В лабиринте твоей жизни

Город Призраков спал. Улицы, днем полные духов, демонов и тех, кого мир живых давно забыл, теперь были пусты. Только ветер блуждал по узким переулкам, шелестя бумажными фонарями, что свисали с крыш, окрашивая все вокруг в тусклый красный. Это был особенный час — не ночь и не утро, когда даже мертвые искали покоя, а стражи на высоких стенах города дремали, опираясь на копья. Хуа Чэн стоял на террасе своего дворца, глядя на море крыш внизу. Его пальцы, унизанные кольцами из темного металла, сжимали перила, словно он боялся упасть. Или боялся снова проснуться. В этой жизни он был тем, кого называли Кровавым Дождем — правителем Города Призраков, обладающим властью над призраками и душами. Существом, чье истинное лицо мало кто видел за маской демона, что скрывала его глаза. За спиной тихо скрипнули половицы, и Хуа Чэн не обернулся. Он знал, кто это. Его чувства, обостренные годами существования между мирами, распознали бы эти тихие шаги из тысячи других. — Господин? — голос был мягким, слегка неуверенным, но в нем не было страха, который обычно звучал в голосах тех, кто обращался к нему. — Вам что-нибудь нужно? Ночь глубока... Только теперь Хуа Чэн повернулся. Се Лянь стоял в дверях, держа поднос с чайником и одной чашкой. Его волосы, собранные в небрежный пучок, отливали золотом в свете фонарей, а простая серая одежда слуги мягко обнимала его стройную фигуру. Он не помнил их прошлой жизни. Для него это был первый день при дворе Кровавого Дождя, нового покровителя, к которому его отправили в услужение. Хуа Чэн смотрел на него, ощущая, как сердце сжимается от тоски и облегчения одновременно. Новая жизнь. Новый шанс. Но то же проклятие. — Господину не спится? — чуть склонив голову, спросил Се Лянь. Хуа Чэну хотелось сказать так много. О том, как он помнит его кровь на своих руках, помнит крик, что вырвался из его горла, когда Се Лянь закрыл его собой от вражеского клинка. О том, как он проснулся в этой жизни, уже зная, что проклятие настигло их обоих. О том, что теперь он помнит всё, а Се Лянь — ничего. Вместо этого он сказал: — Принеси еще одну чашку. Се Лянь замер, словно не уверенный, правильно ли он услышал. Его брови слегка приподнялись, и в глазах промелькнуло удивление, но он быстро скрыл его, кивнув с почтением. — Сейчас принесу, Господин. Его фигура скрылась в полумраке коридора, оставив Хуа Чэна наедине с ночью и воспоминаниями. Сняв маску, он провел рукой по лицу, чувствуя шрам, что пересекал его правый глаз — следы первой жизни, которые остались с ним навсегда. Он помнил, как получил его — в том последнем бою, когда пытался защитить уже мертвое тело Се Ляня от мародеров. Теперь все было иначе. В этой жизни он был сильнее смерти, мог управлять ею, мог сокрушить целые армии одним жестом. Но все это не имело значения. Ему нужен был только один — тот, кого он потерял в огне и крови, тот, чьи белые ленты до сих пор снились ему по ночам. Мягкие шаги снова прозвучали в тишине. Хуа Чэн надел маску прежде, чем повернуться. Се Лянь вернулся с новой чашкой, его движения были плавными, почти танцующими, несмотря на тяжелый поднос. Он молча поставил его на низкий столик у перил и ждал, сложив руки перед собой. — Садись, — Хуа Чэн указал на подушку с другой стороны столика, и Се Лянь замер. — Господин? — Ты слышал меня. Се Лянь колебался всего мгновение, но затем опустился на подушку с грацией, которая говорила о годах тренировок. Даже в этой жизни, даже не помня ничего, его тело помнило, кем он был — воином, принцем, тем, кто держал меч так же легко, как чайник. Хуа Чэн медленно налил чай — сначала в чашку Се Ляня, затем в свою, соблюдая древний ритуал, которому его никто не учил, но который он помнил откуда-то из глубин времени. Се Лянь принял чашку обеими руками, склонив голову в благодарности. Его пальцы слегка дрожали — не от страха, скорее от растерянности. Слуги не пили чай со своими хозяевами. Особенно с такими, как Кровавый Дождь, чье имя шепотом произносили даже самые смелые духи. — Как давно ты здесь? — спросил Хуа Чэн, глядя не на него, а на город внизу. — С сегодняшнего утра, Господин, — отозвался Се Лянь. — Меня прислали из... — Из храма Восточного ветра, — закончил за него Хуа Чэн, и Се Лянь кивнул, не скрывая удивления. — Я знаю. — Да, Господин. Они пили чай в тишине. Ночной воздух был тяжелым от ароматов — благовония, горящие в святилищах города, запахи пыли и засохшей крови, что никогда не покидал этих улиц, и легкий, почти неуловимый аромат полевых цветов, который, казалось, исходил от самого Се Ляня. Хуа Чэн улавливал каждый звук, каждое движение — как Се Лянь поправляет выбившуюся прядь волос, как его дыхание становится глубже от горячего чая, как его взгляд украдкой скользит по фигуре своего нового хозяина, словно пытаясь разгадать загадку. — Ты не боишься меня, — произнес Хуа Чэн, и это был не вопрос. Се Лянь поднял взгляд от чашки, и в его глазах мелькнуло что-то — не страх, но настороженность. — Должен ли я, Господин? Хуа Чэн усмехнулся. Его маска скрывала выражение лица, но голос выдавал его — в нем слышалась горечь, смешанная с теплотой. — Все боятся. Даже те, кто не показывает этого. Се Лянь смотрел на него так долго, что любой другой на его месте уже был бы наказан за дерзость. Но Хуа Чэн позволял этот взгляд, впитывал его, как засушливая земля впитывает дождь. — Страх — не лучший советчик, — наконец произнес Се Лянь тихо, словно говорил сам с собой. — Он скрывает истину. А я предпочитаю видеть ясно. Хуа Чэн замер, чувствуя, как эти слова отдаются в его груди. Сколько жизней, сколько миров потребуется, чтобы Се Лянь перестал быть собой? Чтобы его душа потеряла свет, что так притягивал Хуа Чэна? Даже здесь, даже в этой жизни, где он был лишь слугой в доме правителя призраков, он оставался собой — открытым, честным, смотрящим в лицо тьме без тени сомнения. — Мудрые слова для слуги, — сказал Хуа Чэн, отпивая чай. — Прошу прощения, если я сказал что-то неуместное, — Се Лянь склонил голову, но в его голосе не было настоящего раскаяния. — Нет, — Хуа Чэн покачал головой. — Я ценю честность. Особенно здесь, где ложь — привычный инструмент. Они снова погрузились в молчание, но теперь оно было другим — не напряженным, а почти уютным, словно они были старыми знакомыми, встретившимися после долгой разлуки. Хуа Чэн наблюдал за Се Лянем краем глаза, замечая, как тот расслабляется, как его плечи опускаются, а дыхание становится ровнее. — Ты будешь моим личным слугой, — сказал Хуа Чэн, не спрашивая, а утверждая. — Будешь служить только мне. Се Лянь поднял взгляд, и в нем промелькнуло удивление, смешанное с чем-то еще, что Хуа Чэн не мог расшифровать. — Как пожелаете, Господин. Хуа Чэн поставил чашку на столик, чувствуя, как внутри растет решимость. В этой жизни он защитит его. Не позволит повториться тому, что случилось в прошлый раз. Он будет держать Се Ляня рядом, под своей защитой, под своим крылом, пока не найдет способ разорвать проклятие, что связывало их. — Спокойной ночи, Се Лянь, — сказал он, впервые называя его по имени. Се Лянь моргнул, явно удивленный тем, что его господин знал его имя. Но только кивнул с почтением. — Спокойной ночи, Господин. *** Город Призраков оживал с приходом тумана. Он струился по улицам, как живое существо, заползал в окна и под двери, шептал старые истории и пел колыбельные о мирах, которых уже нет. В этом тумане скрывались тени прошлого — призраки, духи, демоны низших уровней, — все те, кто находил здесь последнее пристанище. Се Лянь двигался сквозь это марево с опущенной головой, стараясь не привлекать внимания. Прошло три дня с тех пор, как он прибыл во дворец Кровавого Дождя, но слухи распространялись быстро. «Новый фаворит», — шептались за его спиной служанки-духи, когда он проходил мимо. «Что в нем особенного?» — спрашивали стражники, наблюдая, как он следует за своим господином, словно тень. Се Лянь игнорировал эти шепотки. Он не понимал своего положения, не понимал, почему правитель Города Призраков, чье имя вселяло ужас даже в самых могущественных демонов, выбрал его своим личным слугой. Он был никем — беглецом из храма, где провел большую часть своей жизни в молитвах и тренировках. Он не имел ни богатства, ни связей, ни особых талантов, которые могли бы привлечь внимание такого существа, как Кровавый Дождь. И все же... Что-то в его господине вызывало странное чувство знакомости. Се Лянь не мог объяснить это, но когда Кровавый Дождь смотрел на него — даже через прорези своей маски, — ему казалось, что они уже встречались. Может, в другой жизни, может, во сне. Это ощущение было как зуд под кожей, как мелодия, которую никак не удается вспомнить полностью. Се Лянь крепче сжал поднос с завтраком, который нес своему господину. Утренний ритуал стал для него новой константой — подняться до рассвета, приготовить чай, собрать свежие фрукты и лепешки, отнести все это в покои Кровавого Дождя. Иногда его господин уже не спал, стоя у окна или сидя за столом, заваленным свитками. Иногда он еще лежал в своей огромной кровати, укрытый одеялами до подбородка, и Се Лянь ждал, пока он не проснется, стоя так тихо, что казался частью обстановки. Сегодня Кровавый Дождь не спал. Когда Се Лянь вошел в его покои, он сидел за низким столиком, склонившись над древним свитком. Его длинные черные волосы свободно ниспадали по спине, а маска лежала рядом. Се Лянь застыл в дверях, не зная, можно ли ему видеть лицо своего господина. Он слышал истории о том, что Кровавый Дождь показывает свое истинное лицо лишь тем, кого собирается убить. — Входи, — голос Хуа Чэна был низким, почти хриплым, как будто он не говорил уже давно. — И закрой дверь. Се Лянь подчинился, стараясь не смотреть на него прямо. Он поставил поднос на свободный край стола и начал расставлять чашки и блюда, его движения были четкими и отработанными. Он налил чай — свежий, пахнущий горными травами, — и только тогда позволил себе взглянуть на лицо своего господина. И замер. Хуа Чэн был красив — не той классической красотой, которую воспевали в древних поэмах, а чем-то более диким, почти пугающим в своей интенсивности. Его правый глаз пересекал шрам, который, казалось, светился изнутри тлеющим багрянцем. Но не это поразило Се Ляня больше всего. А взгляд — глубокий, темный, полный печали, которой, казалось, хватило бы на тысячу жизней. — Господин... — прошептал Се Лянь, не в силах отвести взгляд. Хуа Чэн поднял голову, и их глаза встретились. Что-то мелькнуло в его взгляде — тень улыбки, тень боли, — но оно исчезло так быстро, что Се Лянь подумал, не померещилось ли ему. — Садись, — Хуа Чэн указал на подушку напротив себя. — Ты не завтракал. Се Лянь удивленно моргнул. Это становилось привычкой — его господин приглашал его разделить трапезу, словно они были равными. Это было странно, неправильно, но Се Лянь не мог отказаться. Не хотел отказываться. Он сел напротив Хуа Чэна, стараясь не смотреть слишком пристально. Его господин взял свиток и отложил его в сторону, затем взял чашку с чаем, вдохнул аромат. — Ты хорошо спал? — спросил Хуа Чэн, и вопрос был таким обыденным, почти домашним, что Се Лянь на мгновение растерялся. — Да, Господин, — ответил он, хотя это было не совсем правдой. Он плохо спал с тех пор, как прибыл сюда, его сны были полны образов, которые он не мог понять — поле битвы, запах дыма, чья-то кровь на его руках. — Благодарю за заботу. Хуа Чэн кивнул, глядя на него поверх чашки. Его глаза казались бездонными, словно в них отражались сотни лет. — Сегодня мне нужно посетить Храм Тысячи Душ, — сказал он, ставя чашку на стол. — Ты пойдешь со мной. Се Лянь почувствовал, как по спине пробежал холодок. Храм Тысячи Душ был местом, куда простые смертные не осмеливались ступать. Местом, где демоны высшего ранга собирались для ритуалов, о которых ходили самые мрачные слухи. — Как прикажете, Господин, — ответил он, стараясь скрыть тревогу. Хуа Чэн смотрел на него так, словно мог читать его мысли. Его взгляд был тяжелым, почти осязаемым, и Се Лянь чувствовал, как сердце бьется все быстрее под этим взглядом. — Ты боишься? — спросил Хуа Чэн, и в его голосе не было насмешки, только искреннее любопытство. Се Лянь поднял взгляд, встречаясь с глазами своего господина. Что-то в их глубине заставило его ответить честно: — Да, Господин. Но не за себя. Хуа Чэн моргнул, явно удивленный этим ответом. Его брови слегка приподнялись, и на миг он выглядел почти... человечным. — За кого же? Се Лянь замялся. Как объяснить это странное чувство, что преследовало его с первого дня здесь? Это необъяснимое желание защитить кого-то, кто, очевидно, сильнее его в тысячи раз? Этот страх потери, который не имел смысла, учитывая, что он едва знал своего господина? — За вас, — наконец сказал он тихо, опуская глаза. — Я знаю, это глупо. Тишина, последовавшая за его словами, была такой глубокой, что Се Лянь слышал, как ветер шевелит бумажные фонари за окном. Он не осмеливался поднять глаза, ожидая гнева, насмешки или, что хуже всего, холодного безразличия. Но когда Хуа Чэн заговорил, его голос был мягким, почти нежным: — Не глупо, — сказал он, и что-то в его тоне заставило Се Ляня поднять взгляд. — Но и не нужно. Я справлюсь. Их глаза встретились, и на мгновение Се Ляню показалось, что он видит что-то за маской Кровавого Дождя — что-то человеческое, ранимое, что скрывалось под слоями власти и страха. Но этот момент прошел так быстро, что он не был уверен, не померещилось ли ему. — Как скажете, Господин, — ответил он, склоняя голову. Хуа Чэн протянул руку, и на миг Се Ляню показалось, что он хочет коснуться его лица. Но рука остановилась, зависнув в воздухе, а затем опустилась, взяв со стола фрукт. — Ешь, — сказал Хуа Чэн, указывая на поднос с едой. — Нам предстоит долгий день. *** Храм Тысячи Душ стоял на окраине Города Призраков, где грань между мирами была тонкой, как папиросная бумага. Он был древним, даже по меркам духов, — каменные стены, покрытые мхом и лишайником, высокие колонны, поддерживающие свод, расписанный сценами из жизней, которых никто не помнил. Воздух здесь был тяжелым от запаха благовоний и чего-то еще — металлического, сладковатого, пугающе знакомого. Се Лянь шел за Хуа Чэном, стараясь держаться в тени его широких плеч. Его господин надел парадные одежды — черные с красной вышивкой, изображающей драконов и феникса, сплетенных в вечном танце. Его маска сегодня была другой — более узкой, скрывающей только верхнюю часть лица, оставляя открытыми губы и подбородок. Длинные волосы были собраны в высокий хвост, удерживаемый шпилькой с кроваво-красным камнем. В храме их ждали. Демоны, духи, существа, чьи формы были слишком текучими, чтобы описать их словами, — все они склонились перед Кровавым Дождем, их глаза сверкали в полумраке, как огоньки болотных огней. Се Лянь чувствовал их взгляды на себе — любопытные, оценивающие, иногда откровенно враждебные. Человек в храме демонов был редкостью. Хуа Чэн шел вперед, не обращая внимания на шепот и взгляды. Его походка была легкой, почти танцующей, но Се Лянь чувствовал напряжение, исходящее от него, — как кошка, готовая к прыжку, как натянутая тетива лука. Они прошли через главный зал, где статуи древних богов и демонов смотрели на них пустыми глазницами, в которых, казалось, мерцало что-то живое. Свечи горели тысячами, их пламя не колебалось, несмотря на движение воздуха, а капли воска застывали, не успев упасть. В центре зала стоял алтарь — простой каменный стол, испещренный символами, которые Се Лянь не мог прочесть. На нем лежала книга — старая, с потрескавшейся кожаной обложкой, страницы которой, казалось, были сделаны из чего-то, что когда-то было живым. Хуа Чэн остановился перед алтарем. Демоны расступились, образуя круг, и Се Лянь почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не понимал, что происходит, но инстинкты кричали об опасности. — Лорд Кровавый Дождь, — из тени вышла женщина, если это существо можно было так назвать. Ее кожа была белой, как свежий снег, а глаза — черными, без зрачков и белков. Она двигалась так, будто не касалась пола, а плыла над ним, оставляя за собой едва заметный след тумана. — Мы ждали вас. — Леди Полуночи, — Хуа Чэн склонил голову в легком поклоне, ровно настолько, чтобы это можно было считать уважением, но не подчинением. — Я пришел за ответами. Женщина улыбнулась, обнажив зубы, слишком острые для человеческого рта. Ее взгляд скользнул по Се Ляню, и он почувствовал холод, словно она видела сквозь него, словно читала каждую его мысль. — Вы привели... гостя, — сказала она, и в ее голосе звучала насмешка. — Он со мной, — ответил Хуа Чэн, и в его тоне была сталь. — И под моей защитой. Леди Полуночи склонила голову, ее длинные черные волосы заструились, как вода в лунном свете. — Как пожелаете, Лорд. Но ритуал требует крови. Живой крови. Се Лянь напрягся. Он видел, как пальцы Хуа Чэна слегка сжались, единственный признак того, что эти слова задели его. — Моей крови хватит, — ответил Хуа Чэн, и его голос был спокойным, почти небрежным, хотя Се Лянь чувствовал, что за этим спокойствием скрывается что-то еще. Леди Полуночи улыбнулась шире, и ее улыбка была как трещина на фарфоровой маске. — Ваша кровь слишком... особенная, Лорд. Нам нужна простая, человеческая кровь. Кровь, которая еще помнит жизнь. Се Лянь шагнул вперед прежде, чем успел подумать. Он встал рядом с Хуа Чэном, чувствуя, как сердце колотится в груди. — Возьмите мою, — сказал он, и его голос был тверже, чем он ожидал. — Если это то, что нужно моему господину. Хуа Чэн повернулся к нему, его глаза за маской расширились от удивления. Се Лянь мог поклясться, что увидел в них... страх? — Нет, — сказал Хуа Чэн, и его голос был резким. — Этого не будет. — Но, Господин... — Я сказал нет. Леди Полуночи наблюдала за этим обменом с нескрываемым интересом, ее черные глаза переходили с одного на другого.