Радость

      – А почему ты мне никогда не говорила, что у тебя есть сестра?       Они засмеялись двумя звонкими голосками, и я съёжился, подумав, что сказал что-то невпопад и опять стал причиной для веселья. Но их смех был исключительно добрым, отчего неуверенная улыбка сама по себе расплылась на моём лице.       – Ты не первый, кто так говорил, – сказала девушка, которую я прекрасно знал, и, наверное… ладно. Я пока над этим не думал.       – И, кажется, не последний! – завершила её фразу вторая, впервые показавшаяся передо мной, как две капли воды похожая на подругу, если совсем не всматриваться. А если приглядеться, то первое, что замечал взгляд – короткие светлые волосы вместо длинных, доходивших до плеч, голубые глаза, а не зелёно-привычные и так хорошо и приятно поддающиеся разглядыванию и, главное, рост – на вид ей было лет шестнадцать, но нам, четырнадцатилеткам, она чуть уступала.       – Погоди… Я всё хотела вас познакомить, – начала та, что взяла меня за руку, мгновенно заставляя уши потеплеть на несколько градусов, обращаясь ко мне. – Имя ты уже услышал (она ошиблась, я успел его забыть всего за пару минут)… Мы знаем друг друга с восьми лет, ну… когда мне было восемь лет. Ну ты понял. Видишь, даже ещё раньше, чем с тобой…!       – А ты Гр##, не так ли? – спросила девушка, стоявшая напротив нас, прерывая льющиеся слова. – О тебе я наслышана. Ну, вот сейчас и проверим, правда ли ты такой хороший, как говорят некоторые! А как вы познакомились? Теперь мне интересно.       – Это стыдная история… – начал я, ещё чуть-чуть – и видимо раздражённый тем, что обо мне рассказали тому, о существовании кого я и не догадывался, но тотчас разозлившийся на себя за желание влезать в чужую жизнь настолько глубоко. – Мы… как бы сказать…       – Подрались, – сказала за меня подруга. – Да. В защиту скажу, что сделала первый удар. А на следующий день мы встретились на той же дороге. Всё ещё стыдно… Зато с тех пор мы друзья!       Она погладила меня по щеке, и от этого лёгкого прикосновения по всему телу пробежались мурашки: захотелось, чтобы она никогда не убирала руку, а момент продолжался... Сердце забилось чуть быстрее, а под грудью что-то заскреблось, но не больно, а нежно и мягко. Интересно, а коты чувствуют себя так же, когда их гладят?       – Ладно, пошлите, чего стоять! – произнесла новая знакомая и, не дожидаясь никакой реакции, развернулась и повела нас вперёд, туда же, откуда они пришли: ещё чуть дальше зеленевшей в лучах летнего солнца травой лежал парк. И теперь я точно понял разительное отличие между этими двумя: если бы я был наедине со своей подругой, то мы бы направились в какое-нибудь тихое, спокойное в такое время место, где как можно меньше людей, можно дышать полной грудью и говорить обо всём, не боясь чужих ушей… Но она бы сделала это ради меня, зная, что мой выбор всегда старался избегать громкой, шумной толпы.       Я надеялся, что девушка, гордо идущая впереди, попросту не знала о такой моей странной и отчуждённой черте, а не решила поиздеваться надо мной…       “Поиздеваться”? О чём я? Почему я вообще думаю, что каждый хочет мне только плохого? Кажется, мне и правда стоит научиться доверять людям… Да и не может быть у таких людей, как моя подруга, настолько ужасных знакомых, да ещё, к тому же, друзей детства! Ну, разве что… кроме меня. Куда же без этого.       Шли мы недолго – в любом случае, мне показалось так, ведь дорога в компании всегда кажется короче – подружки перекидывались словами, пытаясь меня разговорить, и я рассказал про свои, знакомые одной и почти наверняка знакомые второй, музыкальные утехи, на что от направляющей последовала довольно странная шуточка про “клавесина – ребёнка гитарно-пианинного дуэта”, заставившая меня и девушку слева от моего плеча чуть покраснеть; затем вдруг началось обсуждение книжек, и мне показалось, что я буду в нём мастером, но, вопреки ожиданиям, они говорили про какую-то романтику, которую я вообще не читал. Но звучало довольно интересно, хоть я успел запутаться в произведениях: сначала – про студентов, приехавших в чужой, незнакомый город, где вдруг случилось необъяснимое, потом – про группу давних друзей, по неизвестным причинам забывшим друг друга, и, в конце, внезапно, – про любящего мужа, который убил свою жену из-за необъяснимой тревоги, а потом закопал её прямо в собственном саду. Меня передёрнуло. Да уж. Не оказаться бы таким, как он.       – А ты читала Данте Алигьери? Божественную комедию…? – встрял я, обращаясь к той, чьё имя так и не вспоминалось, и тут же пожалел. Сейчас ещё подумает, что я стараюсь казаться умником…       – Ой. А это что-то из классики? – спросила она.       – Ну, можно сказать и так…       – А про что? Заинтриговал, звучит сложно и умно.       – Ну…       По руке, как маленький паучок, пробежались два пальца.       – Гр##, не пугай, пожалуйста, человека своими огромными знаниями книжек! Ты думаешь, она что-нибудь умнее учебника математики в руки брала?       – Эй! – возмутилась направляющая, оглянувшись через плечо и кинув напыщенно-яростный взгляд голубых глаз. – Кто тут кому сочинения писать помогал?       И началась короткая беззлобная перепалка, продолжавшаяся до тех пор, пока мы не пришли, во время которой я даже не раскрывал рта, на всякий случай. Мне даже показалось это немного забавным и совсем чуть-чуть милым – прямо как дерущиеся котята, ещё не научившиеся выпускать коготки. Наше общение всегда строилось на постоянных вопросах о том, как прошёл день, какие чувства приходили и какие переживания испытывались, поэтому их общение казалось мне немного диким, но довольно понятным для друзей. Может, это я был просто таким мальчиком-недотрогой?       Чего бы не ожидалось, парк почему-то оказался почти совсем пустым: кажется, все просто попрятались по домам от давящего дневного зноя, всё сильнее разгоравшегося с каждым делением, мимо которого проходила короткая стрелка на моих часах, стремясь к цифре один. Девочки наконец успокоились, и старшая проследовала к детской площадке, точнее – к стареньким качелям, оставшимся здесь, когда всё остальное снесли и заменили новым, ярко сиявшем в лучах солнца, но уже не таким родным, не знающем прикосновений моих шестилетних ладошек. Не понятно, по какой причине и эти два изогнутых дугой столба, покрытые облупленной краской, сквозь которую виднелись ещё как минимум пять разноцветных слоёв, это стёртое деревянное сиденье, этот навсегда застрявший в голове скрип не отправились на свалку: может быть, посчитали, что “исправно – трогать не стоит”, или кому-нибудь стало жалко обрётший душу и память кусок металла, а может быть даже, что тот, кому поручили уничтожить этот настоящий древний артефакт, останки куда более развитой цивилизации, сам в детстве катался на ней, и у него просто не поднялась рука… Хотя нет, это я уже романтизирую, такое встречается только в чужих сюжетах и историях.       …мне казалось, что я уже слишком “взрослый”, чтобы усесться на тёплое, прогретое светом сиденье, тем не менее находившееся в тени, поэтому всегда уступал это место подруге, а сам опускался на лавочку рядом и слушал её истории, пока закатывалось солнце. Наверное, мне странно об этом думать, учитывая мой возраст, но как бы вновь хотелось почувствовать себя маленьким ребёнком, живущим в своё удовольствие, совсем не думающем о том, что сказать, как себя показать перед другими, чтобы не посчитали придурком, и где найти место в жизни.       Раньше я хотел быть космонавтом. Потом – гонщиком. Затем – солдатом. А теперь я уже и не знаю.       – Эй, сероглазый, ты чего там увидел? – спросила новая знакомая. – Ты впал в транс? Я похожа на маятник? У–у–у…! Только сейчас заметила твой цвет глаз. В первый раз такое вижу.       – А… Нет-нет, ничего! – вздрогнул я, как и всегда, когда меня вырывали из мыслей, и присел на лавку, приглашённый зелёным взглядом, случайно задев чужое… знакомое плечо.       – Ребятушки, кстати, вы видели? – тут же переключилась так бесцеремонно выдернувшая меня из себя девушка, отталкиваясь от земли ногами. – Вчера спецназовские машины… или типа того… ездили. Как думаете, что было? Даже отпустили с работы пораньше… Странно всё это.       – И ты промолчала? – встревоженно начал голос справа, а пальцы испуганно сжались в мою руку выше предплечья, задавая немой вопрос: “Ты ведь защитишь меня!?” – и я твёрдо решил: “Да.” – А вдруг бы с тобой что-нибудь случилось…!?       – Поэтому и промолчала. Не случилось же!       – Говорят, что какую-то группировку, связанную с наркотиками, нашли. По новостям показывали… – влез я, просто желая поддержать разговор.       – А ты верь телевизору больше, – ответили мне с высоты подлетающих качелей. – Думаешь, если бы нашли, то так бы сразу и сказали? Нет, тут другое что–то…       Папа тоже любил так выражаться. Он был слишком занят и редко смотрел новости, а, когда смотрел, называл большинство из слов “бредом”. А мне было страшно: вдруг что-нибудь случится и с нашей семьёй? Вдруг наши фотографии невзначай окажутся в конце выпуска, сопровождаемые краткой информацией о росте, внешнем виде и последней одежде, в которой нас видели?       – Ладно, о плохом не будем, – сказала коротковолосая и вдруг резко оторвалась от сиденья обеими руками, ловко приземлившись на землю. – Гр##, лучше расскажи, чем вообще ты любишь заниматься. Что-то я умею выбирать темы для разговоров при первом знакомстве…       – Я!? – всё ещё не успевший отойти от её прыжка и пыли, поднявшейся из-под кроссовок. – Я… да ничем особенно. Так, делаю дела всякие по дому, читаю книги… это уже понятно… Ничего особенного, короче.       – Какой молодец, что маме помогаешь. Это правильно! – хихикнула она, но улыбка тут же слезла с её губ. – Ой… Я сказала что-то не так?       Моя подруга шикнула на неё, но было уже поздно. Сознание затуманили тучи, из которых ещё чуть-чуть, и полился бы дождь, ещё чуть-чуть, и замерцали бы молнии, поражая разум оглушительным громом. Нет. Всё нормально. Всё нормально… А если я скажу ей, стану ли я нытиком? Если я скажу, покажусь ли я тем, кто требует, чтобы его пожалели…? Я не могу ей доверять! А вдруг она поймёт это? Поздно, уже поздно, она уже догадалась!       – Моя мать умерла пять лет назад. Какое-то животное за рулём её сбило, – сказал я, чувствуя, что где-то в груди закипает бессильная злость с ноющей, режущей сердце тоской. Прошло столько лет, а я всё никак не мог это принять. Мой взгляд, понимая, что позорится, упал на землю, начал рассматривать крохотные песчинки, застрявшие в кроссовках. Зачем я вообще об этом рассказал!?       – Прости… Я не знала… Прости, пожалуйста! Сочувствую тебе, какой ужас… Надеюсь, он… оно получило по заслугам?       – Нет… условное дали, – процедил я. Злость, выстрелив последним порывом, постепенно начала отступать, скрываться за куда более известным мне чувством. – Извините, что говорю это вам…       Они, не сговариваясь, начали утешать меня и извиняться, чего я совсем не хотел, и я чувствовал себя из–за этого всё хуже и хуже. И как я мог превратить самую первую встречу в такой позор? И почему же я всегда так делаю? Оттого у меня почти и нет друзей, кроме неё… И даже сейчас я смог подставить единственную, кому мог довериться, прожечь стыдом насквозь, опять привлечь всё внимание к себе, как какая-то звезда, которой совсем нечем было гордиться…       Хотел ли мой отец такого сына, как я? Который будет давить на жалость первому попавшемуся человеку, будто бы показывая, что его недолюбили в семье. Я совсем не похож на него, чего бы мне не говорили… Хотела ли она такого друга, как я? Который только послушает с тупым лицом, но нормально поддержать не сможет, не сможет для этого связать действительно стоящих слов, кроме “надеюсь, всё будет хорошо”, ведь сам просто требует, чтобы его поддерживали.       Как же я жалок.              

***

      Как же я невероятно жалок.       Венда всё ещё спала, беспокойно ворочаясь во сне: и большая кровать Саймона, даже не стоявшая рядом с моей, похожей на раскладушку, не могла внушить спокойствие своей мягкостью; что уж говорить, если я сам проснулся от очередного кошмара, в этот раз не просто похожего на реальность, а являвшимся реальностью: слишком мои мысли похожи на те, что посетили сонное подсознание. Наверное, если бы мои родители были живы, если бы я вообще помнил их, они бы и правда посчитали своим сыном кого угодно, но не меня.       Я встал с нерасправленной кровати, медленно опуская ноги, укутанные в носки, на холодный пол чужого дома, слушая, как по крыше барабанит начавшийся вчера вечером дождь, разглядывая электронные часы, сидевшие наверху маленькой тумбочки – они показывали четыре часа и пятьдесят одну минуту. Обычно в это время я бы протёр глаза и снова лёг спать, но не сейчас – невероятное чувство тревоги сидело в моём сердце, и, в принципе, я мог проигнорировать его, так как оно стало привычной частью жизни, – вот только сейчас это чувство ныло настолько сильно, что мне попросту нельзя было усидеть на месте. Словно кому-то грозила неминуемая смерть, готовая наступить через несколько минут.       Вчерашний день я помнил отдалённо, так, будто он кончился целые годы назад: может, мой разум решил прикрыть его пеленой, чтобы дать мне возможность меньше зависать на месте, пусто вглядываясь в точку и вспоминая разрывающие глоту крики Клюкра, погнутый кровавый диск? Тогда почему же я всё ещё помню череп Пинки, покрытый ярко-красными мышцами, с торчащими зубами и огромными глазами, каждый раз передёргивающий меня? Как тяжело даются эти мысли… Разумеется, как и тогда, ни одна из подробностей не достигла Венды, ведь я не пожелал бы и врагу услышать о том, как его знакомому выдирали мозги, пока он кричал и сопротивлялся… не то что ей.       Есть совсем не хотелось – не хотелось и готовить. Вчерашнего обеда в моём доме хватило, как раз и несъеденный завтрак пригодился, а идти на кухню с засохшим на полу багровым пятном было сравни со смертью, и для меня, и для неё. Кажется, мы выбрали совсем не тот дом, чтобы спрятаться, ведь рано или поздно пришлось бы зайти в эту комнату… На что я только надеялся, прекрасно зная, что Бруда убили именно здесь? Но не поздно ли уже что-то менять, где-то опять скрываться…?       С каждым моим шагом тревога внутри росла всё сильнее, как какой-то цветок, у которого на бутоне распускались лезвия вместо лепестков, но я не понимал, где почва, из которой пробивалось это стальное семечко. Зато я осознал, кто был садовником, посадившим его – Таннер. Обычно отёсанные и огранённые слова шерифа вчера говорились так спонтанно и необдуманно, что сегодня показались настораживающими и ужасными, будто бы он и правда с нами прощался. Что с ним сейчас? И как он вообще дошёл домой…?       Я ведь сам вчера сказал, что Джевин видел меня и его последними, более того, Таннер и был виновным в его смерти! Но всё же почему-то первый удар пришёлся совсем по другим…       Венда не проснулась, она не проснулась бы ещё несколько часов, значит, эти часы были в моём запасе для действия. То, что я хотел сделать, выходило для меня самого за рамки разумного, учитывая наш вчерашний разговор и это паническое чувство, когда она оставалась в одиночестве.       С ней всё будет нормально. Джевин точно не придёт сюда. Я вернусь, пока Венда ещё будет спать.       Что–то звало меня, тянуло отсюда, как магнит, включившийся в доме шерифа на полную мощность; аккуратно, стараясь не шуметь, я прокрался к входной двери, надел измазанные в грязи кроссовки, нагнулся, вращая щеколду, и вдруг замер на месте. Нет. Я не могу оставить дом открытым! Нужно найти ключ или… Так, ключ всё равно не найдётся: только один вариант – перелезть через окно. Снова.       Пройдя из прихожей в гостиную, оставляя на полу земляные следы, огибая какой–то причудливый, богато выглядящий, блестящий торшер со свисающей бахромой, я оказался у окна в большом, очень неуютном зале, заставленном и увешанном полками с бесполезными статуэтками, и, облокотившись о кресло, провернул белую ручку высокой форточки со стекающими каплями. Несколько движений, и вот, моя кофта уже мокла под слабевшим дождём, не ледяным, а тёплым – как жаль, что теперь у нас не было того, кто хоть как-нибудь попытался бы это объяснить. Руки потянулись к окну и рванули раму так, чтобы последовал щелчок, ознаменовавший её захлопывание; я понадеялся, что он прогремел не так громко, как мне показалось, и никого не разбудил.       Капюшон взгромоздился на голову – горячие слёзы, падавшие с неба, больно били между ушей, просачивались сквозь шерсть, а частые шаги били по мокрой земле. Вопреки, казалось бы, паническому страху, впереди меня неслось особенное чувство, что “вот теперь мы наконец сможем хоть как-нибудь всё исправить!”, чему я, однако, сам верил мало. Дорога казалась невероятно длинной и изнурительной, ведь я шёл не по вымощенным тропинкам, а по неровной, сухой, но влажной траве, которая то и дело скользила под ногами; опасность вновь заболеть уже не беспокоила: зачем об этом думать, если я и так болен, куда сильнее и тяжелее?       Вчерашняя шутка шерифа пристыдила меня настолько сильно, что я был попросту ослеплён ею, но сегодня пришло осознание, что подобные вещи никогда раньше не выходили из его рта… Но почему же вдруг решили выйти, учитывая всё, что он сказал раньше? Именно это насторожило меня. Всё плохое происходит именно тогда, когда кто-нибудь делает что-нибудь ему не предназначенное, и я сам себе подтверждение. А что если бы я оказался на месте Клюкра – разорванным и на полу? Он ведь хотел жить… так же, как и все знакомые, даже близкие мне лица, которые исказила смерть. Как же невыносимо больно. Как же хочется просто лечь и ничего не делать.       Кажется, мир тоже полностью умер: деревья больше не пугали, не старались поцарапать лицо, их собственная кора – это то, на чём царапинами расползались трещины; тучи, от которых тёмное небо становилось ещё темнее; тихий стук дождя по земле, провожающий кого–то далеко-далеко. И ничего не значащий комок серой массы, идущий известной дорогой в никуда, среди огромного леса, как маленький, чересчур живучий таракан. Чем ближе я подходил к дому Таннера, тем хуже мне становилось – в нескольких километрах словно был распылён газ, влияющий на мозг, придумывающий невнятные образы, и на сердце, скачущее в груди всё быстрее. Последние сотни метров я бежал, потому что не мог спокойно удержать ноги на месте, и с каждым метром поглощающие чувства усиливались. Не зря.       Громоздившееся впереди строение выглядело совсем не похоже на то, что я привык видеть раньше: слишком тёмное, слишком мрачное, слишком чужое. Попытки убедить себя в том, что на этом сказался дождь и отсутствие света, скорее, больше мешали, чем помогали здраво мыслить. От волнения сводило мышцы в руках, и они сжимались, как глаза от яркого слепящего света.       Там что, разбито окно?       Я побежал ещё быстрее, наперегонки с кем-то, кто мог оказаться в чужом доме первее меня, если бы я не успел прийти туда в течение следующих двух минут, но нет, кажется, хлюпанье моих ног, простучавшее мимо стены, и тяжёлые, глубокие вдохи распугали абсолютно всю жизнь. Меня встретили не ужасающие испуганные крики, а звенящая тишина, которую прервал мой собственный голос, залившийся в истерическом смехе.       Да, окно было разбито – его осколки и потрескавшиеся останки выпирали в проёме, как зубы вечно голодного существа, заставив меня осмотреть порезы от стекла на руках, аккуратно забинтованных Вендой. Но смеялся я далеко не из-за того, что считал страдания окон забавными. Дверь. Она не висела на петлях, а, переломанная пополам, валялась на полу. Вот как Джевин отомстил Таннеру!       Уже не помню, когда я веселился настолько сильно, чтобы рёбра болели, а на глазах выступали слёзы, но эта шутка показалась одной из самых лучших. Поздно. Чего бы я не хотел, уже поздно. Смех тут же прекратился, умолк, задохнулся, и я шагнул вперёд, в темноту, в неизвестность, пустоту для кого-нибудь случайного, но для меня – холодную и цельную картину с чёрными и багровыми красками. Короткий коридор, не дававший смотреть внутрь дома, наконец закончился, проведя меня в пасть огромного тела с оторванной челюстью.       Спереди стоял стол с выключенной лампой, к нему был придвинут стул на совсем тоненьких ножках, казалось, сгибающихся уже под его собственным весом. А на стуле полулёжа сидел Таннер: его руки безжизненно тянулись к полу, а голова опрокинулась назад. Он спал. Спал в доме, где и когда это меньше всего возможно.       – Таннер…? – позвал я, но шериф не проснулся и даже не двинулся. – Таннер…! Эй!       Тишина. Нет ответа.       Шаги от мягких подошв кроссовок прозвучали в тихой комнате, и дождь, барабанивший по крыше, просачивающийся сквозь пустой оконный проём, растекавшийся лужицей на полу, шагал за мной, к мирно замершему шерифу. Расстояние всё уменьшалось, и, когда сократилось до вытянутой руки, я схватил его за плечо, вкладывая в пальцы все силы предплечья.       – Таннер, проснись!       Я потряс его, отчего с бежевой головы свалилась шляпа, звякнув позолоченной звёздочкой – упавшая звезда, надо загадать желание... И самым первым пришедшим на ум стало желание отшатнуться. Шериф, не моргая, смотрел на меня, и моё перекошенное лицо отражалось в тёмных, круглых зрачках. Чуть выше, над глазами, практически ровно посередине между ними, тоже красовалось что-то круглое, красное и… мокрое.       Он был мёртв. Он был, блядь, мёртв.       По полу, долетая до стены, расстилались брызги крови, она же спускалась по его голове сзади, сползая прямиком за шиворот, а под ногами красовались неровные багровые отпечатки огромных подошв. Он приходил сюда. И он тоже опоздал. Не в силах стоять на ногах, я попятился, облокотился о стол и начал часто и резко дышать. Руки тяжело упали на твёрдую деревянную поверхность и тут же проскользили на тонком белом прямоугольнике – сложенном в два раза листке бумаги. Всё-таки, как бы хорошо мои глаза не видели в темноте, я еле заметил, что на нём вырисовывались карандашные закорючки, и, подняв его со стола, сразу потянулся к выключателю лампы, оглушительно щёлкнувшей и озарившей сцену очередной утраты и глубокого, гложущего сожаления. Развёрнутая записка открыла перед собой ровные, аккуратные буквы, почти что заточенные, отчего они и резали каждой строчкой, которой касался взгляд.       “Друзья,       Я подвёл вас, простите.       Я пришёл к этому решению, потому что уже ни на что не способен. Я ничем не смогу помочь уже физически – оказывается, если игнорировать заражение крови, то это ни к чему хорошему не приведёт. Всё равно, если бы я продолжал жить, всего лишь чуть–чуть отсрочил бы свою смерть. Согласитесь, подохнуть от своих рук приятнее, чем от чужих.       Я не могу помочь, если не могу понять, а всё, что происходило, мне совсем не понятно. У любого самообладания есть пределы, пока его не испытывают каждую секунду. А мне выпала роль вершить правосудие во всей этой пиздоверти. И что делать, скажите мне? Убивать не так весело, как кажется.       Во мне что-то сломалось, когда я увидел мёртвую Пинки, хоть я этого и не показал. Бедная девочка. Пусть там, наверху, хранят её душу, вот только, наверное, они от нас уже давно отвернулись. Всем тем, кто считал меня непробиваемым, пожалуйста: я такой же, как и все. Но хуже всего мне было от того, что я наверняка знал, что такое продолжится. И, как видите, так себя я чувствовал не зря.       Я сначала не поверил Грею и Дюрплу, но только потом понял, что они не имели выгоды врать. Джевин и правда жив каким-то невообразимым способом и, так как мы все убедились, что он способен сделать – я ему не только не помеха, но и желанная цель. Всё, что бы я ни делал, постоянно стремится в какую-то жопу, а, как говорил мой отец, из жопы надо уметь выбираться. Вот я и выбрался, друзья. Я сделал свой выбор.       Прощайте. Успехов вам.”       Я поднял взгляд на Таннера, с ненавистью смотря в его безжизненное лицо, на его опустившиеся руки, тянущиеся к полу, на язык в противно, машинально раскрывшемся рту, как в каком-нибудь идиотском жестоком сериале… Даже если я не совсем помню, что такое сериал.       Единственное слово, застрявшее в голове, читалось в один слог, отпечатывалось, как ожог на коже, и это слово было – “слабак”. Каким образом я, прутик, дрожащий от любого встречного ветра, не решился на этот глупый, бездумный шаг, но шериф – тот, чьё имя подразумевает крепкое плечо, на которое можно положиться, тот, кто призван всё исправить, вернуть на место, – забрал собственную жизнь!? Он предал нас всех. Он просто не захотел ни с чем разбираться.       Я мял бумагу, пока она не превратилась в неровный, твёрдый шарик, выпуская на ни в чём не повинный листок всю злость, словно только его бесконечные сгибы могли меня успокоить. Спрятав её в карман кофты, на подкашивающихся ногах, в полностью затуманенном сознании, с тянущим чувством глубоко под грудью, я направился к двери, и вдруг пальцы, спрятанные в кроссовках, сжались от секундной боли, а по полу как будто проскребли чем-то твёрдым. Тяжелый предмет крутанулся и ударился о ножку стула, блеснув, отражая тусклый световой сквозняк из выбитой двери и разбитого окна. Я нагнулся, присел на колено, чтобы лучше рассмотреть находку, и потянулся за ней, схватив приятную на ощупь, знакомую от давней и единственной встречи, рукоятку. Револьвер послушно скользнул в ладонь, посчитав меня новым хозяином, показываясь во всей своей красе: один бок сиял начищенным металлом, а второй – тот, что лежал на полу – отливал тёмно-красным цветом… Так же двулично, как жизнь самого шерифа. Я покачал запястьем, подсознательно стараясь убедится, что он не потерял в весе, вытер кровь листком забытой на столе бумажной стопки и, наигравшись вдоволь, посчитав, что Таннеру он уже не пригодится, с вороватым видом спрятал оружие в глубокий карман штанов, еле уместивший его полностью. У меня даже толком-то пользоваться им не получалось: я знал только куда надо давить, чтобы громыхнул выстрел, но и оставить на полу не мог. Револьвер казался мне тёплым, почти живым, как воробей, случайно приземлившийся на ладонь, отчего сразу же ставший другом; и, кажется, он был моей последней надеждой хоть как-нибудь суметь защитить себя и жизнь где-то недалеко спавшей кошки…       Венда!       Я сорвался с места как ошпаренный и помчался к выходу, за каждый шаг пролетая расстояние в метр. О чём я думал, оставив её в одиночестве!? А если она вдруг уже проснулась, не нашла меня и отправилась на поиски? Что же я натворил!? И всё это ради того, кто даже в моих мыслях был наверняка мёртв!       Деревья мелькали перед глазами, их ветви, покрытые каплями, проносились над головой, под ногами стремительно шуршала трава, но так продолжалось первые три минуты, спустя которые я понял, что больше не могу бежать. Револьвер тяжело оттягивал карман, прижимал меня к поверхности, отчего штаны норовились сползти и застыдить меня перед молчаливым лесом, полного неживых насмешек и осуждения. Взял он оружие… А хватит ли вообще воли его использовать? Себе, себе, всё себе… Я слишком устал от всей этой беготни. Я слишком устал от того, что происходит!       Ноги согнулись в коленях, почувствовав тёплую мокрую землю через толстую ткань штанов, тело сгорбилось, а голова свалилась на грудь. Дождь, как тёплый душ, всегда особенный для моего разума и души, капал на серую материю топорщащегося холмиками ушей капюшона, из-под темноты которого два полуприкрытых глаза рассматривали руки. Как же я невозможно устал. Как же мне всё надоело. Может, шериф поступил правильно…? Стоит только нащупать ладонью твёрдую рукоятку, просунуть палец в металлический овал, сильно надавить, и всё это кончится. Я хочу, чтобы всё кончилось. Я ненавижу тех, в кого превратились чужие, но близкие лица. Я ненавижу себя – жалкое отродье, способное только всё портить. Я всё равно скоро умру мучительной голодной смертью, поедая себя изнутри… Или, возможно, сойду с ума настолько, что стану есть других, если, конечно, эти другие не начнут первыми. Смерть от точного револьверного выстрела, должно быть, не такая ужасная и страшная, как любая другая, ведь Джевин – тот самый Джевин, что умер навсегда и никогда больше не планировал вставать, – не успел ничего произнести, пока летел на пол.       Всю жизнь я был слабаком. Нет. Больше я так не могу. Я должен доказать себе, что способен хоть на что-нибудь, на такую малость, как не нажать курок, не выстрелить в свою голову. Я неизвестным образом оказался сильнее шерифа, и всё должно оставаться, как есть. Мои плечи расправились, спина выпрямилась, ноги вышли из собранного положения. Я поднялся и очень медленно поплёлся дальше, всё ближе к жёлтому дому, больше совсем ни о чём не думая.       

***

             Четыре года в этих Богом забытых джунглях.       Кончилось ли всё две недели или две тысячи лет назад. Я не помню. Песок в моих часах давно превратился в камень.       Но бледные лица мёртвых, разорванные трупы в ночных вспышках автоматных очередей, сгорающие дотла деревни… Я вижу их каждый день.       Писк комаров становится всё звонче.       Три пузырька с иголками в кармане штанов становятся всё тяжелее.       Слишком много разлитой крови. Чёртов Саймон орал слишком громко. Он орал так громко, что я вспомнил… Впрочем, его имя не так важно, история стёрла из себя этот момент. Ещё совсем юнец, что он мог забыть в грязном окопе? То же, что и я – такой же юнец, как и он. Чего мы хотели? Славы? Признания? Защитить Родину от воображаемой угрозы, которая с первой же пулей стала осязаемой, разбрызгав содержимое его головы по моему лицу?       Знакомство с морфием было лишь вопросом времени. Пародия на него в троекратном объеме носилась по моему телу в тщетных попытках затмить старую, заплесневелую и потрёпанную память, которую яркий сбрендивший парень выудил из моей головы как налитую соком головку мака. Знала бы Венерия, что я на самом деле совсем не люблю цветы…       В своей жизни я жалел всего два раза. Первый – что связался с живительным, подавляющим боль нектаром. Второй – тем утром, когда еле как дополз до дома за своим убийственным последним спасением в цветочном горшке, обнаружив, что той, кого я поклялся защищать ценой жизни, нигде нет.       Опиум, морфий, никотин – игрушки. От них хорошо очень недолго. С каждым часом они всё сильнее взывают: “Пожалуйста, поиграй с нами,” – и ты покорно идёшь на поводу. Но главный наркотик – те, кто с тобой рядом. Кого ты любишь. Кто по-настоящему дорог. Тебе становится настолько приятно находиться с ними поблизости, что стоит их у тебя отнять, как тут же начинается ломка. Обычно её маскируют одной лишь фразой: “Я скучаю”.       Однажды я, пытаясь сказать: “Венерия, смотри,” – оговорился, назвав её “Вени”. Она попросила обращаться к ней так почаще, но я не выполнил эту просьбу.       Вени, я скучаю по тебе.       Идеально наложенная на плечо повязка – всё, что у меня осталось от неутомимой доброй девушки. Невероятно мало.       Как жаль, что я не смогу запомнить навсегда, как пробитую навылет, сквозь шлем, голову товарища, её заплаканные грустные глаза, чёткие движения рук, рвущих бинт, случайное, слишком долгое прикосновение, такое же долгое, как последовавший после него взгляд, длинное, как вдруг сомкнувшийся поцелуй, начавший череду спутанных действий, вращающихся вокруг раскалившейся кожи моей грубой ладони, скользившей по только казавшемуся хрупким телу. Я не смогу запомнить тысячелетия назад насильно забытое чувство тёплой, искренней близости, посетившее в ту ночь нас обоих. Но она не издала даже ни одного вскрика. Она продолжала смотреть на меня, а слёзы, бежавшие по её горячим щекам, являлись слезами боли и потери. Казалось, что Венерия впала в полное смирение, позволяя творить с ней всё, что угодно, лишь бы мне было хорошо. Нет, мне стало противно, очень противно. Я поднял с кровати свою голую задницу, вытащил сигарету из кармана сброшенной на пол рубашки и втянул дым у открытого окна, а истерзанная мною без всякого сопротивления девушка закрылась одеялом по плечи, легла на бок и скрючилась, прижав колени к неприкрытой груди. “Прости,” – произнёс я слово, сказать которое удалось в разы труднее, чем забрать у кого-нибудь жизнь. “Ничего страшного, – ответила она таким голосом, будто вот-вот собиралась разрыдаться. – Всё нормально. Мне хорошо...” Я готовился к любому ответу, но от её фразы, от её сдавленного шёпота меня разрубило пополам. Больше совсем не хотелось стоять в этой комнате, находиться прямо на месте преступления, поэтому все сброшенные в отключке вещи оказались в руках, затем эти руки обняли дрожащее тело, желая спокойной ночи, и Венерия осталась одиноко лежать у себя, когда внизу, в зале, меня встретил расправленный диван.       Если бы я только знал, что нахожусь с ней рядом последний раз в жизни.       Вдруг мне вспомнились милые, до боли знакомые очертания девочки-подростка. Такая же кроткая улыбка. Такие же невинные глаза. Я обещал себе никогда больше не вспоминать их. Обещал никогда больше не подпускать к себе никого. Я обещал ей. Обещал всем.       Война научила меня ни к кому не привязываться. Я ослушался её, за что и получил. Война – моя мать. В памяти нет никого, кроме неё. Я не помню, что я делал пять лет назад. Я не помню своего имени. Овакс – не моё имя. Этого случайного набора звуков не существует ни в одном из словарей имён. Зато я помню другие глаза, другой женский голос, который говорил мне: “Ничего страшного. Всё нормально,” – после того, как я сделал... То, память о чём так старательно пытался заглушить. Ещё одна, которой не посчастливилось появиться рядом. Но и её имени я не помню. Эту память заменили трупы. Но я помню, что это была случайность. Я не хотел. Прости. Я не хотел. Пожалуйста, прости меня. Пожалуйста. Это всё моя мать. Это её вечные истерики взрывов. Это её злой пустой взгляд внутри взгляда того, кто испуганно вздрогнул и повернулся ко мне, чтобы через секунду упасть на мой нож, вросший между лопаток. У него тоже была мать, которая так и не дождалась сына. Но тогда он оказался врагом. А своей матери, что меня дождалась, я уже не помнил. Но она, наверняка, не узнала меня, когда я вернулся.       Прости меня. Пожалуйста. Венерия, прости. Прости, Скай, мы не смогли. И ты, красный лоботряс, прости меня тоже.       Сначала было четыре, теперь в кармане осталось два: привычное тонкое покалывание в ноге, сжатые пальцы – и вот, мыслей уже как ни бывало. Блёклая трава укутывала со всех сторон, и Дюрпл, тёмно пестревший в четырёх шагах от меня, не заметил моих движений. Затишье, заканчивающийся дождь, прятавший шуршание двух лежавших тел с вытянутыми назад ногами, отрубленный в доме напротив свет и напрочь разбитые – для безопасности имевшие, как оказалось, свой, отдельный источник питания, не подключенный ни к чему, – доки двух существ из металла. Мы ждали, когда оно вернётся.       Дюрпл рассказал мне всё. В голове сохранялась частица сомнения, пока я не увидел это создание своими глазами. Что–то на грани невозможного, но к таким невозможностям стоило привыкнуть с самого появления той тени: вечером чьей-то шутки, а на следующий день – предвестника расправы над всеми нами, не щадящей ни тех, кто невиновен, ни тех, кто заслужил. Таннер не имел и не имеет никакого понятия, но про него стоит забыть: шериф теперь ходячий труп, сбредившая оболочка себя, отказавшаяся бороться. Борьба – это всё, что нам осталось.       Из дневников инженера Дюрпл сообразил, что на свои вылазки бывший Джевин уделяет максимально полтора часа на вылазки, а затем возвращается к заряднику. Опять же, из дневника, нам известно, что он может работать два часа, точнее… это предположение создателя, переданное Дюрплом. Когда оно вернётся и обнаружит, что больше не может заряжаться, то, наверняка, взбесится и побежит убивать всех причастных – кого попало; не сказать, чтобы нас осталось много… Поэтому мы здесь. Мы должны задержать его до окончательного сдыхания всех аккумуляторов или, без преувеличения, влезть в мозги и превратить их в кашу, не способную делать вообще ничего. Так будет даже лучше.       Мои внутренние часы никогда меня не подводили – пришлось подождать ещё примерно сорок минут, чтобы в лесу раздался хруст упавших ветвей, появилась уродская тень кажущегося непобедимым существа. Двигалась она со спины, в нашу сторону, поэтому пришлось ползком переместиться чуть дальше, съехать в небольшой овраг, чтобы остаться незамеченными. Земля вздрагивала каждый раз, когда существо опускало подошвы: Гарнольд был куда новее, куда тяжелее, чем бот, даже если не учитывать, что вместо электронной начинки в корпусе сидел полутруп. О том, что внутри кто-то находился, говорил вырез для рта, теперь имевший торчащие зубы и экран, разбитый в чьих-нибудь безуспешных попытках защититься от безумного творения, теперь глядевший вперёд одним постоянно дергающимся глазом. Я видел достаточно дерьма в своей жизни. Но это ни с чем не идет в сравнение. Оно – подтверждение того, что мы не имеем никакого права вмешиваться в чёткие и отлаженные принципы смерти – должно быть мертво.       Гарнольд отодвинул дверь калитки, совсем не удивленный тому, что сигнализация не заорала, и спокойно пошёл к дому; внутри меня что-то проснулось, шепнуло: “Пора!” – я, махнув рукой, пополз, собирая капли дождя и грязную землю рубашкой, а Дюрпл, увидев мой сигнал, сейчас же последовал моему примеру. Когда забор приблизился, а существо скрылось в тени прохода, лежачее положение тут же перешло в стоячее, и полусогнутые ноги покрались мимо металлических прутьев. Сердце, несмотря на курсирующий по телу опий, стучало чуть быстрее, чем обычно, но далеко не от страха, а от ожидания, готовясь, разгоняясь перед боем. Я схватился за дверцу и потянул её на себя, пропуская Дюрпла вперёд, а затем, бесшумно ступая по траве, последовал к квадратному строению.       Внутри совсем ничего не изменилось с прошлого визита, состоявшегося несколькими часами ранее: неподвижное обезображенное тело Клюкра, спрятанное под металлом его же творения, покрытый осколками пол и кровяка, замызгавшая стены; да уж, ребяткам здесь пришлось весело. Мы продвигались дальше, вглубь дома, к широкой, квадратной двери мастерской – она была открытой, а в центре комнаты высилась громадина, с непробиваемым идиотизмом рассматривая стену, к которой крепились два зарядных блока. Его разлагающийся мозг не понимал, что произошло, а электронный больше не действовал.       Всегда ходящий со мной ножик, щёлкнувший и выстреливший лезвием из рукоятки, был тут абсолютно бесполезен. Нужно найти что-то подходящее, имеющее хоть какой–нибудь эффект на металлическом теле. Как та труба, которая лежит у его ног…       Вдруг машина повернулась к проходу и уверенно, хоть и немного шатаясь, пошла в его сторону – в нашу сторону. Больше времени на раздумья не оставалось, пришла пора переходить к действиям: жестами я показал Дюрплу отойти вглубь коридора, а сам, дождавшись, пока огромная башка покажется в проёме, влепил по ней с такой силой, что кулак, ни разу не касавшийся металла последние несколько лет, почти онемел.       Кажется, на существо это никак не повлияло: оно сделало два шага назад, но, скорее, от удивления – оболочкой ведь боль не почувствуешь. Но этой секундной заминки хватило: Дюрпл всем весом своего тела навалился на Гарнольда, а я, проскользнув мимо него, пинком поднял с пола трубу, тут же обрушившуюся на позолоченный краской затылок, под моё удовлетворение оставляя на нём вмятину. Робот, как маленький ребёнок, отвлекшийся на громкий звук, развернулся и посмотрел на меня, бегая по всему моему телу бешеным взглядом, и сейчас же кинулся вперёд, чего я и ожидал, падая на спину – полый кусок железа полетел в единственную живую часть на созданном вручную теле, вонзаясь в плоть с характерным звуком.       То, что однажды было Джевином, издало низкий гортанный вой, лишившись глаза, и – в чём я точно уверял себя – части отказывающегося умирать мозга, а я только и ждал того, что вот сейчас оно точно завалится, в очередной раз ознаменовав победу Давида над Голиафом, но хуй там плавал. Ответный удар полетел в меня, и, если бы не Дюрпл, пнувший врага под колено, тяжёлый кулак бы превратил мою голову в кашу, несмотря на оттолкнувшуюся в другую сторону здоровую руку. Вся комната загрохотала, как от землетрясения, а с полок дождём попадали всякие детали, вдруг давшие моим живым и здраво работающим мозгам прекрасную мысль.       “Дюрпл!” – позвал я, но единственный в этой комнате союзник только пытался подняться, закрывая рукой окровавленное, сморщившееся от боли лицо, не пережившее резкого разворота машины, вновь нависшей над фиолетовым телом. Придётся осуществить то, что я хочу, в полном одиночестве. Схватившись за перекладину шкафа рукой, я изо всех сил потянул его вправо, рыча от усилий и проклиная вторую руку за то, что она совсем не помогала мне. Стеллаж еле-еле поддавался, но стоило двум задним ножкам подняться над полом, как всё пошло по накатанной: по голове Гарнольда застучал стремительно летевший вниз хлам, заставив стальную башку повернуться, чтобы с удивлением заметить, как целых пять полок со скрипом и грохотом валятся прямиком на неё.       Давая Дюрплу вызволение от участи, наступившей бы через пару секунд, машина свалилась вниз лицом, заставляя кусок трубы войти ещё глубже в пустую глазницу, а выкрик, произведённый лёгкими, полными жидкости, показаться куда более жалобным и умоляющим. Я не почувствовал ничего. Ведь Венерия, наверняка, кричала ещё сильнее, когда он...       Сука, я убью тебя.       “Держи его, держи! Встань на него!” – закричал я Дюрплу, подскакивая к поверженному роботу и доставая тихо щёлкнувший нож, тут же воткнувшийся в швы на корпусе в попытках нашарить что–то, что можно открыть, сломать, вырвать, выпотрошить металлическую оболочку, как консервную банку с протухшим содержимым. Он был похож на улитку: твёрдый, непробиваемый снаружи, но мягкий и уязвимый любому касанию внутри. Что–то начало поддаваться, отходить, трещать…       И тут механические звуки разбавил живой, приглушённый, мягкий хруст. А потом в глазах замерцали звёзды.       Я уже валялся, а в моё лицо чувствовало себя так, будто в него впечатали из гидравлического пресса. Кажется, челюсть отказывалась двигаться, но то, что увидели глаза, заглушило любую боль: огромная рука, отправившая меня в полёт, висела в воздухе под таким неестественным углом, что первая пришедшая в собирающиеся воедино после поцелуя с ней мозги казалась правильной – существо вывернуло себе сустав, сломало руку, лишь бы мне навредить. Значит, я двигался в правильном направлении, значит, надо продолжать… Чёрт тебя дери, куда подевался нож!?       Дюрпл, удерживающий Гарнольда, успел среагировать двумя сомкнутыми предплечьями и защитил свою черепушку от переломления ценой здоровья лучевых костей, которые, однако, смогли выдержать, судя по его лицу. Машина, освободившаяся от нас, двинула по прижавшему шкафу второй рукой, отчего он разделился на две части, одна из которых отлетела в стену, чуть меня не убив – теперь оно освободилось и точно поняло, что мы тут совсем не в игры играем.       С трудом матюкаясь и вытирая запястьем бежавшую по лицу кровь, я выгнулся и вскочил с пола; мозги пытались соображать следующие действия, но долго им этим заниматься не пришлось: разъярённый робот кинулся в мою сторону, пролетев в нескольких десятках сантиметров, совсем не ожидая, что у меня, оказывается, есть возможность двигаться. Мне осталось только крутануться на левой ноге и, чуть оттолкнувшись правой, влепить свёрнутой ладонью по позолоченной голове, теперь уж точно летевшей в стену. Если бы пробитая насквозь башка сидевшего внутри работала нормально, то он бы уже давно издох – уродец просто отказывался умирать, несмотря ни на что, зато теперь его движения совсем не казались осмысленными, производимыми будто в попытках прогнать тучу комаров. Вот только мы с Дюрплом не были такого же размера, что и крошечные насекомые, а значит – и попасть по нам было в разы легче.       Если парой минут назад тяжёлые удары Гарнольда получалось нормально видеть и определять, то теперь он крутился как бешеная мельница из металла, размахивая кулаками весом с кирпич по всей комнате, втыкаясь во всё подряд. Не стоит и говорить, что единственное возможное тут занятие – уклоняться – получалось плохо, но радовало одно: так он изматывал не только нас, но и себя. Надо было протянуть ещё немного. Дюрпл, сжимая с обеих сторон оторванную, постепенно сгибающуюся перекладину шкафа, пытался орудовать ею, хоть как-то защищаясь и отбиваясь, а вот у меня поблизости ничего не нашлось. Хорошо, что наш противник попросту не мог сообразить, чтобы прикончить сначала одного, а затем – другого; мы словно играли с ним в догонялки, громя помещение, совсем для этого не предназначенное.       Я отскочил от очередного выпада, врезавшись рёбрами в стол и прохрипев, и сразу раздался металлический звон, подавая сигнал, что теперь на короткое время можно выдохнуть и подготовиться к следующему удару. За холодной спиной и шарнирными плечами совсем ничего не было видно, зато было слышно всё: стук арматуры о пальцы, скрежет, снимающий краску с ладоней, и вдруг внезапно что-то затрещало и захрустело, разлетелось об пол осколками и разнеслось чужим криком, а за этим два куска переломанного пополам железа полетели в ничего не чувствующую голову – оружие оказалось слишком непрактичным.       Я запрыгнул на спину Гарнольда и схватился мокрым от пота сгибом локтя за его шею, уводя от Дюрпла, пытаясь нащупать ладонью выпиравший из головы кусок трубы – полуробот начал брыкаться, трястись, размахивать конечностями, но моя рука никак не хотела его отпускать. Тяжёлая туша, рыча и воя, попятилась назад, надеясь вдавить меня в стену, теряя при этом так важное ей равновесие, что попросту не могло пройти мимо глаз: казалось, что оно вот-вот упадёт на заслуженный отдых, надо было просто совсем немного в этом помочь. “…О-ОГЫ! НО-ОХИ! – орудуя челюстями, закричал я, сверля взглядом фиолетового. – ПФВЕЙ ЕГО! Ш-ШХУКА!!”       Косой удар ботинка, который почувствовало даже моё трепыхающееся тело, заставил бронированную голень проскользить, а ноги – разъехаться, и через секунду Гарнольд уже летел на пол, бессмысленно хватая лапами воздух. Еле как выскочив из-под валившейся туши, я выкрутился, ухватился за выпирающую из экрана трубу и, всем весом завалившись назад, выдрал измазанный мозгами металл.       Очередной крик робота сотряс всю мастерскую, а из головы брызнуло что–то тёмное, вязкое, пахнущее, как помойка, простоявшая под летним зноем пару недель. Я обтёр руку о штанину, только сообразив, что после этого и одежда будет так же вонять, но в тот момент мне было всё равно. Тяжёло дыша, мы смотрели, как огромная махина, рыча, крючится на полу, прижимая руки к лицу и постепенно угасая. Нет, он не мог сдохнуть так легко. Это какой-то обман, какой-то трюк, пытающийся нас обхитрить.       Вооружившись всё тем же поразительно живучим инструментом, я подкрался к корчившемуся куску неизвестно чего и с силой вогнал трубу в то же место, высвобождая всё больше и больше жижи, с наслаждением слушая глухие выкрики боли. Он пытался схватить меня, но я отражал все выпады пинками, да и не сказать, что его движения вообще представляли из себя опасность. Я всё продолжал бить его, чувствуя себя сантехником, устраняющим засор, но, наверняка, даже если бы я и правда им был, никогда бы не почувствовал настолько ужасный запах. С каждым моим ударом Джевин внутри Гарнольда становился всё тише, всё слабее, пока совсем не перестал издавать звуки.       Я обернулся и выкинул трубу в стену, елозя рукавом о зудящий лоб. Мокрая рубашка приклеилась к спине, кисть оказалась полностью вымазанной в каким-то невообразимым образом созданной в мёртвом теле крови. Как он вообще мог жить? Разве он бы не сдох в первые секунды после своего оживления? Разве что только оно не “вернуло жизнь” в каждый из его органов по-отдельности, заставляя вновь выполнять остановленную работу...       Боль в челюсти уже прекрасно ощущалась, но больше всего хотелось курить, и этому желанию совершенно ничто не мешало.       На улице ждал дождь: тёплый, как предвестник чего-то невозможного, как нашей победы над лежавшей на полу машиной, а у стены, облокотившись плечом, ждал Дюрпл с таким видом, будто бы желая подвести итог последних нескольких минут. Я, бросив последний взгляд на Гарнольда, направился к выходу, но усталые ноги еле плелись; точнее, не плелись вообще, увязая в полу, как в болоте. Странно, что давление чувствовалось вокруг стопы, словно я и правда застрял в топях. Но что ещё более странно – давление усиливалось, и не постепенно, а разом, да так, что я, сам того не желая, вскрикнул. А затем свалился на пол.       В ту же секунду из воздуха надо мной появился Дюрпл, хватаясь за что–то тяжёлое и оттаскивая его по полу, пока я не обернулся и не увидел металлические пальцы, сомкнутые вокруг моей ноги. Он не умер. Я превратил его мозг в кашу, а он не умер.       Мой друг не успел сообразить вовремя, и очередной косой удар прилетел ему в живот, сложив пополам, пока я, заметив блеснувшее на полу лезвие ножа, пытался нашарить рукоятку, попутно отбиваясь от твердевшей хватки второй ногой. Гарнольд пытался подняться и встать, но левая часть его тела попросту отказывалась работать в отсутствии контроля правого полушария.       Я схватился за нож и, перегнувшись, ударил по целой стороне экрана, отчего она разлетелась на осколки, обнажив второй бешено дергающийся глаз, соседствующий с кровавой дырой слева, через момент превращённый лезвием в такую же дыру. И вдруг ногу пронзила настолько сильная боль, что даже порядком ослабевшая пародия на морфин уже не справлялась. Я почувствовал, будто там, где меня держала огромная рука, выросла новая кость, непривычно легко вращающаяся на суставе, если бы каждое движение, по ощущениям, не рвало плоть изнутри.       Я продолжал вкручивать остриё в лицо Джевина, а он, не довольствуясь переломом моей конечности, пытался в конец и полностью оторвать ступню. Лицо исказила улыбка: мне хотелось смеяться от того, что теперь мы были на одинаковых правах, в честном бою, с рабочей левой частью тела, но изо рта почему-то вырывались только крики, забирающие так необходимые силы. Кажется, поняв, что хуже мне уже не сделать, робот отпустил ногу, и я, виляя спиной, попытался отползти, только чтобы он пресёк все мои попытки, вдруг завалившись вперёд, прижав тяжёлой рукой к полу.       А потом был удар. Именно когда я был беззащитнее всего. Сам виноват, что оказался таким.       Что-то очень громко щёлкнуло, и в грудь будто впились стальные шипы, насквозь пронзая всё, что стучало, вздымалось и билось внутри. Стало очень трудно дышать, а каждый вдох разрывался в хрип, раскатывающийся в лёгких тысячью лезвиями. Я вяло вырвал нож из его глазницы, готовясь к очередному удару, что вот-вот добьёт меня, смотрел, как в замедленном времени, на опускающийся с высоты кулак… И, внезапно, заметил влетевшего всем телом в огромную механическую тушу Дюрпла с неестественно открытым, как показалось помутневшему зрению, ртом. А дальше на полу пошла возня, послышались сдавленные крики ослепшего Джевина, его попытки хоть как–то нанести удар, каждый из которых оканчивался валящимся с задетых полок хламом, и полное молчание фиолетового. Но я уже никак не мог взглянуть на них: бешено хватаемый воздух, вязкий, как смола, никак не стремился проходить внутрь, выполнять свою единственную задачу. Казалось, все неживые предметы ожили, побежали кто куда, и даже потолок играл со мной в гляделки, расплываясь кругами по твёрдому, похожему на металл покрытию.       Механические звуки утихли, но вопли Джевина, застрявшего внутри чужого тела не живым и не мёртвым, продолжались, приобретая удивлённые, испуганные ноты. Он видел только темноту, чувствовал только боль, а разрядившаяся батарея костюма не позволяла шевелиться. Впрочем, таким же оказался и я, не способный двигаться в темнеющей в глазах комнате.       Я не понял, как оказался у стены, ощущая затылком её твёрдость, щурясь на незнакомое, серьёзное лицо с двумя тонкими рожками сверху и слишком, почти до смеха, большими ушами по бокам. На самом деле я никогда и не знал его, да и никто его не знал. Кто такой вообще Дюрпл? В чём его убеждения? Чего он хочет? О чём думает? Я уже никогда не узнаю. Плохо. С виду хороший парень, спокойный, не теряющийся даже в таком кромешном пиздеце. Вот бы узнать его получше.       В голове звенело, во рту стоял тяжёлый, металлический привкус жажды. Я совсем не понимал, что он говорил мне, все слова мешались в кашу и превращались в бессвязную белиберду. Явные признаки внутреннего кровотечения – обидно признавать это, но мне уже ничем не помочь. Позорно. Медленно умереть, когда всё кончилось, за секунды до того, как противник был повержен. Жаль только, что эта победа не воскресит тех, кого коснулись огромные металлические руки. Бедного, ни в чём не повинного пострелёнка потеряли, Венерию не смог сохранить, себя угробил… Зато теперь хотя бы увижусь с той, что освещала мои дни, попрошу прощения наконец: за ту ночь, за то утро, вообще за всё. Наверное, увидев меня сейчас, она бы очень сильно рыдала. Рад, что она этого не видит.       Я закрыл глаза и попытался представить её, но из этого вышло мало чего хорошего. Вместо улыбки, зачастую натянутой, Венерия перед моими глазами имела на лице такие же дрожащие губы и заплаканные глаза, что и все недавние дни, и мне невероятно захотелось пригладить растрёпанные лозы, уложить их на место, утереть слёзы с лица… Но я уже не мог это сделать. Или всё-таки мог?       Рука потянулась к карману, выудив оттуда два флакона с иглами, содержимое которых моментально отправилось в ногу. Я подал Дюрплу дрожащую ладонь. Спасибо. Спасибо тебе, боец. Ты, Таннер, Грей, Венда и Орен, пожалуйста, проживите ещё немного, хотя бы для того, чтобы доказать, что мы все умерли не напрасно. Прости, что я уже не могу тебе это сказать, но ты, наверное, понимаешь и без слов.              

***

             Слишком тихо.       Слишком тихо даже для дома, где все спят. Звук моих опустившихся на пол подошв разошёлся в этой тишине, как взрыв, а сердце, восприняв его как сигнал к действию, бешено застучало. Капюшон, скинутый с головы, разбросал капли по подоконнику, и, если бы это был мой дом, я бы наверняка потянулся за тряпкой, чтобы всё вытереть. Но сейчас меня волновало совсем другое.       Я медленно зашагал к проходу, ступая так, что поверхности касались сначала пальцы, и лишь затем – пятки: если тишина окутала меня, то я должен принять её правила, слиться с ней, чтобы не выпирать. Вновь эта бесполезная комната, созданная для пустой демонстрации несуществующих, ложных эмоций удовлетворения, желаний собственного комфорта; только замеченные картины на стенах – разноцветная мазня, созданная, скорее всего, самим Саймоном – тоже служили как немое напоминание, что я далеко не в своих знакомых четырёх стенах, ведь мои руки ни за что не потянулись бы сделать что-нибудь настолько броское и требующее настолько мало усилий, не говоря уже о том, чтобы выставить всем напоказ, а главное – смотреть самому, испытывая наслаждение. Сама обстановка, в которую я попал, вся эта яркость, заметная и в темноте, давила на меня. Она словно пыталась заставить радоваться, забрасывая шутками и весёлыми сценами, скрыть происходящий снаружи ужас и забыть про засохшую лужу крови за дверью, закрытой в нескольких шагах. Если бы я только был, как Редди, я бы разнёс здесь всё… Хотя нет, Редди такие мысли уж точно не посещали, это только я здесь такой одарённый.       Комната выгоняла меня, а я только и радовался этому, не желая в ней находиться, проходя в коридор, высматривая кого-то в темноте единственного проёма, ведущего к спальне. Вот только там совсем никого не было, а в узенькой щёлочке виднелся краешек матраса кровати с накинутой сверху помятой простынёй, вылезающей из-под одеяла. Всё прямо в таком же состоянии, как я и оставил – ничего совсем не изменилось, и, наверняка, Венда всё ещё спит, ничем не потревоженная. Вот только проблема… Как я вообще могу видеть кровать через щёлочку, если самой щёлочки там вообще не должно быть? Дверь-то я закрывал, чтобы не шуметь.       С одной стороны коридор кончался спальней, а с другой – прихожей, и лишь в этот момент, похожий на те, коих так мало пробежало с тех пор, как моя голова высунулась из-за угла, я словно заново изучил весь дом. А затем очень медленно, стараясь не произвести ни звука, повернулся в противоположном направлении.       Я любил зиму. Она цепляла меня так же, как и осень, своим ни с чем не сравнимым ощущением спокойствия, когда всё на улице засыпало, переставало быть жарким и иногда даже слепяще-ярким. А ещё очень приятно сидеть дома, в тепле и уюте, когда на улице метель, слизывающая с крыш залежавшийся снег, чтобы заменить его новым, белым и чистым. Когда всё успокаивается и можно выйти из дома, не боясь, что снесёт ветром, радуешься всей этой картине, совсем как ребёнок, хочется залезть в сугробы и провалиться в них с головой, а опасность заболеть совсем не кажется чем-то весомым. Иногда счастье вообще приносит простое любование тем, как рассветное или закатное солнце переливается на миллиардах сцепленных снежинок, отражаясь то оранжевым, то розовым цветами… Потом вдруг неожиданно приходит Венда, перемотанная со всех сторон одеждой, и обязательно начинает бросаться снежками, совсем не желая того попадая в лицо и за шиворот.       Однажды, после такой меткости с её стороны, я решил, что пора прекратить это терпеть и, дождавшись, пока она отвернётся, зарядил кошке туго прижатым с обеих сторон холодным белым шариком в спину, отчего Венда, как раз в тот момент ступив на оледеневшую тропинку, от неожиданности слишком резко развернулась, не уследила за движениями ног и свалилась в снежную кучу. Я взволнованно подбежал к ней, лишь чтобы увидеть обманщицу замершей полусидя, в полной готовности отправить в меня очередной снежок, что и произошло через секунду под её громкий, весёлый хохот.       Правая нога согнута в колене, левая тянется назад, глаза смотрят прямо, выискивая самое удачное место для атаки, одна из рук опущена, словно на низком старте – такой я запомнил её тогда.       Такой она предстала в паре шагов от меня и сейчас. Вот только вместо безобидного снежного комочка белая ладонь сжимала нож. С забавной, зелёной рукояткой.       Венда оглушительно заверещала и, обернув пальцами что-то, что раньше ассоциировалось только с кухней, вспорхнула в мою сторону, замахиваясь ударом прямиком в сжавшуюся от выдоха грудь. “С-СУК…!” – вырвалось у меня, пока руки безнадёжно пытались сложиться вместе спереди туловища, ладони раскрывались, как бабочки, пытаясь напугать хищника яркой расцветкой, которой серая шерсть никогда не обладала, а мысли бесконечно повторяли единственную фразу: “Я что, и правда мёртв?” – как вдруг нож взвизгнул, разрезая воздух, заставив все болевые окончания чуть ниже правого локтя зажечься так сильно, как только мог гореть костёр из тысячи спичек, когда в него вливают керосин, а организм, последовав их сигналу, выплюнул из раскрывшейся раны горсть тёмных, горячих капель, забрызгавших всего один десяток часов назад наложенный бинт и вновь окровавленную кофту, уже привыкшую быть в таком состоянии. Я схватился за распоротый рукав, чувствуя, как шерстинки на залитой бурым ладони тут же склеиваются, и, не в силах ничего сказать, рывками попятился назад, заплетаясь в собственных ногах.       Коридор кончился всего за три шага, и мою спину встретила полуоткрытая дверь, врезавшись в которую я окончательно потерял равновесие и упал. Вот и конец. Мысль о смерти от рук Венды посещала меня настолько часто, что я уже не воспринимал её как что-то стоящее размышлений, но вот я здесь, с открытым ртом, скрючившись, тяну дрожащую руку вверх, закрываясь от поднятого над головой ножа. “Не надо…” – выдавил я шёпотом, скорее, не как просьбу, а как прощание с ней. “Я не хочу умирать! Пожалуйста! Венда…!” – дополнили слова сами себя, обретая силу, чувствуя, что после первой фразы вожделеющее лезвие так и не соприкоснулось с телом.       – Грей…? – испуганно разлетелось по дому сорванное мяуканье.       Нож стукнулся о пол рядом с моей ногой, а сердце, не веря, что я всё ещё жив, сбросило свой бешеный темп, отдавшись тянущей болью в груди. Я опустил руки, и просто уставился на неё, возвышающуюся надо мной, на прижатые ко рту ладони, на быстро вздымающуюся грудь, на виляющий из стороны в сторону хвост, на сжатые почти до точек зрачки.       – Греюшка… что я с тобой… Будь здесь, пожалуйста!       Она скрылась в глубине дома, очень громко шаря внутри большой настенной аптечки у зеркала ванной комнаты в поисках порядочно израсходованной повязки. А я чувствовал, как кровь струится под тканью и впитывается в шерсть, липнущую к одежде. Локоть сам по себе прижался к телу, словно ища поддержки, и обе ноги притянулись к нему, заключая в объятия. Я отполз в угол комнаты, свернувшись и загородившись от незнакомого окружающего мира; разум твердил мне подняться, вскочить и убежать, но у меня словно совсем не было сил сделать и малейшее движение: тело будто бы замерло, ожидая, что будет сейчас. Голова не верила глазам, руки не верили голове, считая, что впечатались в нож сами, а я сам, в цельности и полноте, не верил ничему. Это произошло, это всё-таки произошло… А если бы нож пролетел в нескольких сантиметрах ниже или левее, что тогда?       Я сам в этом виноват? Как же сильно она испугалась, не найдя меня… Да. Да, это всё моя вина. Что потянуло меня? Зачем я пошёл? Я что, не мог предугадать, что напуганная кошка способна на всё? Какой идиот. А если бы с ней что-нибудь произошло? Так и произошло ведь…        Меня погладили по голове, и я, вздрогнув, будто бы проснулся и посмотрел вперёд. Венда сидела прямо передо мной и, судорожно сжимая тонкий рулончик бинта, тянулась к раненой руке – её глаза, совершенно сухие и широко раскрытые, прожигали насквозь. Как забитое, запуганное существо, я отстранился от неё, как от огня: её пальцы казались тонкими острыми отростками, ладони – огромными лапами, а лицо – оскаленной мордой пробравшегося в дом зверя, что видел единственную цель своей жизни в разрывании на клочья серого-неизвестно-чего.       Она с силой схватила меня за правое плечо и притянула его к себе, отлепляя от ноги локоть, вновь разразившийся жгучей болью, а затем закатала мой рукав, стараясь не касаться раны. Я попытался вырваться, но Венда замотала головой, не отводя взгляда от обнажённой, слипшейся шерсти, при этом не говоря ни слова. Белая повязка, сейчас же ставшая алой, коснулась руки, и, как только это произошло, во рту от боли сжались зубы, пытаясь сдержать вырвавшиеся из глотки стенания. “Тише… тише…” – прошептала она, успокаивая, наверное, далеко не меня, а я следил за её манипуляциями так, словно в воздухе закручивался не стремительно стягивающийся бинт, а пила, всё ближе и ближе прорезавшаяся к кости. Уши Венды совсем не двигались, хвост мёртво лежал на полу, и даже веки не моргали. Иногда я следил за тем, как Бот выполнял любую порученную ему работу: жёстко, холодно, быстро, с такой же невозмутимостью, когда тянулся, чтобы выполнить последний приказ, с такой же невозмутимостью, как и та, в чьей руке несколько минут назад сидел нож.       Теперь я понял в последний раз, абсолютно точно, сквозь все сомнения, попытки убедить самого себя, сквозь миллионы брошенных в кипяток отговорок. Это была не она. Да. Это ведь так просто. Это всё объясняет...       И вдруг в голове пролетело единственное слово и отпечаталось там, как след на мокрой глине, как лезвие топора на грубой коре столетнего дерева. “Дата”. Что это вообще значит? Почему оно прицепилось? Кто это сказал? Это был я сам? Дата… Когда я последний раз видел даты? В мастерской Клюкра. Он записывал отчёты, на которых создавал… Когда он создал ужасное, невозможное переплетение плоти и металла? Двадцатого числа, днём… нет-нет, почти вечером, так…? Хотя, тогда даже ещё Гарнольд работал сам по себе. Двадцать первого? Хорошо…       А когда исчезла Венерия?       Казалось, что дни сливались в один. Какое, например, сегодня число? На будильнике было написано, что двадцать четвёртое. Вчера – двадцать третье, позавчера – двадцать второе, два дня назад – как раз двадцать первое. И тогда она и исчезла, утром. Тогда ещё Венда впала в истерику, наговорила много всего…       Нет.       – Ты… – прошипел я горлом, которое высохло ещё сильнее, чем пустыня. – Ты её убила.       Кошка полностью замерла, что показалось ещё более страшным, чем громкие выкрики и резкие движения, обычно происходившие с ней в минуты волнения. Она подняла голову и посмотрела мне в лицо блеснувшей на миг улыбкой.       – А можно я спрошу тебя кое о чём, Грей…? – проговорила она, выдалбливая каждое слово. – Какой цвет глаз тебе больше всего нравится? Только честно.       Я оторопел, переваривая её фразу. А затем, спотыкаясь, ответил то, что лежало в разуме всю жизнь:       – Зе… лён-ный…       – А почему не голубой? Почему не карий? Тебе что… даже мои глаза, настолько необычные, не нравятся?       Венда, уже не стесняясь, улыбалась во весь рот, совсем как та девушка с рисунка Джевина, вдруг всплывшего в памяти, и её острые зубы отражали каждую крупицу света, проникавшую в коридор. Я потерял в голове все очертания пушистого чёрно-белого силуэта передо мной, различая только эту безумную улыбку, как случайно оставленный художником мазок краски совсем другого цвета на однотонном полотне.       – А я ведь говорила тебе… – продолжила она спокойным, тихим голосом. – Видишь, Грей. Я всё-ё-ё сделала правильно. Никто. Не. Может. Забрать тебя у меня, котёнок. Именно сейчас. Именно тогда, когда ты мне так сильно нужен… Как же я устала от того, что все меня постоянно предают. – её хвост вильнул и потянулся к моей ноге. – Прости, Грей… Я должна быть уверена в том, что ты этого не сделаешь. Будь со мной. Пожалуйста… Ты ведь любишь меня?       Я открыл рот, но ничего не ответил. Я не знал, что вообще сейчас можно было ответить.       – Грей, не трясись, пожалуйста, мне неудобно… – кошка просунула кончик бинта под намотанную повторно повязку, повернулась ко мне и обняла, обдавая тяжёлым металлическим запахом, который я всегда представлял в голове, когда видел ржавчину. – Я опять поранила тебя. Пожалуйста, прости… Больше такого не повторится. Я обещаю тебе… Ты так сильно меня напугал. Я подумала, что пришёл кто–то чужой… Тоже пообещай мне, что никуда не уйдёшь.       “Пусть она уйдёт! Пусть она уйдёт!” – трепетали мышцы там, где кожа чувствовала теплоту рук Венды. И Джевин уже не существовал, и позорно мёртвый Таннер, и Бруд, и Саймон, и Пинки, и Скай, и Венерия, и все те, кто отодвинул наш закономерный исход… Были только я, нож с моей кровью на лезвии и убийца, нежно прижимавшая меня к себе.       – Грей, ну скажи хоть что-нибудь! Не бойся ничего… Главное, что мы теперь точно вдвоём. Никто не навредит тебе, и я об этом позабочусь, как и ты всегда заботился обо мне. – она вдруг отпрянула. – Кстати, котик мой… А где ты был вообще!?       – У Танн-нера… – заикаясь, произнёс я одним словом, ожидая чего угодно.       Лицо Венды нахмурилось, но тут же вновь приобрело такую же пугающую ухмылку, только она показалась мне ещё шире.       – Ну наконец-то ты вернул язык на место! Я уже испугалась. А зачем тебе к нему ходить…? Хотя, какая уже разница! Ты ведь теперь здесь…       Она снова легла на меня, обволакивая левую, разогнувшуюся под её натиском ногу, и замурлыкала, судорожно виляя хвостом, пытавшимся залезть в глаза пушинками. Это существо вело себя слишком похоже на неё, так же обнимало, так же мирно лежало, и даже его дыхание совсем не отличалось. Но руки, прижавшиеся к моей спине, оказались измазаны в крови одного живого существа и одного мёртвого, вина в чём лежали на этих самых руках, когтях и пальцах.       – Венда, моя хорошая… – тихо позвал я её, отчего кошка вдруг встрепенулась и подняла голову. – Я очень сильно хочу пить… Пожалуйста…       – Конечно! – вскочила она, подбирая с пола нож. – Жди здесь! И смотри никуда больше не уходи. Всё-таки у меня есть на тебя планы… Мне понравилась та шутка Таннера – единственное, что мне понравилось от него за последние дни! Ты понимаешь, о чём я, так?       Чёрные ресницы чуть опустились, а улыбка из обнажённых зубов закрылась, прежде чем исчезнуть за углом, отчего стало только хуже. Сердце забилось быстрее, ещё больше усиливая тошноту в пустом желудке, учащая пульсацию разорванных сосудов в правой руке, но всё это ушло на второй план. Я схватился за косяк и, оттолкнувшись от стены, пулей рванул вперёд, пользуясь тем, что входная дверь оказалась так нехитро близко. Шаги прогрохотали по коридору, полностью заглушая звук журчавшей на кухне воды, а щелчок задвигающихся штырей замка стал громче, чем удивленный, срывающийся выкрик: “ГРЕЙ!?”       Слишком долго я тянулся к ручке. Слишком долго я тянул её. Когда я перекидывал ступню через порог, на кухне раздался звон кружки, разлетавшейся на мелкие кусочки, а затем в углу глаза мелькнуло белым. В захлопывающейся щели я заметил Венду, напуганную, поражённую, ошеломлённую, опустошённую – и это только часть того, что позволили мне рассмотреть несколько сантиметров. Я предал её. Нет… её я не предавал, её рядом со мной сейчас и не было.       С другой стороны двери стукнул глухой удар, и сразу заплакал тонкий воющий голос, сквозь секундную метаморфозу ставший истерическим обращением к моему имени, настолько болезненным, что скакавшая с каждым стуком сердца кровь застыла в жилах. Дождь полностью кончился, и навязчивый стук совсем не помешал мне услышать всё с невероятной чёткостью, поражая последнее, что только можно было поразить во мне.       Но я бежал. Я смог сохранить свою жизнь.       Почему же внутри груди всё готово было разорваться?              

***

      Твёрдое рукопожатие. Это всё. Я кивнул: “И тебе спасибо”. Он достал из кармана два шприца. Оба в ногу – моментально выдавил всё содержимое. А затем он взял нож и вытер его о штанину. Поднёс к горлу. Разрез. Побежала кровь. Противно.       Я стоял и смотрел, как он умирает. Мне было плохо. Руки болели, спина болела, голова болела. Недобиток в костюме страдал ещё сильнее. Но он больше не стонал – наверное, тоже умер. Я остался один. От этого не стало легче. Странно.       Три трупа в одном доме. Все их смерти я видел сам. Прошёл мимо Клюкра. Жертва своего энтузиазма. Мастер проводить эксперименты, когда этого не требуется. Почему он не прекратил всё, когда хотел? Посчитал, что слишком много работы уже проделано, чтобы бросить? Ёбаный бред. Мне его не понять. Не узнаю, о чём он думал. Плохо.       Вышел из дома. Тяжёлое чувство. Похожее было, когда красного на дереве увидел. Никто его даже не снял оттуда. Страх? Нет. Не могу разобраться. Я потерян. Не понимаю, что делать дальше. Стоит найти остальных. Помочь им. Не получится, пока что. Устал.       Я пошёл вперёд. Знал, куда иду, – к реке. Она успокаивает. Я думал, пока шёл. Отчего плохо? Наверное, от привязанности. Были знакомые. Помогал им иногда. Помогали и мне, даже если не просил. Иногда было приятно. Теперь никто не поможет. Я здесь один. Трудно.       Я сел на берегу. Песок холодный. Вода журчит, мне нравится. Я люблю слушать, не люблю разговаривать. Может, поэтому так плохо и общаюсь. Всё равно здесь не с кем. Спокойно и тихо. Никто не кричит и не стонет. Ещё четверо живы. Навскидку. Им придётся меня принять. Позже.       Всё-таки, теперь всё должно быть нормально. Мы распределим еду. Как-нибудь проживём. Надо проверить, растут ли грибы. Очень маловероятно, учитывая эти сюрпризы. Всё равно. Займусь.       На горизонте что-то забрезжило. Солнце? Рассвет? Нет. Мне это просто кажется. Именно так. Кажется.