Сны

Лёня Топтунов бежит по коридорам станции. Вокруг страшная суматоха, реактор горит. И Саша Акимов, очевидно, всё ещё где-то среди этого хаоса. В какой то момент, Леонид находит впереди себя одну точку и смотрит, не отрываясь: он видел это во сне чёртову дюжину раз, но Саши всё нет. Он прокусывает губу насквозь – на языке гадкий привкус крови, по телу от напряжения проходят судороги, но парень не сводит взгляда с тёмного коридора, ведущего в реакторный зал. Наконец-то Леня замечает идущую, в мокром костюме фигуру и рвано выдыхает за пару мгновений до того, как кто-то, кажется, Игорь кричит: «Александр Фёдорович»,и они со Столярчуком бросаются к нему *** – Вам не одурачить меня, товарищ Акимов, – Топтунов натягивает до омерзения раздражающую маску, но понимает, что иначе – нельзя. Его, вместе с Сашей вызвали к начальству. Вряд ли Дятлов с Брюхановым дадут им теперь поговорить спокойно… А мысли и чувства бушуют слишком сильно, чтобы просто молчать. Саша видит, что Леня смотрит ему в глаза и, кажется, знает: слова не важны.«Я рад, что ты жив», – сверкают голубые глаза отблесками огней. Темные ресницы,напротив, опускаются на доли секунд – будто сносят плотину, и испуг хлещет через край – отчаяньем. – Из-за вас горит реактор. Вы знаете, что из-за вас. Дятлов с Брюхановым в замешательстве: они впервые видят Топтунова таким. Видимо считают сумасшедшим. Но он не сумасшедший, хотя сам ещё не совсем понимает, к чему взялся разыгрывать этот спектакль. Чтобы ненавидели его и защищали Акимова. Тогда начальник смены будет в большей безопасности. А ещё – чтобы обидеть. Чтобы ранить посильнее, разозлить, взбесить – и тогда… Тогда, возможно, когда тело Лени Топтунова погребут под бетоном, Саша Акимов тоже плакать не будет. – Я просто хочу спросить. Тебе страшно? - голос дрожит. - Отвечай! Акимов спокойный, понимает всё, и это его понимание, одновременно греет и бьёт под дых. – Отвечай! – и всё-таки плачет почти. «Ненавижу тебя. Ненавижу».– - Отвечай! «Ненавижу» – Отвечай!!! – голос срывается «Люблю». В горле жжёт, и, кажется, никому, кроме себя самого, он больнее не сделал. Чувствует, как карий взгляд смахивает слёзы с щёк – будто благословение, прощение, обещание… Которое не может быть выполнено. Топтунов прячет глаза и медленно выходит за дверь, позволяя другим обсудить его поведение. Наверное, решат, что парень просто помешался.Он видит своих товарищей, которые куда-то бегут, что-то делают, ликализовывая аварию. Ему вдруг становится страшно: его окружают мертвецы. Раз сбылась одна часть сна, сбудется и остальное, а значит, почти всем им не жить. Топтунов ведёт мутным взглядом: цепляется за блеснувшее кольцо на пальце Ситникова, за кудряшки сиуба Столярчука, за сутулую спину Игоря Киршенбаума … Он мог бы прямо сейчас рассказать им всем – кто выживет, кто умрёт; единственная причина, почему он этого не делает – крохотная надежда: быть может, кто-то сумеет обмануть судьбу. Чёрт с ними, с дурными снами. Лёня вдыхает ртом запах озона и под опущенными веками по памяти рисует ту нежность, которую они испытали всего несколько часов назад. Широко распахивает глаза.Он выживет. Ему есть, ради кого жить. *** Он, спотыкаясь, бредет по развалам атомной электростанции. Иногда заходит в знакомые наизусть помещения, пытается локализовать аварию, помогая другим работникам станции. Вытаскивает на себе совсем ослабшего Игоря Киршенбаума– скорее в качестве извинения, чем помощи: мальчишка совсем плох. Игорь спускался туда, где должно быть сердце реактора, смотрел вниз, о что-то ударился в темноте, и схватился сильную дозу. Чудо, что тот не погиб на месте, чудо, что смог позвать на помощь таком состоянии. Жаль, что это ничего не изменит. Лёня чувствует себя чёртовым пророком, провидцем; проклинает ядерную физику и небо, пославшие ему это высшее знание. Смерть поделилась с ним своими планами, отметив печатью горечи небесные радужки. *** – Пойдешь на крышу, - несколько часов спустя сообщает тот же голос, встретившись с Леней в торце "Золотого коридора" – спокойно, хоть и горчит чуть-чуть. – Ладно, – кивает Лёня. – Вдвоем мы справимся. – Нет, Лёня , – горячие пальцы ведут по лицу. – Ты со Столярчуком. Я пойду в помещение Сузов. Со мной Ситников и ещё несколько человек. Саша Акимов проклинает себя до самой преисподней; он ненавидит себя так искренне, наблюдая, как яркие отблески в глазах напротив медленно затягиваются плёнкой страха и непонимания. Из-за него. – Это дьявол, Лёня. У него со мной счёты. Тебе лучше быть там где безопаснее. – Не лучше, – упрямо мотает головой Топтунов. Жмурит глаза, сжимает веки так сильно, чтобы вокруг только тёмные пятна. – Не лучше. Ты же обещал. – Лёня, – успокаивающе, устало прижимает его к себе Акимов, но Топтунов вырывает руки из сильных ладоней, сам отрывается с трудом, быстро отходит на пару шагов. Смотрит исподлобья. Глаза блестят – мокрые. – Нет! Я знаю, послушай меня, я же видел. И сейчас, пусть не вижу уже, но чувствую. Ты будешь жить, слышишь? Я точно знаю. Ты будешь жить. И я, может быть, выживу рядом с тобой. Только если рядом с тобой, Акимов, – боль плавится как урановое топливо и, её слишком много для них двоих. Захлестывает, сыплет брызгами в лицо, воздух с металлическим оттенком переполняет легкие. – Я же поверил тебе. Ты говорил, всё будет хорошо, и я поверил. Его тянет обратно. К горячим рукам, к сухим губам, к размеренному дыханию. Последние слова Леня шепчет Акимову в самую грудную клетку, и тот вздрагивает: – Не убивай меня. Пожалуйста. Я прошу тебя. *** Сирены пожарных машин. Писк приборов. Голоса людей. Шершавая ладонь проходит по волосам в сопровождении рваного вздоха, и Акимов ещё мгновение смотрит в глаза. С трудом сглатывает: – Постарайся выжить. Руки соскальзывают с талии. Мужчина отводит взгляд, отворачивается и уходит в глубь коридора, ведущего к реактору. Спустя пару минут Топтунов уже не может в темноте различить среди обломков белую форму своего начальника смены. Сам он идет на крышу. До рассвета совсем немного времени. *** Боль отражается на лице. Пока ещё неизвестная, непонятная. Лицо горит, хотя в палате прохладно. Чувства смешанные: горечь и лёгкость отражаются в задумчивом взгляде голубых глаз. Леня Топтунов, кажется, улыбается. Правда, это не мешает ему обеспокоенно думать о Саше. Он тоже здесь. В соседней палате. Но у него не хватит решения зайти туда. А ещё ему невероятно страшно: для каждого из них, грядущая ночь может быть последней. Лёня накрывает правой ладонью левое плечо: там под кожу впечаталось тепло Сашиной руки. Прежде чем их отправили в разные палаты , Акимов подошел к оператору; низкий голос обжег висок: «Всё будет хорошо», – так сложно ему не верить. Так хочется верить. Акимов приходит к нему в самую первую ночь. Когда в больничных коридорах тихо. Тормошит легонько – Ленька мгновенно открывает глаза и бесшумно встаёт. Позволяет взять себя за руку и вести куда-то (подальше от всех). Позволяет шершавым ладоням пробраться под больничную пижаму и, скользнув по бокам, замереть под лопатками. Позволяет чужим тёплым выдохам поселится на хрупких ключицах. Позволяет себе улыбаться, плавиться и глотать воздух, наполненный таким нужным запахом. Наслаждаться тем, как ловкие пальцы перебирают волосы. В приступе ребячества по-щенячьи лизнуть колючую щёку, в более взрослом порыве медленно провести языком по длинной вене чуть левее кадыка. Едва коснуться губами губ. Они уходят каждую ночь, в душевую, закрыв дверь на щеколду. И в это время – могут быть вместе, сколь угодно близко. Могут прикасаться, целоваться, чувствовать. Шептать, будто в помрачении, обещания, признания. Просить прощения, строить планы, смотреть в глаза напротив. Лёне уже почти не хочется плакать, он думает о хорошем. Если обжигающие руки всегда будут рядом, чтобы защитить его – ему ничего не грозит. Всё будет хорошо, он читает это в карых радужках изо дня в день и начинает верить. Топтунов больше не видит снов. Каждый новый день приносит новые страдания. Больше они не видятся. Теперь из палат нельзя выйти. Всем ребятам мучительно больно, да так, что они и разговаривать перестают очень скоро друг с другом – берегут силы. Почти не двигаются. Почти ничего не чувствуют кроме боли. Спят, думают о чём-то. Лёня подставляет лицо горячим лучам, светившим сквозь стекло, прикрывает веки – так легче представить прикосновение пальцев, тех самых, от которых крышу сносит. Иногда ему удаётся отчетливо увидеть знакомое лицо. Но стоит открыть глаза, как перед ним возникает всё та же картина: облученные ребята теряют волосы, их кожа прилипает к постели, а сами они мучительно умирают. И это не галлюцинации. Ещё день и он остаётся один, в бор палате. Теперь каждый из них один. И они все тихо сходят с ума. Лёня за всю свою жизнь не слышал столько голосов, не видел столько снов – подсознание бушует, бунтует, хоть немного разбавляя сплошную полосу белого потолка. Странно: в голове всё так ясно. Ясные карые глаза напротив, шероховатые ладони по коже, чуть солёные потрескавшиеся губы касаются скул – он чувствует это так ярко, так сильно. А собственное тело не чувствует почти совсем. Чтобы иногда вставать, приходиться переворачиваться и слабо цепляться за спинку кровати, терпя мучительную боль, в ожидании, пока мышцы ног кое-как сумеют удержать его вес. Есть и пить уже не хочется – вообще-то, Топтунов сомневается, что он не разучился глотать за это время. Через пару дней он слышит разговор. Американский врач не может решить кому из них он должен помочь. Дело в том, что лекарство предназначено только для одного. Для самого тяжелого. А самых тяжёлых среди живых двое. Американец даже хочет вытянуть жребий: идея кажется ни жуткой, ни мерзкой, ни мурашек по коже, ничего. Реальность не выходит воспринимать серьёзно – она плавится, искривляется и не проникает в сознание. Когда приходит врач в палату с разговором об операции, после которой есть все шансы поправится, Топтунов не понимает… пока не узнаёт, что тогда умрёт Акимов. Нет, он пожертвует собой. Потому что сам жить дальше не сможет, если поступит иначе. Лёня плачет. Цепляется за руку врача, требует провести операцию Акимову… Он не хочет умирать. Он готов – давно уже, был готов ещё тогда, когда только вошёл впервые в кабинет Саши. И всё-таки он так отчаянно хочет жить. Амереканский доктор упрямо качает головой. Говорит, что Акимов не жилец, а Леню ещё можно спасти. А затем выходит, оставляя парня одного. Решение приходит мгновенно. Лёня не уверен, что ему вообще хватит сил покончить жизнь самоубийством. Но тогда Саша возможно выживет. Парень разбивает тарелку, и осколком пытается изрезать своё запястье, но видит не руку, ни тонкие линии вен, ни осколок тарелки. Видит карие глаза. Глаза, сводящие его с ума. Топтунов вдавливает все таки осколок в кожу. Боли он почти не чувствует. (Она ничто по сравнению с облучением) Ведёт, точно по вене, выпуская алую кровь, заставляя ту стекать по руке и капать на пол. В какой-то момент осколок выскальзывает из пальцев, Лёня валится на пол ударившись головой и теряет сознание.