Set me free

Я сидела на полу, скрестив ноги, а холод от паркета медленно просачивался сквозь тонкую ткань пижамы, напоминая о том первом, пронизывающем до костей холоде из моего сна. Снег. Пропасть. И он. Все это лежало теперь тяжелым свинцом на дне памяти, и каждое воспоминание заставляло сердце сжиматься болезненным спазмом. Книга лежала передо мной, как обвинение. Темно-красная кожа переплета казалась липкой, будто покрытой невидимой плёнкой. Я боялась до неё дотронуться, но не могла отвести взгляд. Этот символ — переплетенные, будто сломанные крылья, — казалось, пульсировал в такт моему учащенному сердцебиению. А поверх — этот неровный, дрожащий черный крест. Он не внушал спокойствия, нет. Он выглядел как крик, как последняя попытка что-то запретить, перечеркнуть, запереть. — Откуда она? — голос Одри прозвучал приглушенно, будто из-за толстого стекла. Я покачала головой, чувствуя, как волосы скользят по щекам. Сухие, безжизненные. Как и я. — Не знаю. Её не было. Вчера. Я уверена. Я помнила каждый момент вчерашнего вечера, каждое движение, когда мы с Одри, словно две одержимые, окропляли святой водой каждый угол. Я бы заметила эту книгу. Она бы не смогла остаться незамеченной. Она была... слишком значимой. Слишком чужеродной. Одри присела рядом, и её теплое плечо коснулось моего. Обычно это успокаивало. Сейчас я чуть не вздрогнула. Её присутствие, эта физическая реальность, вдруг показалась хрупкой декорацией, наброшенной на что-то древнее и ужасное. — Может, ты взяла её в церкви, в суматохе? — её настойчивость была попыткой втиснуть необъяснимое в узкие рамки логики. Я сама так часто делала. До этого кошмара. — Нет, — мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — Там не было книг. Только крестик. Я протянула руку, и кончики пальцев, холодные и дрожащие, едва коснулись обложки. Тот же ледяной укол, что и вчера. Не физический холод, а какой-то иной, проникающий прямо в кость, в душу. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух обжигает легкие, и с силой приподняла обложку. Страницы со звуком, похожим на хруст старых костей, неохотно разошлись. Пыль, пахнущая временем, горечью полыни и чем-то сладковато-тленным, ударила в нос. Я чуть не закашлялась. Текст был похож на латынь, которую я видела в учебниках, но слова изгибались странно, будто писались в судорогах, а некоторые буквы были увенчаны странными значками, похожими на когти или шипы. И повсюду — пометки. Не чернила, а что-то бурое, темное. Они покрывали поля, вползали между строк, сползали вниз страницы, как струйки засохшей крови. Почему я подумала о крови? Потому что почувствовала тот же металлический привкус страха на языке. — Боже правый, — прошептала Одри, вглядываясь. — Это... это кто-то писал в состоянии ужаса. Она была права. Буквы кривились, обрывались, налезали друг на друга. Это был не почерк, это была летопись паники. Я провела пальцем по одной из строчек основного текста, и в висках застучало. Одри замерла. Я видела, как в её глазах борются страх и жадное любопытство учёного, столкнувшегося с необъяснимым. — Стой, — она резко встала. — Лэйн, мы не знаем, что это за книга. Мы не знаем, кто её оставил. Это может быть... ловушка. — А что, если это ключ? — мой голос сорвался. В нем звучала отчаянная надежда, которую я сама боялась признать. — Что, если это не он пришёл ко мне, а я... каким-то образом... прикоснулась к этому миру? И теперь мне дают шанс его понять? И тут я увидела её. В углу комнаты, у самого плинтуса. Тень. Не просто пятно отсутствия света, а нечто более плотное. Она не двигалась. Она просто была. И ждала. Я медленно подняла глаза на Одри. Она смотрела на меня, и её лицо было бледным, но решительным. — Ладно, — тихо сказала она. — Ладно. Но мы делаем это с умом. Мы ищем информацию. Мы не играем в героев. Она была права. Мы были двумя студентками, заложницами ситуации, которую не понимали. Но у нас теперь была карта. Ужасающая, написанная кровью и безумием, но карта.

***

Тишина после бури обманчива. Она не приносит покоя, она лишь приглушает шум, чтобы малейший шепот казался взрывом. Несколько дней относительного затишья, во время которых мы пытались найти хоть какую-то информацию, были именно такими — натянутой, хрупкой плёнкой, под которой клокотал ужас. Освящение квартиры, крестик, тёплое одеяло Одри с дурацкими единорогами — всё это было пластырем на гниющей ране. И рана начинала проступать. Первым треснул звук. Мы пили утренний кофе. Одри что-то рассказывала о паре, о каком-то смешном случае. Её голос был ровным, живым, единственным якорем в этом море серости. И вдруг... он на мгновение исказился. Растянулся, словно плёнка в магнитофоне, превратившись в низкий, металлический гул. «...и он та-а-а-ак смо-о-отрел...» Я вздрогнула, кофе расплескался на стол. — Что такое? — Одри нахмурилась, её губы двигались нормально. — Ничего, — выдавила я, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Показалось. Показалось. Это стало моей новой мантрой. Показалось, что тень в коридоре шевельнулась, когда я проходила. Показалось, что на отражении в окне автобуса на секунду наложилось другое лицо — бледное, с пустыми глазницами. Мое лицо из того зеркала в кошмаре. Я начала следить за Одри. Пристально, с преувеличенной внимательностью. Я искала сбои. Малейшие признаки того, что она — не она. Её улыбка... всегда ли уголки губ поднимались именно так? А эти брови... они всегда были такими тёмными? Я ловила себя на том, что часами могу разглядывать её, пока в висках не начинало стучать, а в груди не поселялся холодный камень страха. Однажды вечером она принесла мне чай. — Пей, ты вся измотана, — сказала она, и голос её звучал так заботливо, так по-матерински. Но когда она протянула кружку, её пальцы на секунду показались мне слишком длинными. Суставы выпирали неестественно, будто под кожей шевелилось что-то чужое. Я отшатнулась, чай хлюпнул на пол. — Лэйн! — в её глазах вспыхнуло неподдельное беспокойство. Обида. Боль. И тут же — мысль, острая и ядовитая: а что, если это часть спектакля? Что, если настоящая Одри уже там, в той тьме, а эта — лишь кукла, набитая соломой и чужими воспоминаниями, чтобы я не сопротивлялась? — Прости, — прошептала я, закусывая губу до крови. — Я нечаянно. Боль от укуса была реальной. Горьковатый вкус крови на языке был реальным. Но я помнила, как в том цикле снов боль от пореза осколком тоже была яркой и ослепляющей. Боль ничего не доказывала. Боль была их сообщницей. Книга... а была ли книга? Я рылась в сумке Одри, когда она была в ванной. Ничего. Никакого кожаного переплёта, никаких таинственных символов. Только конспекты, ключи, пачка салфеток. Сердце упало. Значит, и это был сон? Или Одри её спрятала? Зачем? — Ты искала что-то? — её голос прозвучал у меня за спиной. Я взвизгнула, обернувшись. Она стояла в дверях, вытирая волосы полотенцем. Её лицо было чистым, открытым. Слишком открытым. Слишком идеальным. — Нет... просто... хотела жвачку, — соврала я, чувствуя, как горит лицо. Она смотрела на меня долгим, изучающим взглядом. И в глубине её карих глаз, таких знакомых, таких родных, мне почудилось что-то холодное. Расчётливое. — Лэйн, — она сделала шаг вперёд. — Мне кажется, тебе нужна помощь. Настоящая, профессиональная. Не священник, а врач. Я нашла одну клинику... Клиника. Слово прозвучало как приговор. Как последняя, наглухо захлопывающаяся дверь. В ушах зазвенело. Комната поплыла. Клиника. Белые стены, смирительные рубашки, уколы, которые превратят тебя в овощ. Где все твои крики о тенях и ангелах будут считаться бредом. Где ты окончательно потеряешь себя. А что, если это и есть их цель? Запереть меня там, где мои крики никто не услышит? Или... Боже... а что, если я УЖЕ там? Что, если эта комната, Одри, вся моя жизнь последние дни — это всего лишь сложная, проработанная галлюцинация, которую мне рисуют, пока моё настоящее тело пристёгнуто к кровати в палате с мягкими стенами? Паника, острая и слепая, сжала горло. Я отступала к стене, тыкаясь в неё спиной. — Нет, — выдохнула я. — Нет, Одри, только не это. — Но ты сама видишь, что с тобой происходит! — в её голосе прорвалось отчаяние. Или это была лишь искусная имитация? — Ты не спишь, ты не ешь, ты смотришь на меня как на монстра! — А кто ты? — сорвалось у меня. Шёпотом, полным ненависти и ужаса. — Докажи, что ты настоящая. Скажи... скажи, что было в тот день, когда мы встретились в первый раз? Она замерла. Её глаза бегали по моему лицу. — Мы... мы познакомились на паре по литературе. Ты пролила на мой конспект воду. — Враньё! — я крикнула, и голос мой сорвался в истерический визг. — Мы встретились в столовой! Ты заняла последний столик! Ты сказала... ты сказала... Я не могла вспомнить. Память, как предатель, выхватывала обрывки: и пролитую воду, и столовую, и ещё десяток разных версий. Всё смешалось в клубок лжи. — Видишь? — её голос дрогнул. Но я видела не дрожь, а триумф в её глазах. Мне почудилось, как уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку. — Ты не помнишь. Ты путаешься. Твоё сознание... оно разрушается, Лэйн. Она сделала ещё шаг, протянула руку. Её пальцы были тёплыми. Слишком тёплыми. Как у живого человека. — Пойдём со мной. Они помогут. Они. Кто они? Врачи? Или Тени? Я посмотрела на окно. За ним был вечерний город, огни, жизнь. Настоящая ли? Или это всего лишь декорация, нарисованная на стене моей палаты? Я отшатнулась от её руки, как от раскалённого железа. — Нет, — простонала я. — Я не пойду. Я проснусь. Сейчас. Сейчас проснусь. Я огляделась в поисках чего-то, что могло бы разорвать эту плёнку. Ножницы. Острые. Настоящие. Они лежали на столе. Одри увидела мой взгляд. Её лицо исказилось ужасом. — Лэйн, нет! Не делай этого! Но её крик лишь убедил меня. Это был последний барьер. Последний тест. Если это сон — я проснусь. Если это реальность... что ж, тогда мне уже всё равно. Я рванулась к столу. Одри попыталась схватить меня, но я вырвалась, её ноготь оставил длинную красную полосу на моей руке. Боль. Снова боль. Я схватила ножницы. Холодная металлическая рукоять. Реальная. — Проснись! — закричала я сама себе, занося лезвие над запястьем. — ЛЭЙН! ОСТАНОВИСЬ! Голос Одри взорвался где-то совсем рядом. Но я уже не видела её. Я видела только блеск стали. Свой единственный шанс на спасение. На пробуждение. Лезвие вошло в кожу. Глубокая, жгучая боль. Алая кровь хлынула на пол, на её розовое одеяло, на единорогов, которые должны были отгонять злых духов. Я ждала. Ждала, что мир рассыплется, как карточный домик. Ждала, что открою глаза в своей настоящей кровати. Но ничего не изменилось. Я стояла на коленях на тёплом паркете своей квартиры. Кровь капала на пол с отчётливым, реальным звуком. «Кап. Кап. Кап». А передо мной стояла Одри. Настоящая, живая. Её лицо было залито слезами, в глазах — неподдельный, животный ужас. И понимание. Она смотрела на меня не как на жертву кошмаров. Она смотрела на меня как на безумную. И в этот момент я поняла страшную правду. Возможно, никаких ангелов и теней не существует. Возможно это лишь порождения моего разлаженного сознания. Агрессия и желание защиты, воплощённые в кошмарах. Но это не делало их менее реальными для меня. Я отпустила ножницы. Они с грохотом упали на пол. Я смотрела на свою окровавленную руку, на лицо подруги, искажённое горем, и тихо, беззвучно плакала. Потому что граница между сном и явью стёрлась окончательно. И теперь я не знала, что страшнее: быть запертой в кошмаре с демонами. Или быть запертой в кошмаре собственного безумия, где единственный монстр — это ты сама.