музыка — мой кошмар.

Билл снова забрал у Густава телефон, уставился в чат. Пальцы были холодными, как у героя боевика после зимнего побега из тюрьмы. — Всё. Она не ответит, — выдохнул он. — Это был конец. Я вай-фай. Я утопленник с эмодзи. Я… всё. — Тссс, — прошипел Том, резко выпрямившись. — СМОТРИ. Георг резко обернулся. Густав замер с кружкой в воздухе. — Где? — Там. — СЕРЬЁЗНО?! — …Печатает… Билл уставился. Молча. Плечи вверх. Вся жизнь остановилась. — Не дыши, — прошептал Георг. — Она почувствует. Том опустился на колени. — Господи, если ты слышишь меня, я обещаю: я перестану говорить “баба” и начну говорить “женщина”. Только пусть она не напишет “лол”. Густав медленно положил кружку. Сел. Руки сложил как в храме. — Если там будет “спасибо, мило”, я увольняюсь из этой жизни. Печатает… — Что она пишет? — прошептал Билл. — Мы не знаем! Она печатает! Это может быть ВСЁ, — Том нервно откусил ноготь, потом с ужасом посмотрел на него. — Я не грызу ногти! Что происходит?! Печатает… Пауза. Исчезло. — ОНА УДАЛИЛА?! — взвыл Георг. — Она перечитывает! Она не уверена! Она в муках! — крикнул Том. — Она, может, просто закрыла экран! — заорал Билл. — Не сглазьте! Вы как три чака из ада! Печатает… Все застыли. Кто-то всхлипнул. Это был Том. — Я чувствую, как у меня седой волос появляется. Я стану дедушкой, пока она поставит точку. Печатает… Исчезло. — НЕТ! — Я НЕ СПРАВЛЮСЬ! — Густав вскочил. — Я НЕ ПЕРЕЖИВУ ВТОРОЙ РАЗ! Печатает… исчезло печатает исчезло печатает — Это флирт! Это пытка! — завопил Георг. — Она как кошка, которая подошла — ушла — подошла — ушла — лапкой задела — ушла. — Она... пишет три слова и стирает. Пишет другое и опять стирает, — сказал Билл, как зомбированный. — Она думает. — Это уже серьёзно. — прошептал Том. — Если бы ей было всё равно, она бы поставила “ахах, прикол”. А она… ДУМАЕТ. — Пишет… — прошептал Георг. — — Пишет… — Пишет… — ОТПРАВИЛА! Все трое взвыли, схватили телефоны, ноут, что угодно, чтобы увидеть. Билл не дышал. Глаза вылезли из орбит. Он нажал на экран. Чтение. Пауза. — Ну…? — Ну? — Быстро! Я сдохну ща! Он молчал. А потом — прочитал вслух: "Ты, конечно, не вай-фай. Но ты был рядом в момент, когда всё гудело и зависало. И я не знаю, как ты это сделал, но вчерашний кофе был вкуснее, потому что ты его варил. А плед — тёплее. И даже мой сон — спокойнее. Не уверена, что это любовь, но это точно не просто “как ты”. И я не хочу, чтобы это был просто сбой в системе. Если ты ещё умеешь делать омлет — приходи в субботу." Билл долго молчал, держа экран в руках, будто боялся дышать. Том вскинулся. — …ну охренеть теперь. — Я... я реально чувствую, как что-то у меня… типа… где-то в груди… — Георг прикрыл глаза. — Это что, доброта?! — Ребята, — сказал Густав, — я... Он повернулся к Тому. — Ты обещал. Том вздохнул. Медленно, как будто с него снимали старую кожу. Он кивнул. Поднялся. Расправил плечи. Смотрел в никуда. — Всё. — Больше никаких “баба”. — Только “женщина”. — И с уважением. *** Билл стоял у зеркала. Потел. Молча. Рубашка не застёгивалась. Глаза стеклянные. Дыхание — как у дракона-астматика. — Я не могу. — Я. Не. Могу. — Ага, — сказал Том, доставая из рюкзака какой-то гель. — Поэтому я принёс тебе укладку для “влюблённого, но не навязчивого”. Стой. Сейчас волосы будут говорить: “Я не спал, потому что думал о ней, но всё ещё секси”. — Нет! Не трогай мои волосы! — Поздно. Всё, ты доверился — теперь терпи. — Надень вот эту, — Георг швырнул ему чёрную рубашку с цветами. — Это как бы: “я неформальный, но я с цветами”. — Я похож в ней на телеведущего из ток-шоу “Развод и треск”. — Зато запомнится! — Георг в восторге. — А вот ещё галстук. Он… в виде лисы. — УЙДИТЕ ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ. — Нельзя. У тебя свидание, — Густав стоял с серьёзным лицом и держал в руках один (!) стебель укропа. — Это ей. Вместо цветов. — ЧТО?! — Это символ. Свежести. Смелости. И… у нас больше ничего нет. Просто возьми. — Я сдохну, — прошептал Билл. — Я реально выйду к ней с укропом? — ДА! — орали они хором. — Потому что ты — нестандартный! Ты — загадка! — Ты — человек, который говорит: “Не розы. Укроп.” — Ты — гастрономический сюрприз! — Я передумал. — Ты уже намазанный. И в рубашке. Ты идёшь. Том взял его за плечи и повернул к зеркалу. Билл посмотрел на своё отражение. — Я выгляжу как... — Как гость свадьбы, куда его не звали, но он всё равно спел “Любэ” на тосте, — закончил Густав. — Я не пойду. — Она ждёт. — Она предложила. — Она написала тебе текст, от которого у меня заболели яйца. Билл закрыл глаза. — Я спрошу её: “может, сходим куда-нибудь?” — Ты спросишь: “Готова ли ты к путешествию, где главным направлением будет я”, — сказал Том, делая драматический жест рукой. — Скажи ей: “Я не знаю, как ты относишься к прогулкам, но… хочешь, мы потеряемся в городе? Без карты. Но с укропом.” — Убейте меня. — Потом. После признания. — А если она откажет? — Тогда ты съешь этот укроп. — Целиком. — Без соли. Билл посмотрел на них. На галстук. На укроп. На свою “романтическую” укладку. Вдохнул. Вышел. Том посмотрел в окно. — Он ушёл. — Он реально пошёл. Георг присел на подоконник. — Скажи честно. Мы перегнули? — Неа, — ответил Густав. — — Мы гении. Он закрыл за ними дверь. В квартире стало тихо. Ни оров, ни советов, ни укропа. Только он. И она — где-то недалеко. И шанс — почти здесь. Он прошёл в ванную, включил воду. Подставил руки. Умылся. Один раз. Второй. Смотрел в зеркало. — Всё, — сказал он себе. — Без вай-фая. Без ошибок. — Просто — пойти. Просто — быть. Он вытер лицо. Прошёл в спальню. Открыл шкаф. Чёрная рубашка. Брюки. Классика. Ткань чуть прохладная. Как раз то, что нужно. Застегнул пуговицы. Рукав — ровно до костяшек. Не в облипку, но с формой. Он взял фен. Стайлинг. Пальцы прошли по волосам привычно. Не спеша, но точно. Волосы легли как надо: растрёпано, нарочно небрежно, чуть диким вихрем — но каждая прядь на месте. Светлый блонд — как будто вспышка на фоне вечернего света. Корни потемнее — и от этого лицо чуть резче, глаза — глубже. Он поправил воротник. Проверил — всё на месте. Ничего лишнего. И в первый раз за много дней — зеркало не отпугнуло. Он себе почти понравился. Пауза. Глубокий вдох. — Просто скажи ей, — пробормотал он. — Просто скажи, что хочешь рядом быть. Без театра. И вышел. Он вернулся с видом, как будто уже успел сходить на бой без оружия. — Ты чего?! — Том вскакивает. — Ты собрался, уложился, выглядишь, как обложка немецкого глянца, и… пришёл обратно?! Билл сбросил пиджак на спинку стула. — Я не могу просто подойти. Это будет… не так. Слишком много. Слишком мало. Слишком… я. — О, не переживай, — сказал Георг. — Она уже влюблена в “слишком ты”. — Тебе нужен текст. Конкретика, — сказал Густав. — Напиши. Без фигни. Билл достал телефон. Подумал. Завис. Том подошёл, вытянул его из рук, как хирург с опытом по удалению “трусости из переписки”. — Отойди. Сейчас будет величие. — Том, только не пиши… — Я чувствую вдохновение! — Ты чувствуешь эго, а это не одно и то же! Но Том уже печатал, двигаясь по комнате как генерал по полю боя. — Б (написал Том): Я выгляжу сейчас так, как будто собираюсь украсть чьё-то сердце. Но, к счастью, я знаю, чьё. Я не настаиваю. Но я в рубашке. А когда я в рубашке — я опасен. В хорошем смысле. Максимум — десерт. Минимум — кофе и разговор. Среднее — лёгкая влюблённость с побочными эффектами. Если хочешь, мы можем всё отменить. Но я уже уложился. Так что хотя бы позволь мне блистать рядом. P. S. Я могу стоять у твоей двери, но выглядит это чересчур романтично. А я же скромный. Типа того. — Он повернулся к Биллу. — Готово. Отправил. — ЧТО?! — Ну извини, ты стоял и дышал, как человек, которого надо срочно спасать от себя самого. — Я… ты… ЭТО СЕРЬЁЗНО?! Георг заглянул в экран. Густав присвистнул. — Боже, “Максимум — десерт”… — Ты теперь не человек. Ты опция в меню ресторана чувств. Билл сел. Закрыл лицо руками. — Она точно передумает. Том сел рядом, положил руку на плечо. — Если передумает — мы просто переоденем тебя в что-то ещё круче и сделаем дубль два. — А пока жди. Потому что если она согласится — ты пойдёшь в этом. — И будешь блистать. Рядом. Как в смс. Том встал. — Всё. Всё. Всё. Мы обречены. — Отправлено, — пробормотал Билл. — Всё. Это финиш. Я просто отправил женщине, что я десерт. — МАКСИМУМ — ДЕСЕРТ! Он развернулся, ткнулся лбом в стену и встал так. Просто. Стоял. Лбом. В стену. И потихоньку кивал. — Он завис, — сказал Георг. — Он — баг в системе теперь по-настоящему. Густав подошёл ближе к телефону, который лежал на столе, как бомба с таймером. — Ничего… пока. Том нервно закусил палец. — А если она ответит: «пришли отчёт по десерту»?! — Или “ты с ума сошёл?” — Или, Господи, «а кто это?»! Билл от стены: — Я БУДУ ЖИТЬ В ЭТОЙ СТЕНЕ! — СДЕЛАЙТЕ В НЕЙ ДВЕРЦУ, Я БУДУ ВЫХОДИТЬ НА УЖИН! Том встал на колени. — Пожалуйста… пожалуйста… хоть бы она не ответила “ахах, прикол”. — Или “ну ты и странный”, — добавил Георг. — Это ж вообще конец. Густав, холодно и чётко: — Уровень страха: смайлик “🤣”. Все замолчали. ПЕЧАТАЕТ... — О, БОЖЕ, — взвизгнул Том, подскакивая как ужаленный. — Я НЕ ГОТОВ! — МНЕ НУЖНА ПОДУШКА ДЛЯ СТЫДА! Билл развернулся от стены и метался по комнате. — ПЕЧАТАЕТ?! — ЗАЧЕМ ОНА ПЕЧАТАЕТ?! — ЕСЛИ БЫ НЕ НРАВИЛОСЬ — ПРОСТО ПРОЧЛА БЫ И УМЕРЛА, КАК Я ХОТЕЛ! — Печатает. Исчезло. — ПЕЧАТАЕТ СНОВА! — ОНА СТИРАЕТ. — ОНА СРАЖАЕТСЯ С ЖЕЛАНИЕМ ПОСЛАТЬ ТЕБЯ! — Или… — Том замер, глаза расширились, — она формулирует ответ, который изменит твою жизнь. Георг соскользнул на пол. — Я не выдержу. Я реально не выдержу. — Если там будет “гыгы”, я переведу всё своё имущество собаке. — А у тебя есть собака? — БУДЕТ! — Печатает… — хрипло сказал Густав. — — Уже 47 секунд. Билл упал на диван. Смотрел в потолок. — Всё. Я превращаюсь в стул. Я буду мебелью. Не чувствующей. Без органов чувств. Только ткань и боль. ПЕЧАТАЕТ… ИСЧЕЗЛО. ПЕЧАТАЕТ. ИСЧЕЗЛО. ПЕЧАТАЕТ. …отправлено. Том вскрикнул. Георг всхлипнул. Билл натянул подушку на голову. — Всё. Она что-то написала. — Мы не готовы. — Мы… — Мы просто — не готовы! Экран мигнул. Билл не двинулся. Телефон всё ещё лежал на столе, будто был опасным животным, к которому лучше не приближаться. Том, конечно, не выдержал первым — выхватил его, наклонился, глаза прищурились, губы расползлись в предвкушении катастрофы или победы. Георг заглянул через плечо, Густав лениво потянулся, даже не подходя ближе — он знал, что через пять секунд все взорвутся. — Она ответила, — сказал Том с видом, будто прочитал древнее пророчество. — «Хорошо. Тогда блистай. В восемь». Наступила тишина. Очень плотная, почти осязаемая. Как в фильмах, когда кто-то случайно включает ядерную боеголовку и ждёт, взорвётся ли всё прямо сейчас. Билл молча поднял телефон, прочитал. Снова. Потом ещё раз. Он опустился на диван, уставился в одну точку. Секунду просто сидел, потом медленно развернулся, встал, подошёл к стене и прижался лбом к обоям. — Она сказала «блистай»… — выдохнул он. — Боже. Я… я не умею блистать. Я максимум — слегка отражаюсь. — Она не просто согласилась, — начал Георг, прохаживаясь по комнате с видом генерала. — Она… поставила точное время. Она дала конкретику. Она… назначила тебе свидание. Том просто сполз на пол. Сел, расставив ноги в стороны, как человек, которому вселенная резко подбросила смысл жизни. — Это… это настоящая женщина, — дрожащим голосом сказал он. — Всё. Я сдержу обещание. Никаких «баба». Никогда. Только «женщина». И только в падежах уважения. Густав, не отрывая взгляда от экрана, кивнул. — Она могла не отвечать. Могла сказать «хаха». Могла проигнорировать. Он повернулся к Биллу. — Но она написала: «блистай». Значит — верит. Билл стоял, уткнувшись лбом в стену. — Это… это надо как-то оправдать. — Это надо… реально… блистать. — Да! — вскинулся Том. — Надень рубашку! Подними воротник! Выложи укладку, как в 2016! И скажи ей не «привет», а — «держись». Потому что я пришёл.* — Я… я сейчас скажу какую-нибудь глупость, — пробормотал Билл, оборачиваясь. — Я скажу что-нибудь вроде: «Я как хлеб: свежий, но переживал весь день»… Трое замерли. А потом, синхронно, как по команде, разразились таким воплем, что подушки на диване едва не взлетели. Георг захохотал и рухнул на пол. Том хлопал себя по коленям, утирая слёзы. Густав шипел: — Не говори это. Просто умоляю. Не. Говори. Это. Билл уже смеялся вместе с ними, нервно, вымученно, но наконец — легко. — Ладно, — сказал он. — Я пошёл. Буду блистать. Без хлеба. — Блистай, — сказал Том, торжественно, будто благословлял. — Но если она попросит багов — ты знаешь, что делать. Он стоял у её двери за две минуты до восьми. Конечно, заранее. Улыбаться не получалось, дыхание выходило как-то неровно, будто лёгкие пытались тоже подготовиться к свиданию. Он проверил, как сидит ворот рубашки, как лежат волосы — небрежно, но идеально. Свет от лампы отражался в стекле подъездной двери, и он на мгновение увидел своё лицо: не мальчик и не герой — просто он, в лучшем виде, на который был способен. Он нажал на звонок. Дверь открылась почти сразу. Вианель стояла в проёме, в чём-то простом — мягкий верх, юбка, собранные волосы, лёгкий блеск на губах. Никаких театров. Только она. Спокойная. Чуть удивлённая. Готовая к встрече, но не к торжеству. Билл встретился с её взглядом. Вдохнул. Открыл рот. И сказал: — Я… надеюсь, что ты любишь людей, которые неловко молчат, потому что я вот… сразу. Пауза. Он сглотнул. — …в смысле, не сразу. Я вообще шёл и думал, как это сказать красиво, но потом ты открыла дверь, и у меня как будто из головы всё эвакуировали. Даже вежливость. Она не ответила сразу. Смотрела на него с таким лицом, будто решала — то ли посмеяться, то ли пожалеть, то ли просто вытащить его внутрь, пока он не сгорел от собственной реплики. — Заходи, — сказала она наконец. — И постарайся дышать. Это помогает. Он кивнул. Сделал шаг вперёд. И ещё раз зачем-то сказал: — Ну я правда очень свежий. В смысле — душ принимал. Но переживал весь день. — Очень. Она закрыла за ним дверь. Слегка улыбнулась. А он стоял, как человек, который знает: начало получилось… классическое. То есть — провал.