из стекла

из стекала… из стекла… из стекла… глеб прижимает подушку к лицу, заглушая свои рыдания, и тихо, едва слышно, шмыгает носом. щеку сильно жжёт, на пару секунд становясь ледяной, а после снова возгорается. но так ли сильно болит щека, как душа? с каждым днём она трескается подобно стеклу, и узор из трещин становится всё более неразборчивым, и, как кажется, даже белым. его ли это вина? как бы не странно ему это было осознавать, но нет. вина того, кто прямо сейчас сидит на кухне, переписываясь неизвестно с кем. страх вперемешку с недопониманием кроется в том, что сейчас он винит только серафима, хоть буквально месяц назад перекладывал всю вину на себя, а если и поверить сидорину — слишком много болтал по поводу и без, слишком много плакал, когда снова получал. вытирая лицо той же самой подушкой, и разглядев следы от слёз, что впитала грубая ткань, становясь необыкновенно тёмно-синего цвета, викторов быстрым шагом прошёл на кухню, наблюдая сквозь мелкую щёлку не до конца закрытой двери улыбку серафима, что-то увлечённо печатающего в телефоне. он никогда ему не улыбался. слишком хорош, что бы тратить на него эмоции. ужасен на столько, что смотреть противно. глеб часто рассматривал своё отражение в зеркале, оглядывая острые черты лица, глаза налитые кровью, что утеряли свой былой огонёк. взгляд так и молил о спасении, о свободе, из-за чего всегда наворачивались слёзы. он не умеет держать себя в руках — не тогда, когда его психики попросту нет. он всегда мечтал о сказке в отношениях, о цветном и ярком мире и о глазах, смотрящие на него с любовью и обожанием. но краски выцвели, и картинка стала чёрно-белой с мятинами, как на фотографиях из шестидесятых. и куда же теперь устремлены те самые глаза, которые когда-то, но любили? не на глеба. на него даже смотреть страшно. у других бы сразу жалость проснулась. — сим? — толкает дверь на кухню, медленно заходя в помещение. — да? — в голосе сидорина слышится холодное отстранение и незаинтересованность. знает, что спросит о чем-то банальном по типу «когда я смогу поесть?». глеб неловко переминается с ноги на ногу, подбирая более мягкие и не совсем доступные слова, что бы получить, хотя бы по спине (самое безболезненное место, исходя из трёхлетнего опыта). вдох-выдох. — если бы я…— проглатывает ком в горле, сразу готовясь к худшему.— эмм… перестал тебя любить, то что бы ты сделал?.. серафим медленно переводит взгляд к парню, оглядывая дрожащее тело с ног до головы, словно оценивает степень страха, исходящего от него. — уебал бы.— невозмутимо отвечает сидорин, весело хмыкнув, будто смешное что-то сказал. — а что? парень вздрогнул, медленно поднимая карие глаза на серафима. улыбается странно, и телефон отложил. глеб бы мог назвать улыбку его доброй, если бы не знал что на самом деле скрывается за этой эмоцией. садистское возбуждение, что старательно скрывается за маской доброты. — интересно…было узнать, если бы такое случилось. улыбка превратилась в хищный оскал. стул лязгнул, и сидорин подошёл вплотную, кладя руки на плечи кудрявого. дыхание сбилось и парень испуганно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. на кухне резко похолодело. — пиздишь.— подытожил сидорин, и, не дав даже обработать свои слова, резко ударил викторова в живот, выбивая воздух из лёгких. тяжёлая боль потрясла всё тело, и глеб громко заскулил, обхватывая руками место удара, где, кажется, начало что-то пульсировать. — ты здесь навсегда. хочется тебе этого или нет.— удивительно легко серафим оттолкнул от себя парня, что резко констатировало с прежней грубостью, из-за чего ноги подкосились и покалеченное тело упало на пол. действительно. глеб здесь навсегда. в мире вечного страдания и бесконечной боли. треск души становится громче, и страх перед чудовищем, запертом в настолько, на первый взгляд, красивом теле, усиливается, с каждым холодным взглядом, брошенного в сторону глеба. ещё одна трещина, проходящая сквозь всю душу.