь оно жгло раза в два сильнее. Здесь, сзади рисунка, я попытался исправиться, найти, что хотел написать, показать тебе, что имел в виду, все свои чувства… Вот только на ум лезло лишь одно: шесть букв лепились то туда, то сюда, в разных размерах и узорах. “Больно”.       Как же хорошо, что я снял со стены и спрятал все наши фото. На них физически невозможно было смотреть. Прости меня, Пинки. Я знал, насколько они дороги для тебя.       Я нехотя поднялся с дивана, лишь чтобы перейти в другое положение, второе из тех, что мог вообще принять – сел, облокотившись спиной о диван, и закрылся руками. Мне казалось, что я вот-вот умру, но смерть никак не приходила, угорая надо мной из тёмного угла и громко щелкая зубами от смеха. Вот ведь дура, так ещё и слепая. Хотя нет, совсем нет. Она знала, кого нужно выбрать первым, чтобы забрать сразу двоих.       Вот есть у меня рука. Если бы я сунул её в огонь, дал прокоптиться, потушил уксусом, а затем – изрезал ножом ровно пятьдесят раз, после чего протянул Боту, заставив сломать в двух местах, то вся боль от этой процедуры занимала бы только половину от того, что чувствовало сердце каждый раз, когда я тебя вспоминал. Сидеть два часа, чтобы потом опять лечь, совсем не имело смысла. Всё. Кажется, это оно. Мне больше не хочется жить.       Встав с холодного пола, я поплёлся на кухню с единственной целью – стереться из этого сраного мира. Ножик уже давно ждал меня на столе. Её любимый ножик. Она говорила, что он помогает ей готовить. А теперь он должен был помочь мне. Пальцы сжали ручку с обеих сторон, сплелись и застряли, прицелившись лезвием в мою грудь. Всего один удар, и этой боли не будет. Всё пройдёт. Ну же…       Нет… Я не могу. Опять. Сколько раз я пытался? Почему некоторые друзей своих убить смогли, а у меня себя убить не получается? Я должен это сделать. Пинки, ради тебя… Я хочу вновь увидеть тебя.       Удар.       …о входную дверь?       И ещё один удар ножа об стол.       Что?       Без задних мыслей я метнулся в прихожую и, потянув за ручку, чуть не встретил лбом серый, задыхающийся полутруп, свалившийся на пол прихожей. Полутруп повторял моё имя низким, тихим голосом. Грей…? Я не узнал его. Да, улыбаться нормально он не умел. Да, он постоянно был с таким лицом, что вокруг него собиралось недовольство всего этого мира. Но чтобы трястись и чуть ли не рыдать…       Я не спрашивал его ни о чём, а просто опустился на корточки рядом. Зачем спрашивать? Видно ведь, что всё и так плохо, наверное, даже хуже, чем у меня. Вряд ли уже чужие проблемы могли пробудить во мне хоть что-то, после того, что я видел, слышал и чувствовал. Он всё рассказал мне сам.       Какой придурок.       Зачем он это сделал? Я ошибся.       Мне было недостаточно плохо?       Я понял. Мы все мертвы, даже если и живы. Какой смысл что-то делать дальше? Это наш конец.       Грей замолчал и посмотрел на меня, чего-то выжидая, допытываясь взглядом. Правда, он не знал, что я могу ответить ему только так же. Взгляды. Тысячи взглядов. Я вспомнил. И он, такой же испуганный и пустой, как и тогда.       Грей, как же я тебя ненавижу. Как же я зол на тебя. Почему я всегда лишался в разы больше, чем ты, а успокаивать мне приходилось тебя? Зачем ты пришёл сюда?       А помнишь ли ты? Ты всё прекрасно помнишь…       Я раскрыл рот и тихо запел:

Don’t look at me with those eyes…

I’ll tell you how I find those lies.

      Грей посмотрел на меня расширившимися до предела уставшими, красными глазами. И ответил басом:

Don’t show me… all the sharp knives…

      Его голос опасно задрожал.       Я не виноват. Почему я должен чувствовать эту вину? Почему я должен исчезнуть из жизни других? Почему я больше не могу смотреть никому в глаза? Так и Пинки… Я виноват в её смерти? Я виноват. Но я не мог ничего сделать. Виноват ли я!?       Грей продолжил:

The kind that cause a man to die…

Когда весь мир рухнул, когда я потерял всё, что вообще имел, он лишился… А чего он лишился? У него ещё вся жизнь впереди. Кем он остался в глазах других? Бедный, пострадавший. Его жалко. А кем я стал? Убийцей. Привёл всех на убой. Пригласил всех на расстрел.       Рыдай и дальше. Больше делать нечего.       

***

      – Орен… – прошипел я, собирая рукавом кофты пыль с пола на пути руки к голове.       – Чё тебе…? – раздалось где-то там сверху.       – Спишь?       – Очень мне хотелось. После того, как ты сюда завалился.       – Извини… – прошептал я, закрывая глаза ладонью. – Просто…       – Что просто? – перебил он меня. – Всё тебе просто! Просто сходил! Просто увидел! Просто в дом завалился! Просто ко мне сбежал! Какой ты простой, Грей, нет в тебе ничего сложного! Всегда без задних мыслей!       Единственный разговор, хоть как-то пытающийся приободрить нас за последние двенадцать часов бессонной ночи, уже начался с ненависти. Я почувствовал, как всё внутри меня упало, и совсем не от гравитации поднявшегося на локтях тела.       – Зачем ты говоришь так…? Что я тебе сделал, друг? Ты ведь сам просил меня прийти!       – Прости… – он тут же поменял интонацию. – Прости, Грей, я уже не отвечаю за свои слова. Мне плохо. Знал бы ты, Грей, как мне плохо.       Я промолчал, ожидая, что он скажет что-то ещё.       – Ты очень сильно помешал мне. Мне хотелось наконец всё это закончить. – Орен остановился, собираясь с мыслями, – Я… я убиться хотел, понимаешь? И не как в прошлые разы. Я был готов. Но ты вдруг нарисовался…       – Не надо… – машинально выбросил я, чувствуя, как холод наливается в пальцы; собеседник фыркнул, а затем лысая оранжевая рука вдруг опёрлась о диван, приподнимая друга, жаждавшего посмотреть в мои глаза.       – А ты сам-то хоть раз думал о том, чтоб на люстре оказаться? – сказал он с усмешкой в голосе. – Ну, думал же ведь. Может, даже иногда тянулся к верёвке, к ножу… Было такое, Грей?       В чём смысл врать? Притворяться героем?       – Я постоянно об этом думаю.       – Ладно, сейчас. Это я понимаю. Когда уже не живёшь, умереть хочется… А раньше? Когда счастье в жопе у всех играло? Было такое?       – Не помню, – вдруг опешил я. – Не было, нет. Я даже не думал…       – Не помнишь. А ты не можешь помнить. Мы многое с тобой не помним, братец, как оказалось. Офигеть-много-чего. Ты пришёл вчера, и… Короче. Мне будто глаза раскрыли. В первый раз в моей жизни раскрыли, и опять закрыли. Но я успел кое-чего увидеть, и этого уже хватило.       – Почему ты говоришь загадками? – спросил я, сглотнув после пары секунд звонкой, почти осязаемой тишины. – Ты нам этим легче не делаешь.       – А тут по-другому не скажешь, – на лице Орена появилась ухмылка. – Смотри. Если ты не думал раньше вынести себе мозги, как наш Таннер… откуда ты знаешь, что самому себе мозги можно вынести? Что это не… как бы так выразиться. Что это не запрещено ничем? Что это, скажем, вообще возможно.       – Я не понимаю тебя.       – Ладно, хорошо. Скажи мне, как можно ножом убиться?       Этот вопрос поставил меня в тупик, и я замолчал, не зная, как реагировать, но, заметив его выжидающий взгляд, выпустил коготь и аккуратно провёл пальцем по предплечью там, где располагались вены, наискосок. Медленная и мучительная смерть, но всё же.       – И откуда ты это знаешь, скажи мне? Ну вот откуда, Грей…?       – Что это за допрос!? – не выдержал я. – Ты можешь нормально разговаривать!?       – Успокойся. Я просто подумал… Было ли у тебя желание убить себя ещё раньше? Вспомни. Постарайся вспомнить. Не из воздуха ты ведь знаешь…       – Ещё раньше – это когда? – задал я вопрос и ему, и себе. – Вспомнить? А разве это всё… не базовые знания? Как то, что на красный нельзя переходить, как… – речь вдруг прервалась от нарастающего смеха Орена.       – Ты сам соображаешь, о чём говоришь!? – выкрикнул он. – Базовые знания! Ха-ха…! Ты… Ты светофор видел в жизни хоть раз, дядя? Или у нас здесь машины везде ездят? Дороги, да?       Я затих, как пойманный в клетку, забитый, уставший зверь.       – Ты знаешь о существовании ещё многих вещей, Грей, – он уставился на меня, сверля взглядом. – Как и я знаю. О ненависти. О смерти. О самоубийстве. О крови и кишках внутри всех нас.       – К чему ты ведёшь…? – совсем тихо спросил я, уже не доверяя своим мыслям. – Что ты хочешь этим сказать? То, что мы из-за нашей радости совсем не задумывались о том, что она не будет длиться вечно…? Что есть вещи, которые скрываются глубоко внутри нас? И если так, то… Говори за себя. Это ты ведь тот, кто только и делал, что скакал, смеялся и шутил.       “Вот и дошутился,” – подумал я, и тут же одёрнул себя. Нет. Хватит стараться уязвить друг друга ещё сильнее. Мы остались, и мы должны держаться вместе.       – А кто-то вечно был с таким лицом, что сейчас будто ничего и не изменилось. Только круги под глазами выросли. Да, Грей? Так что же ты ноешь тогда? Тебе разве не всегда плохо? Не стоило бы уже попривыкнуть? – процедил он, смакуя каждую из букв, а потом вновь замолчал.       Я подумал, что сорвал его с мысли, перекрыв дорогу нашего разговора не просто стеной, а колючей проволокой, в которую уже успел залезть обеими ногами. Орен посмотрел на меня так, будто в его голове крутилась единственная фраза: “Встал и вышел отсюда. Не мозоль мне глаза и дай спокойно умереть,” – но вместо того, чтобы освободить её, сказав самую логичную вещь за это утро, поудобнее устроился на диване и закрылся руками. Что сделал и я, почувствовав макушкой твёрдый пол.       Предел достигнут. Я видел четыре тела, изуродованных смертью. Я видел то, как сходят с ума те, кого я знал всю свою жизнь. Как искажаются их лица. От горя, страха, безысходности. Венда… Нет, я не хочу думать о ней.       Но мысли о ней совсем не зависели от моего желания.       Я слишком долго был в себе. Копался там, где не стоило. Вёл себя как подросток, желающий разобраться в чувствах. Когда? Когда, скажи мне, надо было это делать? Когда мы гуляли вдоль реки по вечерам и улыбались друг другу? Или когда увидел, как один убивает другую, а третий одного?       Согласись, Грей, возбуждает!       Коитус. Смешное слово. Звучит красиво, а значит… Что-то животное. Дикое. Слово, которое просто всплыло в памяти, из страниц давно прочитанных книжек. Всплыло именно сейчас, а не тогда, когда я с жадностью заблудившегося в пустыне путника вцепился в неё, как в бутылку воды. Тело действовало так, как считало нужным, даже когда я сам не понимал, что происходит. Зато теперь понимаю.       Но почему… Почему же оно не “действовало так, как считало нужным” до этого? До всех смертей? Почему сама Венда никогда не проявляла… Такого интереса ко мне?       Потемневшее небо сорвало со всех маски. Оно показало, что мы все на самом деле животные. Без разницы, с шерстью или без – мы только притворялись разумными. В нашем лесу будто стояли камеры, следившие, лишь бы никто никого не убил, лишь бы никому не было плохо, лишь бы никто не делал то, что “нельзя”. А потом они взяли и выключились. Сказали: “Делайте, что хотите”.       Деревья не просто так казались мне странными. Они и правда следили за нами.       Я засмеялся. Идиотизм. Какой бред… Разум, который цепляется за уступы, кубарем катясь со скалы.       – Ты чего там? – вздрогнул Орен. – Шарики за ролики?       Мозги уже не соображали, а по щекам опять бежали слёзы. У меня получилось лишь выдавить:       – Я устал… Я не хочу умирать…       На мои причитания не последовало никакой реакции. Я свернулся в клубок, пытаясь успокоиться. Пытаясь просто дышать. Единственное, что я мог сейчас делать.       – Придётся, – горько усмехнулся друг, выслушав пару минут моих всхлипов.       Придётся… Тяжёлое слово, тянущее вниз. Всё дальше… Всё темнее. Я как будто проваливался в сон. Сон… Осознание залилось как свет фонаря. Та мысль, что мы живём во сне, вновь всплыла на поверхность. Интересно, а что видел он, закрывая глаза по ночам?       – Орен, скажи… – прошептал я, вытирая глаза. – А тебе снятся сны?       Шум вскочившего тела. Кажется, я попал в самую точку – или, наоборот, промазал настолько сильно, что кого-то убил.       – Сны? – тупо переспросил он. – Снятся? Сны снятся всем, Грей. Но не все хотят их видеть.       – Ты о чём? – спросил я, кажется, лишь из вежливости. А затем, не заметив реакции, продолжил, совсем обнаглев: – Тебе что снится?       Орен посмотрел на меня так, словно я своими руками задушил Пинки.       – Приступы любопытства, да…? – прошептал он. – Я скажу тебе, что мне снится. Например… В тот день, на её… – его передёрнуло, – в день её рождения… Мне снились зубы.       На моём лице тут же появилось смятение.       – Ты не видел этого… – сказал он, заметив моё выражение. – Ты не поймёшь. Когда тебя рвут, а ты просто стоишь и смотришь. А затем лежишь и смотришь. И закричать не можешь. А тебя всё рвут … Ты ведь ещё помнишь? Та штука чёрная… Когда она пришла…       – Попробуй такое забыть, – горько усмехнулся я.       – Это только тебе так кажется. А мне… То, что случилось… Как мультик, который в детстве посмотрел. А потом, лет через пятнадцать, оказалось, что эту серию помнишь только ты. И её никогда не существовало вообще. Вот так и здесь… Неправда всё это как будто. Не может быть такого… Но именно тогда, когда оно тебя сожрать пыталось, опять этот сон всплыл. Всплыл и в башку ввинтился. А то думал до этого, мало ли какая хрень может присниться…       Я слушал молча, повернув уши в его сторону, и с каждой паузой вроде этой боялся, что Орен замолчит. Я лишь убеждался, что мои кошмары точно были не чем-то случайным. Но что всё это могло значить? Мысли превращались в кашу.       – Но дальше было только хуже, – продолжил он. – Каждый день всё становилось реальнее… не знаю. Это уже были не сны, а как будто какая-то жизнь. Я не спал… Не только потому, что не мог, но и чтобы не видеть всего этого. Понимаешь… Я себя однажды видел. Не того, которого ты видеть привык. Другого себя. Странного… Других видел. Семью свою видел… Представляешь? Семью! И все были… – Орен вздрогнул. – Без лица… Нет, в смысле… Как будто кто-то его им стёр.       – Я тоже… – поражённо попытался встрять я. Но собеседника было уже не остановить.       – Я с дедом своим общался. Недавно. Хотя в прошлых снах он был мёртв, и мне казалось, что он умер годы назад. Но он был передо мной, – тараторил друг, задыхаясь. – Как будто стоял в моей комнате. И это было в ночь, когда я вздёрнуться пытался. И всё, что я запомнил из его бреда… Честно…       Он вдруг замер. Слова давались ему слишком тяжело.       – Что он сказал тебе? – попытался подтолкнуть я.       – Он сказал мне даже не пытаться. Попытки умереть бесполезны. Потому что… Здесь целая вечность.       Я почувствовал, как спину вдоль и поперёк протоптали мурашки, а Орен повернулся в мою сторону и начал сверлить меня взглядом, словно пытаясь сказать: “Ну, объясни мне это всё.”       – Я не знаю, в чём смысл этих слов. Пожалуйста, не смотри на меня так, – застонал я. – Мне тоже многое пришлось увидеть…       – И что же, например? – перебил он.       – Мне снились те, кого я должен знать. Ну как… Я понимал, что это мои знакомые передо мной… Но я не мог вспомнить, как они выглядят. Знаешь, когда тебе говорят представить кого-нибудь, ты первым делом думаешь о цвете глаз, кожи и прочем. А потом в голове достраивается всё подряд.       – Угу, – промычал Орен, – всё правильно. Но не даёт ничего нового. Тоже силуэты кого-то там… Ладно, я не рассказал до конца тебе. Если хочешь прямо всё знать из моей головы, то слушай. Пойду в обратном порядке, что помню.       Я приготовился слушать, будто надеялся на интересную историю. Но… Разве ещё оставалось хоть что-нибудь, что можно было делать в эту секунду?       – Вчера, как помню, я как будто всё ещё подростком был, школьником… – начал он. – Ползал с кем-то в заброшке. Тот постоянно говорил мне, что у него плохое предчувствие, потом на что-то острое наступил… Ладно, не суть. Позавчера был сон с дедом. Сам не свой после, должен понимать. Ещё день назад опять был тот парень, с которым по заброшке ходили, но уже старше. Пытались тогда сыграть с ним песню какую-то: позвал меня, чтоб девочке помочь понравиться. Он играл на гитаре, я, понятное дело, – на барабанах. Вроде получилось что-то. Она – девочка, в смысле, – даже… – Орен усмехнулся, – в шутку сказала что-то типа… Группу нам свою сделать. Я и подумал тогда, что это мне приснилось, потому что тебя увидел в тот день. Ну понимаешь, да? Типа… Друг, подруга, всё такое... Ладно. Переносимся ещё на день назад. Снится мне, что я в кругу семьи. Своей семьи, семьи пацана того… Умер он. Убили. Избили до смерти. Только тогда я не понял, что умер именно он, именно этот парень. Потому что раньше он во снах не появлялся. Эти сны… они как будто задом наперёд. Я же говорил, как целая жизнь. Которую задом наперёд проживаешь. Хорошо… Я проснулся тогда и понял, что если не схожу и не увижусь с вами, то умру сам. Тогда я ещё думал, что не всё потеряно… Опять сбился, – рассказчик мотнул головой. – Так вот, как я понял, группу-то мы всё-таки создали с ним. А как он умер, так сразу всё по звезде пошло… Потом, в следующем сне… Получается, предыдущем. Нашёл ему замену. Фигово тогда было, после смерти друга. Но прямо мысль была такая, что группу я должен был сохранить. Иначе бы всё пропало зря. Иначе все мои труды, его труды были бы бесполезны… И тот, новичок, был похож на… – Орен осмотрел меня с головы до ног, и я съежился от его взгляда. – Ладно… чуть позже скажу. Плакал он часто, но играл супер… И, финальное. Сон, который был сразу после того, как я… Пинки… закопал. Просто в дом зашёл, упал, уснул на полу. И в этом сне… Этого, новичка, уже не новичка к тому моменту… Короче, этот дурак на смерть верную решил побежать, я его оттаскивать начал… Потом всё как ебануло… Прости, но по-другому назвать не могу. Куски стекла полетели везде…       – Здание взорвалось, да? – выпалил я с бешено стучащим сердцем.       – Да. И там внутри всё ещё оставались...       – Те, кто ждал концерта.       – Нашего концерта, Грей.       Мы смотрели друг на друга не моргая. Слова были не нужны.       – Я понял это после того, как ты на пороге свалился, – прошептал Орен. – Это всё не могло быть простым совпадением… Я думал, что схожу с ума. Но это всё реально.       – Орен…       – Что?       – Где мы?       – Я не знаю. Это не мой дом. А лишь кажется им.       Он внезапно замолчал, и во всей комнате повисло такое напряжение, что его можно было ощутить руками.       – Зачем ты проверял меня? Ты рассказал бы всё это, если бы я не спросил?       – Это слишком тяжело. Я… Прости… – его голос звучал приглушенно. – Ты… ты кричал тогда, Грей. Очень сильно. Два имени.       – Я не могу их вспомнить...       – Я понимаю.       – А ты? Ты помнишь?       В ответ раздалась тишина.       – Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь…       – Я не виноват, Грей! Слышишь!? Я не виноват!! – прервал он меня выкриком. – Я не мог это предвидеть! Я не делал ничего! Я ни в чём не виноват! Я не знал, что все умрут! Я не мог знать…! Я не убийца!       – О чём ты? Успокойся, пожалуйста…       Бледно-оранжевые руки вдруг обхватили голову хозяина, и из-под широких рукавов толстовки вылезла только пара антеннок, содрогавшихся при каждом судорожном вдохе. Он вдруг перевернулся, как взведенный пружиной, потянулся к шкафу и, чуть ли не с треском выдвинутого ящика, схватил маленькую бумажку и, глядя на неё мокрыми глазами, начал бесконечно извиняться. Я машинально выхватил из его пальцев, как мне показалось, провокатор негативных эмоций, и в моих руках оказался невероятной красоты рисунок Пинки. Одного беглого взгляда хватило, чтобы понять, кто являлся автором этого произведения, при учёте того, что таких произведений было уже просмотрено с десяток штук; осознание сотней мыслей зажглось в голове, холодным светом разливаясь по всему телу. Мой голос упал вниз на пару октав:       – Кто это тебе дал…?       – Она… Давно… – выдавил Орен сквозь всхлипы. – Отдай обратно…       Но я не спешил протягивать столь желанный предмет, а вместо этого схватил его за рукав кофты и потянул на себя.       – Уходим, скорее. Пожалуйста.       

***

      Холод сковал тёмный лес, заставляя деревья скрючить ветви, проходясь грубой шкуриной по их облезлой коре, которая, казалось, вот-вот облетит, как загрубевшая кожа, обнажив голые стволы. Из тёмных туч на смешанную с грязью траву неторопливо парили снежные хлопья, тут же растворяясь под ногами, превращаясь в капли такого же цвета, как и всё вокруг – противного, мерзкого, почти чёрного. Подошвы утопали в земле, не желавшей отпускать никого, а следы от подошв замерзали прямо за спинами. Между расступавшихся ветвей шли два силуэта, лишних, чужих для всей этой картины.       – Почему ты ничего не сказал о нём?! – ощетинился Орен на меня. – Идиот…       – Тебя даже не удивляет, что он ожил?       – Удивляет?       Меня остановили на месте за плечо, вбили ладонью, не дав сделать шаг.       – Обернись вокруг, Грей. Посмотри и скажи, удивляет ли тебя что-то? Вот и оно. Я бесконечно ненавижу всё это. Его ненавижу. Сбегать от этого ебырька сейчас ненавижу, кем бы он ни стал. Получил вторую жизнь… гондон. Тварь! Я ненавижу всё, что происходит с нами! Но удивляться этому… Удивляться после того, как начинаешь вспоминать то, что не должен…!       – Орен, успокойся…       – Не успокоюсь! Для кого мне молчать?! Для тех, кто умер? Кого он убил?       Лицо друга перекосило, и я понял, что начинаю бояться и его.       – Нет… А вдруг он уже здесь? – прошептал я, и лицо Орена сменило выражение чистой ярости на выражения такой же чистоты страха. – Следит за нами…       – Если ты говоришь, что это и правда теперь Гарнольд, сомневаюсь, что хоть где-то эта туша спрятаться может. И что… никто из наших умников даже не пытался его…       – Что? – перебил я. – Убить? Остановить? Друг, он из черепа Реда месиво сделал… – я сглотнул. – Дюрпл, Овакс пошли “разбираться”. Они мертвы сейчас. Тоже мертвы, понимаешь? Мы последние в живых остались…       “А как же Венда?” – пронеслось в мыслях, но грудь тут же сковало и стало трудно дышать. Я попытался осмотреться, лишь бы выбросить тяжелый груз из головы, не находя спокойствия даже в окружении: мне показалось, что под моим взглядом зашуршали жёлтые наполовину облетевшие кусты.       – Э-эй, т-ты чё там увидел? – не заставила себя ждать реакция Орена.       – Ты ничего не слышал? Сними наушники…       – Нет, ничего… Я всё прекрасно слышу… Пойдем быстрее.       Но наше молчаливое вслушивание не могло длиться вечно. Слишком много оказалось того, о чём нужно было сказать, но мне казалось, что времени для этого оставалось всё меньше и меньше.       – Грей, – нарушил тишину первым Орен, – что я сделал ему? Почему ты думаешь, что он хочет меня убить…? Тебя он почему должен убить?       Пару секунд я шагал молча, и лишь затем решился раскрыть рот:       – Я не сказал тебе кое-что важное… Ещё… – голова самопроизвольно опустилась, чтобы наши глаза не смотрели друг на друга. – Видишь ли… Ему нравилась Пинки.       – ЧТО!? – вскрикнул он так, что весь лес смог услышать этот выкрик.       – Стой, не кричи, пожалуйста… Мы нашли его рисунки… Редди их нашёл. Вроде того, что у тебя есть. Только в разы… э-э… Вульгарнее… И причём десятки их. И она там в разных плащах, похожих на его. Он что-то говорил про её спасение тогда… И ещё… заметил, что он всегда только на праздники с ней связанные ходил?       Я еле нашёл силы, чтобы посмотреть на Орена. Стеклянный взгляд, направленный вперед, сжатые губы, поднятые брови. Теперь он не просто был сломан: останки того живого, что всё ещё хранились в вечном заводиле и весельчаке, рассыпались в пепел.       – Это неправда… Я не верю тебе. Она ведь и правда любила меня. Она не могла быть с ним… Зачем тогда было её… убивать…       – Я не знаю. Это его… Способ проявления… – я прервался, не зная, чем закончить фразу, поэтому решил сменить тему. – Скай был первым, как самый слабый, что не мог дать ему отпор… То, что они писали… шло вразрез. Но это звучит как слишком натянутая причина. Я не знаю, что на самом деле случилось между ними… Редди, кто вечно задирал его – следующий. Затем шериф, который и убил его, но Джевин опоздал. Не успел “отомстить”. Потом я думал, что придёт он за мной или за тобой. За мной потому, что я был рядом с Таннером тогда, ну… что я тоже помешал ему. За тобой… Ты понимаешь, почему. Ты был преградой между ним и Пинки…       – Преградой. Завались! Я не убивал её! Это он сделал…! Я был её защитой… Но я не справился! Грей, как же всё это бессмысленно… Куда мы идём вообще? Разве это имеет значение?       Он встал на месте, мотая головой. Я вновь потянул его за рукав, но Орен попросту упирался в землю. Хлопья снега покрывали его, как статую, падали на голову, осыпались на плечи…       – Я не могу больше… – слабо сказал он. – Моя жизнь закончилась. Спасаться куда-то… куда? Разве мы проживём долго, даже если будем прятаться? Посмотри, все мертвы… Мы тоже! Мы все давно сдохли!       – Пожалуйста… – взмолился я. – Орен…       – Ты скачешь. От “всё исправится” до “это конец”. Но определись уже, пойми… Тут только второе. Разве ты веришь, что происходящее – правда? – он вдруг заулыбался и начал хихикать. – А ещё можешь ли ответить мне на один вопросик?       – Говори…       – Сколько лет Пинки? Это я должен знать, но спрашиваю тебя. Мы всегда и всем ставили три свечки на пирогах и тортах. Например… Сколько тебе?       – Двадцать четыре.       – Откуда знаешь? А ты помнишь, что было четыре года назад?       – Не помню, – я почувствовал, как ладони чуть-чуть подрагивают.       – Мне двадцать два, например. Знаешь это? Не знаешь. Так вот, сколько лет Пинки?       – Прекрати.       – Не знаешь, потому что… здесь целая вечность… нам может быть сотни лет. Тысячи, даже. Смерть ничего не изменит.       – Ты потерял рассудок…       – Да. Да, именно, – Орен начал пятиться назад. – И поэтому… Пусть меня даже сейчас убьют! Да! Ха-ха! Иди… И убегай! И прячься! Ты последний, кто умрёт, и умрёт от голода. От того, что замёрзнет! Или от того, чт…       Я не понял, что произошло: раздался какой-то звук, похожий на вскрик и на кашель одновременно, а затем между деревьев разлетелся гулкий, полый удар двух тел о землю. “ГРЕ…!” – только и успел взвизгнуть Орен, прежде чем его пришпилило к земле серое, грязное существо с разорванной в нескольких местах одеждой – оттуда, где в ткани зияли дыры, вылезала слипшаяся в противные, не поддающиеся, казалось, любой расчёске, комки шерсти. Глаза чудовища блестели ненавистью, желанием, страхом, безумием, а треугольные уши смотрели по сторонам, словно отказываясь слушать то, что должно было произойти сейчас.       А потом Орен закричал.       – А-А-А-А-А! УЙДИ! УЙДИ-И-И-И!!! БЛЯ-ЯДЬ!!! СЛЕЗЬ С МЕНЯ!!       Я, скорее, услышал, чем увидел, как сквозь его разорванную на груди кофту в плоть яркого цвета вошёл сначала нож, а затем – когти. Его крик не казался мне чем-то особенным: в любом случае, подобного я слышал уже достаточно, но чем быстрее воздух выходил из его лёгких, тем сильнее я чувствовал, как опустошаются и мои собственные. Но тело просто не слушалось, оставалось только стоять и наблюдать, как тот, кого я считал другом, тот, с кем я общался всего несколько секунд назад, превращается в распоротый мешок из кожи, крови и мяса. Орен звал меня, умолял сделать что-нибудь, а я лишь продолжал смотреть в его круглые от ужаса глаза, пока его губы не перестали двигаться. Когда существо закончило свою работу и встало, возвышаясь над трупом, я понял, что мой друг превратился в наглядное анатомическое пособие, что и как устроено у нас внутри: в темноте леса белым цветом отливали ровные прутья рёбер, за которыми скрывались бездвижные лёгкие, а чуть ниже еле заметно скручивался кишечник. Вокруг него валялись красные лохмотья, и я не мог определить, кожа ли это или одежда.       Из созерцания этой картины меня выбило осознание, что через миг так же лежать будет и моё тело, и мысли были только о том, чтобы всё кончилось быстро и безболезненно, но что-то этот миг никак не мог наступить. Я перевел свой взгляд на Венду, вернее, на то, что пыталось ей казаться. Она расплылась в улыбке в ответ.       – Ну вот… Мы вдвоем. И теперь всегда будем только вдвоём…       Ноги повели меня назад, вдаль от неё. Но что стоило ей преодолеть расстояние в три шага? Когда она, вонзив когти в мои предплечья, всем своим весом, теперь казавшимся мне неподъемным, повалила на землю, я не издал не звука, попросту забыв, как это делается.       – Какой ты всё-таки глупенький у меня… Думал, я не пойму, что ты первым делом побежишь сюда? К своему “братику”? Нет-нет…       От неё пахло сыростью. Венда взяла моё лицо в руки, измазав его кровью, и, увидев мою новую расцветку, захихикала.       – Что бы ни произошло, я всегда рядом с тобой, котик. Даже если ты пытаешься от меня сбежать… Я не отпущу тебя. И теперь ты будешь полностью только моим! Мне было так плохо без тебя… – в подтверждение её словам сползший рукав обнажил бинты, перемотанные вокруг запястья.       Она закрыла глаза, и лишь тогда стала похожей на себя прежнюю, ту, что я всегда знал, о которой пытался заботиться. Мы поцеловались с ней, и мне показалось, что этот поцелуй был ещё ярче, ещё насыщеннее, чем самый первый…       – Получу ли я от тебя наконец то, чего я хочу~…?       Венда вздрогнула всем телом, а мне вновь почудилось, что я оглох навсегда, как и тогда, в подвале, однако звон в ушах прошёл всего через несколько секунд. Правую руку очень сильно жгло, а по коже будто бежали иголки: выстрел отдал прямо в локоть, который ударился о так некстати лежавший рядом камень.       “Грей…?” – прохрипела она, не в состоянии понять, что произошло. Я скинул кошку с себя, перевернув на спину; Венда схватилась за грудь, и её без того красная от крови шерсть заалела ещё сильнее. Ладони пытались удержать на месте стремительно выбегавшую из тела жидкость.       Трудно промахнуться, когда твоя цель прижимается к тебе.       “Грей…” – вновь еле слышно прошептала она – остальные слова так и застряли в горле.       Снежинки падали, опускались на её глаза и таяли прямо у ресниц, но веки уже были не в силах закрыться, чтобы сморгнуть маленькие холодные капельки.       Я смотрел на неё. Лежащую, смиренную, красивую. И постепенно осознавал, что произошло.       Я остался один в холодном, умирающем мире. Все те, кого я знал, кто мог быть рядом в эту минуту, больше никогда не встанут с земли. За мной охотится огромное существо, силы которого превышают мои в несколько сотен раз. Я стал монстром. Чудовищем. Убийцей.       Я панически ждал, что вот-вот произойдёт что-то особенное. Что пройдёт ещё пара секунд, исчезнут тучи, откроется светлое голубое небо. Что кто-то появится передо мной и протянет руку. Но это “особенное” всё не происходило.       “Что мне делать?” – спросил я неизвестно кого.       Ответ смог уместиться в правой руке. Я приставил револьвер к виску и зажмурился. Мышцы на пальце как будто одеревенели. Я надавил сильнее… И вдруг стало совсем легко.       Щелчок.       Тишина.       Я раскрыл глаза, но пейзаж передо мной не изменился: два трупа так и продолжали лежать, пока небо неумолимо покрывало их малюсенькими льдинками. Я нажал ещё шесть раз, и раздалось ещё шесть щелчков. Пусто. Таннер дал возможность легко выйти из этого ужаса всего одному.       Что же я наделал?       Револьвер выпал из руки. Я опустился на колени перед телом Венды и обменялся взглядом с Ореном.

Don’t look at me…

      Он не ответил на мой шёпот.

I’m broken down.

      Я лёг рядом с Вендой и обнял её. И мне стало тепло.

Abstracted now…

      Слёзы покатились по щекам. Я больше не мог держаться.

Ripped open now…

      А кто вообще такая Венда? Почему я не помню её…? Почему я должен любить того, кого совсем не знаю? Почему я должен любить кого-то? Я ведь клялся, клялся навсегда, что больше ни за что и никогда…

***

      – Эй, отдай!       – Ха! А что это у тебя, какой-то треугольничек?       – …медиатор.       – А?       – Это мой медиатор! Я играю им на гитаре! Отдай!       – Гитара? Что за глупый инструмент! Что вообще можно сыграть на гитаре? Мне и маме больше нравится пианино.       – Она лучше пианино! Я могу играть на ней, где угодно! А теперь верни!       – Ха, а ты смешной! Как тебя зовут?       – А я не скажу, бе-бе-бе!       – Скажи, а то не отдам!       – М-м-х-м… Грег…       – Смешное имя! Лови! Я Мария! Давай дружить!       – …       – Ну, не делай такое лицо! Прости! Хе-хе, а оно у тебя смешное!       – Грубиянка!       – Ну-у-у, давай дружить! Я расскажу тебе секрет!       – Какой секрет?       – Мне родители подарили собаку! Я расскажу, как её зовут!       – Коты круче.       – Коты!? Фу-у! Они не могут быть круче! Ха-ха, Грег любит котят!       – Какая ты глупая!       – Ага-ага! Сам дурак! Ну-ка подойди сюда! Давай-давай!!