Сны

Александр Акимов тяжело шагает по городу. Ловит спиной печальные взгляды вперемешку с восхищением и поджимает губы. Волосы падают на лицо: раньше ему было ни к чему прятать глаза. Он был открыт всем ветрам и стихиям, спокоен и горд. Теперь многое изменилось. Это было странно в первые дни после возвращения из больницы: то, как любопытство на таких чужих лицах сменялось выражением ужаса и жалости одновременно. Если от тебя начинают шарахаться, как от чумного - от этого быстро устаёшь. Поэтому так проще, смотреть только под ноги. И не дай Бог кто узнает, что львиная доля того неподъёмного, что в стальных радужках – это вовсе не трудное отбывания срока. Не предательство собственной совести, не радиация, ошибка, страх или одиночество. Это потеря. Карие глаза истлели, посыпаны пеплом и уже, наверное, никогда не заблестят. И на сердце чуть легче, только когда он бросает взгляд на браслет. Александр Фёдорович по-прежнему носит эту металлическую цепочку. Как память. Как самое ценное.А иногда, он снимает его и сжимает в ладони – крепко, так, что металл становится почти горячим, почти живым. Это последнее, что осталось в мире от мёртвого Лени Топтунова. – Товарищ, вы обронили, – странный голос сзади… Акимов немного замедляет шаг, хотя вряд ли возглас адресован ему. – Товарищ! – чьи-то пальцы касаются спины, медлят, осторожно ведя по лопатке. Чёртов голос, слишком похож, и всё внутри сжимается, как от пощёчины, замирает… Умирает, когда Саша оборачивается и первое, что видит – высокий лоб и лёгкий смущенный румянец на высоких скулах. Голубые глаза, широко распахнутые, смотрят чуть испуганно, но дружелюбно и так тепло. Он невольно бросает взгляд на руки: на запястьи тянется жуткий рваный шрам. Парень едва заметно хмурится – очевидно, Акимов слишком увлёкся, жадно рассматривая, впитывая каждую деталь. Опуская взгляд видит: до чёрточек знакомая ладонь сжимает кошелёк. – Спасибо, товарищ– мужчина бережно принимает его из холодных рук. Улыбается, вновь поднимая глаза: – Видимо выпал из кормана. – Зовите меня Роберт, – коротко кивает парень. – Рад был помочь. – Александр Акимов, – склоняет голову бывший начальник смены. И голос не дрогнул, хотя внутри всё жжётся счастьем, в висках стучит: «Живой». И только капля боли – не помнит, – но это не страшно, неважно. Главное, что стоит сейчас здесь, во плоти, настоящий, почти невредимый (спасибо, Господи.) – Могу я тебя отблагодарить? – Не стоит, право. Я ничего такого не сделал. – И всё же я настаиваю. Ну, выпьешь со мной? Парень неловко пожимает плечами. До ближайшего бара они идут в тишине, а Акимову кажется, совсем сносит крышу: он задерживает дыхание и слушает чужое – мерное, глубокое. Так как-то легче поверить, что не сошёл с ума, что не мерещится. Что это – действительно, чудо. Живой. – Здорово, Эдик. Всё, что закажет этот парень, пожалуйста, – кивает Саша и проходит в дальний угол заведения, где поменьше света и лишних взглядов. Молодой человек останавливается у стойки. – Здравствуйте. Мне, пожалуйста, чай. Брови бармена удивлённо взлетают: – Ты пришёл в бар пить… чай? – У вас же есть? – неуверенно уточняет Роберт. Получает кивок в ответ. – Вот и славно. А… товарищ Акимов … что обычно заказывает? – Водку, – откликается бармен, выполняя заказ. Хрупкая чайная ложечка в грубых руках выглядит донельзя комично. – Ну, как «обычно». Он к нам никогда не ходил знаешь ли. А теперь частый гость. – Почему? Эдуард роняет ложечку. Смотрит совсем уж недоумевающе: – Ты и про "Чернобыль" не слышал? *** – Ваш заказ, товарищ Акимов. Парень ставит на стол графин и рюмку, а ещё белую чашечку и осторожно присаживается на край стула. – Спасибо за приглашение, угощение. Не стоило, правда. Мужчина до боли сжимает в ладони серебряный браслет: не узнаёт. Не помнит. Совсем. У Саши в глазах слёзы, а значит – глаза опять блестят, даже в полумраке. Один прямой взгляд в голубые напротив и в них будто мелькает что-то. Какие-то обрывки, глухое понимание, узнавание, которое трудно объяснить. – Давно ты в городе, Ле…Роберт? Месяц, два? Тебя американец спас? Или наши? А Дятлов, дурак, уверял, что ты погиб… Дурак. Ты ведь выжил. Боже. Выжил… Всем им назло, да? Парень кусает губы. Этот несчастный человек, кажется, совсем сошёл с ума – неудивительно, после всего, что он пережил. И всё же есть какой-то крохотный шанс… Может, он что-то знает. Может, они были знакомы до того момента, с которого началась новая жизнь. Потому что от старой не осталось ничего, даже имени. – Вы узнали меня, да, товарищ Акимов? – ужасно трудно подбирать слова. Так, чтобы не заставить самого себя случайно поверить в то, что может и не быть правдой. – Вы… знали меня? Мужчина, похоже, уже взял себя в руки. Кивает, подносит рюмку к губам, но к выпивке так и не притрагивается. – Вы… – едва выходит сглотнуть. В горле комом стоит предчувствие – обломки непонятых снов, образы, звуки, солоноватый привкус на губах. Или не предчувствие… Или – забытое чувство. Въевшееся не в мозг, но под кожу. – Расскажете мне? – Всё? – неожиданно хрипло спрашивает Саша и в голове что-то с первым щелчком встаёт на место. Он, может, не помнит ещё, но уже догадывается - понимает. Слабо улыбается: – Всё. Акимов резко выдыхает. Опускает плечи, задумчиво выкладывает какую-то вещь на середину стола. Лёня забирает, вертит между пальцев и подносит к глазам: браслет. Металлическая цепочка. Разочарованно возвращает – бессмыслица, безделушка. – Лёня … – мужчина тихо шепчет, будто зовёт. Парень вздрагивает – столько боли в голосе. Но нежности ещё больше. – Лёня Топтунов… Это твоё имя. Так тебя зовут. Сердце будто спотыкается. Прикрыть веки, набрать побольше воздуха в лёгкие. Беззвучно шевельнуть губами, пробуя собственное имя на вкус – такое горькое, родное, единственно верное. Открывающее ту дверь в голове, за которой тёмная комната и маленькая девочка-память – забилась в уголок и дрожит. Подойти к ней, заглянуть в глаза, взять за хрупкие ладошки. Нырнуть в воспоминания с головой. Топтунов открывает глаза, и только чтобы перебороть странный шум в ушах, говорит как можно твёрже: – Я готов слушать вас, товарищ Акимов. *** Они медленно идут в темноте - фонари не горят. Останавливаются напротив огромного дома. Топтунов тяжело вздыхает и украдкой бросает взгляд на невозмутимо осматривающего мужчину. – Спасибо вам… тебе. Льдинки в карих глазах тают и Саша улыбается – впервые о настоящем, а не о прошлом. Лёня неуверенно тянется вперед и трогает губами уголок всё таких же сухих и обветренных губ – бывший начальник смены вздрагивает и едва слышно выдыхает. Акимов ведёт руками чуть ниже рёбер и сплетает пальцы в замок за спиной, прижимается ближе. Горячие ладони медлят, но всё же трепетно скользят вдоль позвоночника. По-прежнему защищают, берегут, хранят.Совсем как раньше. Топтунову кажется, что одних этих рук - красивых, сильных, и вечно теплых, хватило бы, чтобы всё вспомнить. – Не потому, что ты мне это рассказал, – Лея шепчет в такую родную темноту и знает, что его услышат, – а потому что это правда. Я люблю тебя, Санька. Время застывает, и сколько времени они стоят так не знают даже звёзды. Небо затягивают облака. Лёня фыркает, смахивает с лица мелкие капельки. Осторожно улыбается, заглядывая в карие глаза: – Ты позволишь? И не дожидаясь ответа, поднимает его руку. Акимов протягивает браслет. Лёня аккуратно застегивает его на руке Саши. – Не снимай. - просит Топтунов – Больше никогда – мужчина улыбается, – обещаю. А затем, продолжает. - наши ребята будут рады тебя видеть. Игорь будет рад. Топтунов замирает. Закрывает глаза, пытаясь вспомнить это имя. Он помнит, зная, что оно важное для него, но не понимает чем. От волнения начинают дрожать руки. Парень всхлипывает, улыбается в ответ на обеспокоенный молчаливый взгляд: – Это ничего страшного, я… Я просто думал… Когда-то думал, что больше никогда их не увижу. Я их обязательно вспомню. Всё вспомню. Лёня вытирает слёзы рукавом, отходит на шаг и оборачивается: перед ним его дом. – Я пойду, наверное. До завтра, да?– В том же баре, в 12, – Акимов кивает на прощание. Отходит в тень под деревьями и оттуда смотрит, на окна многоэтажки. Спустя несколько часов – даже далеко не полностью правдивый рассказ занял прилично времени – Лёня Топтунов, счастливый, уставший, подходит к окну. По стеклу стекают дорожки капелек, а за ними, на другой стороне улицы неподвижно стоит знакомый силуэт. На небе вспыхивает молния – мужчина машет рукой , а затем разворачивается и растворяется в темноте. Лёня ложится на кровать, забирается под одеяло. Улыбается и плачет, глотая слезы. А потом засыпает. Ему снится Саша. Впервые за пять лет. Счастливый, смешной, споривший с ним на маленькой кухне, обнимающий его. Ему снится сон, который сбудется. Он знает, что видит будущее. Живой Лёня Топтунов улыбается во сне.