музыка — мой кошмар.

Он не собирался ехать. Он повторял это мысленно, пока надевал куртку. Пока брал ключи. Пока нажимал кнопку вызова такси. Ты не поедешь. Это навязчиво. Это лишнее. Она устала. Она молчит. И всё же — он ехал. Улицы мелькали в окне, как кадры фильма, который он не успевал понять. Всё внутри было на взводе, но внешне — он оставался спокойным. Это было не геройство. Это была необходимость. Он просто должен был убедиться, что она в порядке. Что она — дома. Что она — есть. Её адрес — не секрет. У них синхронизированы карты, как у людей, которые научились доверять без слов. «Для удобства», — сказала она. Но для него это было чуть больше. Как крошечная зацепка за её реальность. Подъезд. Серые ступеньки. Кнопка домофона, которую он не нажал. Он просто толкнул дверь. Та — поддалась. Он поднялся. Тихо открыл её входную. Тихо вошёл. Дверь не была заперта. Просто прикрыта. И от этого его сердце сделало неловкий оборот. Почему ты не закрылась? Почему доверяешь так легко? Почему я знаю, что мог бы не знать? Квартира была полутёмной. Лишь из спальни пробивался мягкий, почти театральный свет торшера. Он прошёл, беззвучно, как тень. И увидел её. Она спала. На боку. Не в постели, а прямо на диване. В рабочей одежде — строгая юбка, блузка, пуговицы чуть расстёгнуты у горла, волосы всё ещё уложены, хотя уже местами выбились. Макияж едва стёрт, но глаза под ресницами выглядели особенно трогательно. Ноги в туфлях. Сумка валяется рядом. Телефон — на животе. Усталая. Разрядившаяся. Беззащитная. Так нельзя засыпать, — подумал он. — Так спят только те, кто слишком долго держался. Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она была… чертовски красива. Не как в рекламах. Не как в клипах. А по-настоящему. Строгая, сильная, уставшая. В ней всё ещё была власть, даже когда она отключилась. Как будто и во сне она говорила: не подходи слишком близко. Но если подойдёшь — не предай. Он тихо опустился рядом. Не коснулся. Просто сел. Просто посмотрел. Как она дышит. Как дрожит нижняя губа. Как будто даже во сне она готова ответить. И в этот момент он понял: неважно, отвечает ли она. Он уже здесь. Он уже рядом. Он уже — остался. В квартире было тихо. Из кухни доносился слабый запах кофе — не свежего. На полу у мусорного ведра лежали скомканные листы, рядом на полу — пара скрученных квитанций. Почти вся канцелярия осталась на рабочем столе: ручки, маркеры, карандаши, стикеры. Некоторые открытые, другие без крышек. Органайзер чуть сдвинут, один блокнот наполовину открыт. На вешалке висела идеально ровно повешенная рубашка. Под ней — зонтик, прислонённый к стене. Ни одного элемента хаоса — кроме тех мелочей, которые появились только сегодня. Он подошёл к дивану. Опустился на колено. Осторожно взял её телефон, подключил к зарядке — провод был рядом, как будто готов. Потом — туфли. Снял их медленно, почти без касания. Пальцы лёгкие, как будто боялся разбудить не человека, а что-то хрупкое. Оставил туфли рядом, на ковре. Потянул плед, накрыл. Только ноги, не выше. Пусть чувствует — но не просыпается. Постоял ещё немного. Вернулся на кухню. Не знал, что делает. Просто двигался. Не спеша. Как будто его пустили туда, где можно быть собой, но только до первого слова. Он убрал бумаги. Выбросил то, что лежало мимо. Канцелярию разложил по местам. Стол вытер рукой. Включать свет не стал. Оставил только бра на стене, рядом с полками. На одной из них стояли книги, все с чистыми обложками — как будто цвет тоже был под контролем. На другой — стеклянная ваза, почти пустая. Идеальный порядок. Он открыл холодильник. Почти пусто. Немного овощей, соус, яйца. Он не любил готовить, но мысль о том, что она проснётся голодной, была хуже, чем отсутствие рецепта. Он сварил рис. Обжарил немного цукини. Выложил в две тарелки. Соль — только щепотку. Он знал, что она любит проще. Поставил всё на стол, прикрыл крышкой. Сел. Прислушался. Тишина. Она всё ещё спит. Он остался. Потому что никто не просил, но и никто не выгонял. А иногда этого — достаточно. Время — около двух часов ночи. Она открыла глаза резко, как будто внутри прозвенел не будильник, а какой-то внутренний сигнал тревоги. Потолок незнакомо тёмен, плед соскользнул наполовину, ноги разуты, телефон не на месте. Вианель села. Осмотрелась. Кухня светилась мягко. В воздухе пахло чем-то… тёплым. Едой? Она встала. Пошла босиком по полу. Заглянула на кухню — и остановилась. Билл сидел за столом, в его обычной манере: немного сутулый, взгляд в точку. Перед ним — две тарелки. И тишина, как будто они оба участвовали в очень странном спектакле, а её выход был не в тот акт. — …ты здесь? — спросила она с нажимом, будто ещё не совсем проснулась. — Ну, наконец-то, — сказал он, не поворачивая головы. — Прекрасная ты моя, дивная. Добро пожаловать в ночь. Она медленно подошла ближе. — Билл, как ты сюда… — Вошёл? Очень просто. Ты дверь не закрыла. Как уважающая себя... не знаю кто, женщина или не женщина. Научно-исследовательский институт открытых входов, филиал номер один — твоя квартира. — Я закрывала, — пробормотала она, морщась. — Да-да, — кивнул он. — Ты закрыла её силой мысли, лёжа в обуви, в юбке, с телефоном на груди и одним глазом ещё на отчётах. Великолепная стратегия. Надёжно, как швейцарские банки. Она прищурилась. — Ты ворвался в мой дом. — Я тебя спас! — возразил он, наконец поворачиваясь. — Ты когда в последний раз ела? Когда последний раз снимала туфли ДО сна? Кто вообще живёт, как агрессивная канцтовара? — Агрессивная кто? — У тебя карандаши валяются, будто драка была. Бумаги на полу. Телефон разрядился. Пиджак сброшен, как будто ты боролась за выживание. Я пришёл, а тут — хроника женской усталости. Ещё чуть-чуть, и я бы вызвал санитаров. — Не перегибаешь? — Нет. Знаешь, кто перегибает? Ты. Каждый день. Через себя. Через графики. Через окна. Через собственное тело. И вот результат: диван, одежда, обувь и отключка. Она молчала, слегка прижав губы. Он встал. — Я не герой, Ви. Мне не медаль нужна. Но, чёрт, если ты не начнёшь хотя бы запирать дверь и ставить телефон на зарядку — я приду с инструкцией. Нарисованной. Цветной. С наклейками. Как для школьников. Она молчала ещё секунду. Потом выдохнула. — Ты приготовил еду? — Нет, это мираж. Подогретая галлюцинация. Да, я приготовил. Хоть и ненавижу это делать. Но один из нас должен заботиться, раз уж другой слишком занят быть несокрушимым монолитом. Она села. Взяла вилку. Попробовала. — Цукини? — Не благодари. Просто в следующий раз скажи, если ты собираешься падать в обморок — я возьму с собой смену постельного. Она кивнула. Съела ещё ложку. Потом посмотрела на него. Он сидел напротив, подперев подбородок рукой, с видом человека, который готов спорить до утра, но уже выбрал не ссориться. — Спасибо, — сказала она. Он кивнул. — И дверь… — Запру, — выдохнула она. — И телефон поставлю. И даже сниму туфли. Он вздохнул. — Ты невероятна. И чертовски упряма. — А ты чертовски драматичен. — В этом доме уже есть я, так что ты можешь иногда позволять себе быть просто человеком. Она чуть улыбнулась. — Не обещаю. Он тоже. Потому что она — не из тех, кто обещает. Но из тех, кто всё равно делает. Они доели молча. Даже не потому что не о чем было говорить — просто еда лучше слушается в тишине. Плоской, вечерней. Он не спешил, она не отводила взгляд. После ужина они встали синхронно — будто в этом доме это уже было правилом. — Не надо, — сказал он, когда она потянулась к тарелке. — Я не инвалид, — отрезала она. — Я просто заснула в офисной броне. С меня хватит унижения на сегодня. Он усмехнулся. — Броня тебя предала. А я — нет. — За это ты и моешь посуду, — парировала она. — Честно выигранная каторга, — кивнул он. Она включила воду, он стоял рядом, вытирал. Всё просто. Два человека, двигающихся между посудой и кухонными шкафами, как будто делают это не впервые. Брызги на столешнице, мокрая тряпка, капля на носу — её, не его. — Ты не из тех, кто смотрит кино после полуночи? — спросила она, почти невзначай, когда поставила стакан на сушилку. Он обернулся. — Зависит от фильма. Если это «Пила-2», я пошёл. Если романтика с трагедией — останусь и буду жаловаться. — Компромисс, — сказала она. — Кино без крови, но с лёгким флером сентиментальности. Взамен за прогулку, которую ты так хотел. — Значит, всё-таки пытаешься компенсировать. — Пытаюсь быть вежливой. Не путай. Они перешли в гостиную. Она устроилась на диване, в домашней кофте, с распущенными волосами — впервые он увидел их такими. Не укладка. Не прическа. Просто волосы. Он сел рядом. На расстоянии. Тепло между ними уже было. Зачем ломать ритм? Фильм начался. Что-то мягкое, французское, с тусклыми тонами и саундтреком из старых пластинок. Герои говорили шёпотом, улицы были мокрыми, пальцы — дрожащими. Где-то ближе к середине, во время сцены, где девушка прикасается к щеке героя, и он не двигается, потому что боится спугнуть — она повернулась к нему. — Ну, это уже слишком, — пробормотала она. — Они ещё поцелуются под дождём? Он смотрел на экран, не улыбаясь. Только голос чуть дрогнул: — Иногда я думаю, что всё, что мы не говорим, мы говорим вот так. — В смысле? — обернулась она. — Ты о чём? Он не ответил. Просто продолжал смотреть фильм. Как будто ничего не было. Она ещё секунду всматривалась в его профиль. Потом отвела взгляд. Он тоже. Потому что не был уверен. А если это просто симпатия? А если он путает спокойствие с привязанностью? А если она услышит в его словах больше, чем он может пока дать? Поэтому он молчал. На экране — поцелуй. В комнате — тишина. Между ними — всё, что не было сказано. Она молчала, не смотрела в его сторону уже давно. Только изредка переводила взгляд на экран. Руки сложены на животе, ноги поджаты. Веки опускались всё чаще. На середине фильма она встала. Тихо, почти беззвучно. — Я умываюсь, — сказала, проходя мимо. — А то засыпаю, как пенсионер после новостей. Он только кивнул, не отрывая взгляда от экрана, но уловил — она замедлилась, уходя. Словно ждала, что он что-то скажет. Не сказал. Шум воды, шаги, щелчок двери. Она вернулась через десять минут — в мягкой футболке, с распущенными волосами, и с тем особенным видом человека, который уже наполовину во сне, но всё ещё держится. Села на диван, откинулась. Больше не говорила. Просто была рядом. Просто дышала. Прошло ещё немного времени. Он не смотрел на неё, но чувствовал: плечо стало чуть теплее. Движение — чуть ровнее. Дыхание — глубже. Он повернул голову. Она спала. Не обняв его, не прижавшись. Просто рядом. Просто рядом. Он не стал говорить вслух. Не стал даже шептать. Просто медленно встал. Наклонился. Аккуратно, не торопясь, поднял её на руки. Она не проснулась. Только чуть сжалась, как будто даже во сне тело всё ещё держало себя в форме. Он прошёл в спальню. Положил на кровать. Подтянул одеяло до плеч. Всё это — медленно, осторожно, как будто каждая складка ткани могла её разбудить. Постоял немного. Смотрел. Просто стоял. А потом — опустился ниже. Склонился. И, почти не дыша, коснулся её губ своими. Не поцелуй. Почти призрак. Касание, как тень мысли. Как дыхание, которое сорвалось слишком близко. Он не остался. Не лег рядом. Не сказал ни слова. Просто вышел, медленно закрыв за собой дверь. И в коридоре, уже в темноте, позволил себе выдохнуть. Проснулась Вианель от света, который бил сквозь щель в шторах. Часы показывали почти десять. Она моргнула, села. Подушка чуть помята, плед на месте, всё ровно. В пижаме, волосы спутались, горло сухое — всё как обычно. Телефон на прикроватной тумбочке, заряжен. Тихий. Она встала, прошла на кухню. Тарелки, которые были вечером, вымыты и стоят на сушилке. На плите ничего. Окно чуть приоткрыто. Прохладный воздух. С улицы слышно машину — обычное утро. Не воскресенье, не праздник. Просто день. Она прошла в гостиную. На диване лежал сложенный плед. Пульт от телевизора на месте. Никакого «вчерашнего фильма» — только выключенный экран. Всё так, как и должно быть. Никаких сюрпризов. Она включила чайник. Пока он гудел, разбавила остатки кофе из банки, достала чашку, проверила холодильник. Пустовато — надо купить что-то. В блокноте с заметками — ничего нового. Ни стикеров, ни записок. Села за стол. Пролистала сообщения. Рабочие чаты. Письмо от главбуха. От Билла — ничего. Не то чтобы она ждала. Просто… не написано. И ладно. Они вместе смотрели фильм. Она заснула. Он остался. Потом — ушёл. Всё. Никаких подозрений. Никакой особой драмы. Просто — он был, и его теперь нет. Как бывает. Как всегда. Она сделала глоток кофе, чуть поморщилась, опёрлась локтями о стол и уже подумала, что надо бы написать «Спасибо за ужин», но пока не написала. Может позже. Сейчас — работа. Будни слиплись в серый ровный шум. Студия. Почта. Созвоны. Отбор референсов. Утверждение цветовой гаммы. День за днём. Понедельник. Вторник. Среда. Четверг. Пятница. Снова пятница. Он не писал с утра. Но в обед всё-таки открыл чат. Б: Как ты? Ответа не было. Он ждал. Потом написал ещё раз — через пару дней. Б: У тебя там всё нормально? Просто скажи “да” и я отстану. Ничего. Он звонил — пару раз. Без агрессии. Без требований. Просто… хотел услышать голос. Она не брала. Он не злился. Даже не обижался. Но каждый вечер, входя в свою квартиру, он первым делом проверял: не мелькнула ли она где-то, не написала ли, не отметилась ли в истории. Она молчала. А он — не лез. Потому что обещал себе: не будет давить. Не будет подталкивать. Не будет повторять ошибки прошлого, где от слишком тёплых слов у человека — начинало жечь. Но скучал. Каждую чёртову ночь. Он работал. Писал. Он даже пытался сочинить новый фрагмент — в голове звучал мотив, который почему-то постоянно тянулся в мажор, хотя начинался в миноре. И каждый раз, касаясь губами чашки, вспоминал тот поцелуй. Тот, о котором она не знала. Или… знала? Иногда он ловил себя на мысли: А вдруг она почувствовала? Просто не подала виду? Вдруг она проснулась в ту секунду, но сделала вид, что спит? Мысли выматывали. Он не хотел в них копаться. Но они были. И каждый вечер, проходя мимо кофейни, он смотрел в стекло — вдруг сидит? Не сидела. Так шло до вечера пятницы. В дверь вломились, как будто кто-то объявил скидки на сочувствие. — Биллькааа! — пронёсся голос Тома. — Открой свою страдальческую душу! Мы принесли тепло, поддержку и лук в кляре! — Мы беспокоимся, — сказал Георг, входя с выражением «я здесь, чтобы спасать», но в руках у него была не аптечка, а два литра колы и пакет с чипсами. — Мы прошли через твой сторис, — сказал Густав, заходя последним. — Это была боль. Я хотел пожаловаться в Instagram, но там нет такой кнопки. Билл сидел на полу. Обнял себя руками. Вокруг — три кружки, все недопитые, и плед, в котором он выглядел как персонаж из “Гарри Поттер и Кризис Признания”. — Почему вы здесь? — Потому что ты давно в зоне риска, — сказал Том. — Ты слушал “Coldplay” и смотрел в окно! Это клинический случай! — И ты ждал её онлайн 27 минут, не мигая, — добавил Георг. — Я таймер включил. Это уже не романтика, это слежка. — Я просто… — начал Билл. — Просто влюблён, — перебил Густав. — Поздравляем, дорогой. У тебя теперь нет прав, только чувства. Всё, теперь ты наш. — Ты выглядишь как реклама грустных штор, — сказал Том. — “Занавесь, когда она не пишет”. — И ты гладишь кофту, в которой она сидела! — Георг чуть не выронил колу от возмущения. — Это новый уровень, Билл. Ты готовишься стать подушкой. — Я в норме, — сказал Билл. — Ты ел три раза пельмени подряд, — сказал Густав. — В микроволновке. Без соли. Это — психиатрия. Том сел рядом, положил руку ему на плечо. — Послушай, братик… ты — на дне. Это не мы придумали. Это Google: я вбил “мужчина после поцелуя без ответа”, и там твоя фотка. — Вы все идиоты. — Да! Но мы тебя любим, — сказал Георг. — А она, возможно, тоже. Но пока ты не скажешь, она будет думать, что ты просто декоративный объект с чувством стиля. — И вот план, — торжественно сказал Густав, доставая тетрадь. — План признания. Пункт один: перестань быть тряпкой. Пункт два: купи нормальную еду. Пункт три: позвони ей. Без “хей, просто проверяю”. — Или пошли мы поедем, скажем за тебя! — крикнул Том. — “Здравствуйте, это коллективный Билл. Он вас любит и просит срочно выйти на балкон”. — Да! — подхватил Георг. — И мы сыграем её любимый трек на ксилофоне из кастрюль! — А ты встанешь внизу, в плаще, как герой, — добавил Густав. — Только не забудь штаны. В прошлый раз ты вышел в пижаме, и мы до сих пор не восстановились. Билл упал лицом в подушку. — Зачем вы здесь… ЗАЧЕМ? — Потому что если ты ещё три дня не признаешься, то мы признаемся ей САМИ, — сказал Том. — И скажем: “Он тебя любит, но тупит. Давай уже сама делай шаг”. — Всё. Я выхожу в окно, — сказал Билл. — Сначала ты выйдешь в чувства, — сказал Георг. — И потом в отношения, — добавил Густав. — Через боль, страх и неловкие сообщения в духе “хочешь кофе? просто спросил”. Том взял гитару, которой никто не просил. — Мы напишем для тебя песню! “Любовь, которая боялась отправить смайлик”. — Первый куплет: “Ты спала, а я пялился и думал, целовать или жевать плед”. — Припев: “Она ушла, но я остался, потому что мне надо было ещё помыть ей кружку”. Билл поднялся. — Всё. Я сдаюсь. Я скажу ей. Троица замерла. — Он сказал! Он готов! — завопил Том, бросая в воздух сырный шарик. — Надо зафиксировать! — Густав достал телефон. — Скажи ещё раз для протокола: ты её… — ЛЮБЛЮ! — заорал Билл. — И если вы не заткнётесь, я вас всех заблокирую! — Поздно, — сказал Георг. — Мы прописаны в твоей судьбе. Как тараканы. Только с Wi-Fi. Билл сидел с телефоном в руке. На экране — чат с Вианель. Пустой. Как душа после отпуска. — Напиши. Просто напиши. — сказал он себе. — ПРОСТО?! — завопил Том, вбегая в комнату, как испуганная итальянская мама. — ПРОСТО?! Билл, это не “просто”. Это СООБЩЕНИЕ СТОЛЕТИЯ! — Это эмоциональный эквивалент первого шага на Луну! — крикнул Георг. — Или первого "ты где?" без смайлика! — Мы не позволим тебе облажаться, — сказал Густав мрачно. — Слишком много поставлено на карту. Честь. Любовь. И наша репутация. — Какая у вас репутация?! — крикнул Билл. — Вы спорили 40 минут, ставить ли точку после “Привет”. — Потому что это важно! — завопил Том, подскакивая. — “Привет.” — это холод. Это гроб. Это “я умер внутри”. — А “Привет” без точки — это “я лёгкий, безответственный, но эмоционально доступный”! — кивнул Георг. — Она должна увидеть это и подумать: “Ого, он в балансе”. — А ещё эмодзи, — прошептал Густав, вытаскивая список. — Тут 43 варианта. — Смайлик с улыбкой — нейтральный, но может показаться фальшивым. — Смайлик с сердечком — АТАКА. — Просто сердечко — ты влюблён, но можешь быть безумцем. — Подмигивающий — шутливый, но ты можешь выглядеть как старый извращенец. Билл уставился на них. — Вы совсем поехали. — ДА! — крикнула вся троица хором. — Мы не спим С ПОНЕДЕЛЬНИКА! — Мы делаем это ради любви! — сказал Том, заламывая руки. — Ради тебя, нашего Биллика, нашего нежного кактуса! — Мы видели, как ты гладишь экран с её аватаркой, — сказал Георг. — Это было и мило, и страшно. — Один раз ты сказал “у неё даже инициалы красивые”. Это когда уже, брат, дно пробито. — Я просто... — Билл закрыл глаза. — Я не хочу навязываться. — Навязываться?! — визгнул Том. — Ты звонил ей три раза за неделю и каждый раз сбрасывал до первого гудка! Это не навязчивость, это техно-аутизм! — У тебя даже не хватило духа оставить голосовуху, — добавил Георг. — А ведь ты умеешь говорить. Мы видели. Один раз ты ругался на лампу полчаса. — Всё, хватит, — выдохнул Билл. — Дайте мне просто отправить сообщение. — Что напишешь? — спросил Густав, подходя с блокнотом, как нотариус. — Привет. Как ты? — сказал Билл, печатая. Том зажал рот руками. Георг сел на пол. Густав смотрел в окно, как герой из турецкого сериала. — …что? — спросил Билл. — “Привет. Как ты?” — с дрожью повторил Том. — Ты пишешь это ей? ЕЙ?! После всего? — После того, как она спала в твоей футболке на твоём диване, а ты ПРИКРЫЛ ЕЁ ПЛЕДОМ, КАК КОТОРЫЙ ОТЕЦ-ГЕРМЕС?! — После того, как ты носил её на руках, как невинную кляксу усталости? — После того, как ты ПОЦЕЛОВАЛ ЕЁ, когда она спала — как в Диснее, но без флейты?! — …так это слишком? — спросил Билл. — Это как если бы Титаник тонул, а ты кричал: “Эй, ты в порядке?” — простонал Георг. Густав отобрал у него телефон. — Смотри. Я пишу. Только наблюдай. Он набрал: Б (отправлено Густавом): Я, конечно, не вай-фай, но чувствую, как между нами связь… сильная. Иногда от тебя просто отваливается здравый смысл, и я рад быть тем, кто его держит. Ты — мой баг в системе, моя ошибка 404: «сердце не найдено, потому что уже у тебя». Когда ты рядом, у меня зависают мысли и перегружается мозг. Ctrl+Alt+Дыхание. Короче, люблю тебя. Жёстко. Как в аниме. Только без титров. С драмой. С озвучкой. С пылью на окне и крупным планом на слезу. — СЛАВА НАМ! — крикнул Том. — ЭТО СООБЩЕНИЕ СО СМЫСЛОМ! — Не слишком липкое, не слишком сухое, — кивнул Георг. — Как идеальное печенье. — ТЫ ЭТО ОТПРАВИЛ?! — Отправил, — спокойно сказал Густав, и, прежде чем Билл вырвал у него телефон, нажал три кнопки. — И удалил у себя чат. Чтобы ты не мог отменить. Никогда. Молчание. Тишина. Статический ужас. — ТЫ… ЧТО?! — О, мы вышли на орбиту, детка, — сказал Густав. — Теперь только ждать. Том упал на диван, схватился за сердце. — Если она не ответит, я сброшуся в борщ. — У нас нет борща, — сказал Георг. — Но есть боль, — прошептал Том. Густав нажал на экран, и Билл вздрогнул всем телом. — Ты отправил?! — Угу. — Ты правда это отправил? — Уже да. Билл метнулся к нему, но тот, не торопясь, опустил телефон в карман. — Удалил у себя. — Что?! — Чтобы ты не смог отменить. Всё, теперь живи с этим. Том захохотал и шлёпнулся на диван лицом в подушку. — "Я — не вай-фай…" — простонал он. — ЧТОБ ТЕБЯ СЕТЬ ПОКРЫЛА! Георг медленно сел на пол, глядя в потолок, как человек, осознавший масштабы шедевра. — “Ты — баг в системе, ошибка 404”… — Билл, ты не признался, ты отправил ей запрос в техническую поддержку. Билл сжал голову руками. — Я просто хотел “Привет, как ты”. — А теперь у тебя романтика с терминологией, — сказал Густав. — Ты не парень, ты сбойный модем. — Короче, когда она прочитает, она либо ответит… либо перезагрузится, — Георг уткнулся лбом в колени. — Всё. Я умер. Убейте меня ещё раз. — Он ей ещё смайл отправил! — взвизгнул Том. — Этот… этот… Он показал на себя: — 😳❤️ — Я не могу! Билл, ты — эмоция девятого класса в теле взрослого мужчины! — Я — плед. Я вай-фай. Я переезжаю, — прошептал Билл. — Нет, теперь ты живёшь