Красная нить судьбы

Константин Данзас сидел на скрипучей лавке в углу холодной избы, его пальцы медленно перебирали тонкий платок, вышитый красной нитью, который он привёз с собой из Петербурга. Платок пахнул едва уловимой смесью лаванды и чего-то неуловимо знакомого. Дыхание застыло в груди, когда он прижал ткань к лицу, закрыв глаза. Изображение её лица, улыбки, полушёпота в темноте их спальни всплывали перед ним, как призраки. Александр Одоевский, его сосед по ссылке, сидел напротив, развалившись на табурете с куском черствого хлеба в руке. Он заметил странный блеск в глазах Данзаса и хмыкнул. — Опять за своё? — голос был резок, но в нём сквозила товарищеская забота. — Неужто все ещё не отпускает? Константин опустил платок, пряча его в карман, и посмотрел на Одоевского. Его глаза были холодны, но в глубине таилась буря. — А ты бы отпустил? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Если бы она была твоей, — собеседник усмехнулся, но в его глазах промелькнуло что-то, что он не стал озвучивать. — Нет, — наконец ответил Александр. — Но я бы не сидел здесь, в этой дыре, с платком в руках. Я бы сделал всё, чтобы вернуть её. Или забыть. Но ты… ты слишком мудрен для этого. — Я просто… не могу, — Данзас сжал кулаки, его костяшки побелели. — Она была моей. Моей, понимаешь? И теперь… теперь она там, а я здесь. — Время лечит, — Александр вытянул ноги, скрестив их на полу. Голос его звучал пусто, как будто он сам в это не верил. Костя не ответил. Его мысли снова унеслись к ней. К её смеху, её прикосновениям, её дыханию. Он вспомнил, как однажды вечером, когда они лежали в постели, она провела пальцами по его губам и прошептала: — Ты всегда будешь моим… Теперь эти слова звучали в его ушах как проклятие. Самое страшное, неотвратимое. Одоевский прервал его размышления, вставая со стула. Он положил руку на плечо Данзаса: — Пойду, пока мороз не сгубил мои кости. А ты… подумай о том, что я сказал. Забудь её. Или вернись. Но не сиди здесь, как призрак. Когда дверь захлопнулась, Константин достал платок и снова прижал его к лицу. Его пальцы дрожали, и он сжал вещь так, будто боялся, что её у него отнимут. — Я всё ещё твой, — прошептал он в тишину избы. — Но что толку, если я здесь, а ты там? Как ты, любимая? Что с тобою сейчас?.. Данзас понимал, что Одоевский был прав: надо или возвращаться или забыть. Но ни то, ни другое не представлялось возможным. И что из этого более реально — неизвестно.

***

Анастасия сидела на кровати и с грустью смотрела на тонкую папку, что отдал ей Бенкендорф, и она будто напоминала ей о страшном дне. Девушке так не хотелось замуж за нелюбимого человека, но уже было поздно что либо делать. Настя вздохнула и тут в двери комнаты тихонько постучали. — Кто мог прийти? — прошептала Пушкина. Константин Данзас подошёл к дверям свой возлюбленной, его пальцы нервно сжимали края плаща. Он прокрался в усадьбу графа тайно. Ветер за окном шелестел листьями, словно шепча ему предостережения. Аккуратно постучавшись, мужчина стал ждать. Анастасия Пушкина, в белом ночном платье, которое сияло в свете луны, подошла к двери и открыла. Она увидела знакомый мундир. Подняв глаза, девушка увидела знакомое, но такое родное сердцу лицо. Настя прижалась с Константину, её глаза блестели от не пролитых слёз. — Ты пришёл, — прошептала она, голос дрожал, как тонкая струна. — Как я мог не прийти? — ответил он, шагнув вперёд и закрыв за собой дверь. Его рука коснулась её щеки, и она замерла, чувствуя тепло его ладони. — Завтра ты станешь его женой, — сказал Данзас, с горечью в голосе. — Но сегодня я здесь...с тобой, — ответила она, её дыхание смешалось с его. Он наклонился, и их губы встретились в поцелуе, который был одновременно и прощанием, и обещанием. Её руки обвили его шею, и он притянул её ближе, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его. — Костя... — её шёпот был едва слышен. — Не говори...ничего не говори, — прервал он, целуя её снова, глубже, страстнее. На мгновение мир исчез, остались только они — два сердца, разрывающихся между долгом и желанием. — Ты всегда будешь моей, пускай не в этой жизни...так в следующей, — прошептал он, его голос звучал как клятва. — И ты — моим, — ответила она, её губы снова нашли его. Ветер унёс их слова, но не чувства, которые горели, как пламя, которому суждено было угаснуть с рассветом.

***

Он работал на руднике вместе с остальными. Но сегодня ему было особенно тяжело. В груди всё сдавливало настолько, что казалось, будто он вот-вот упадёт без чувств. Данзас еле держался. Ночью ему снилось, что Настя, его Настенька, вышла замуж за этого Бенкендорфа, что у них родились дети. Оба были счастливы… А сам же Константин для них являлся лишь невидимым призраком. Забытым, брошенным. Они избавились от него, как от старой хромой собаки или лошади. Он никому не нужен… Данзас был почти как те, с кем делил участь и кров. Только они пострадали за большое дело, а он… он лишь хотел быть счастливым. Рядом со своей самой любимой в мире женщиной. Работа была завершена, многие отправились по своим домам. Константина и ещё нескольких человек зачем-то оставили. Мужчина настолько устал, что ненадолго присел и вновь достал платок от любимой. — Ты чего это? Работай! Мы твою долю выполнять не будем, — окликнул его один из узников. — Я не могу. Устал, — Данзас не желал ни работать, ни даже говорить. У него попросту не было сил. — И что? Мы тоже устали, и всё же выполняем задачу. — А я устал! — Константин, не выдержав, резко встал и отбросил кирку. — Устал! Вам лучше по той причине, что во-первых, у вас одна вина, пусть и разные разряды, во-вторых — рядом с вами есть жёны. Жёны… А у меня нет никого! Была жена, да только лишили нас друг друга! Ей не дозволено ехать за мной, нас развели супротив нашей воли! Скажи, — он подошёл к каторжнику и едва не сжал ворот его одежды в своих руках, — ты понимаешь, насколько мне больно? Понимаешь или нет?! — Что здесь происходит? — раздался мягкий голос. Все узники тут же обернулись. К ним шла молодая женщина в тёплой самостоятельно сшитой шубке, из-под которой выглядывало тёмно-синее, почти чёрное платье. — Отчего здесь так шумно? — Мари, дорогая, разбушевался у нас один, — Волконский указал на Данзаса, отчаянно пытавшегося вырваться из рук схвативших его других декабристов. — Усмиряем его дух… — Почему же он разбушевался? — Про любимую говорит свою. И постоянно достаёт платок, якобы расшитый ею. — Я подойду к нему, Серж? — Волконская посмотрела на супруга с некоторой мольбой. Тот покачал головой: — Не стоит, Мари. Он чересчур… чувствителен.