Без обязательств и вопросов (держи моё сердце)

Всё повторяется снова

От создания мира и до его конца,

Как только предо мной возникают по новой

Метель, холодные звёзды и твои глаза.

(Снова-снова)

Женя не слишком высокоморален, чтобы рассуждать о супружеской верности. Это, наверное, исключительно мужское качество, если послушать его жену, — осуждать измены и периодически ходить налево. Не то чтобы Женя пытается разобраться в хитросплетениях своей души или в банальном лицемерии — кому что ближе после семи холодных — ему глухое ничего. Жене нет оправдания. Он в курсе. Ему не нравится самобичевание, в которое периодически скатывается новенький. Антон, кажется (с такой текучкой имена коллег надолго не задерживаются в его памяти). Пацан — один сплошной косяк. Женя всерьёз ловит себя на том, что следит за слишком резкими движениями командира. От греха подальше, так сказать. Уживаться с другим начальством хочется ещё меньше, чем дрессировать Антона. Пацан раздражает больше, чем забавляет. Отчасти Женя воспринимает его как цирковую собачку, гадая, как быстро он сбежит или окончательно выведет командира из себя. Это перестаёт быть весёлым, когда Жене становится некому прикрыть спину. Ему не привыкать работать в одиночку, но весёлый довесок к команде превращается в мёртвый груз на шее. Одно накладывается на другое, и времени для смеха остаётся всё меньше. Командир попадает под расследование. Ухватов кошмарит чисто из мудачества. Женя ловит сотряс. Полкан обещает содрать с них три шкуры (как и всегда, впрочем, но Мише приходится оправдываться до Испанской Пасхи). Место преступления оказывается заблёвано… Со всей этой… неудачливостью Рожков слишком не вписывается в опера; смотрит на агентуру Миши как на восьмое чудо света, словно не понимая, откуда берутся такие обширные связи. Подполковников же не за красивые глаза дают, хотя с этим тоже всё отлично. Женю чиркает эта мысль, но он не уделяет ей должного внимания. Зря.

Ты веришь в гороскоп,

Ты веришь в номера,

А я так потерян

Где-то в чужих городах.

      

Я знаю этот день

Буквально наизусть,

Я знаю, что ты скажешь

И когда пройдёт грусть.

       Женя не дурак. Он прекрасно видит, как Шибанов терпеть не может Ухватова, как сдержанно уважает Игнатьева и как встаёт в стойку по одному только звонку Брагина. Чувствуется разница, да? Дело даже не в дружбе. Так не дружат, не смотрят, не бегут выполнять любое постановление даже без официального запроса. Миша тоже не дурак — Юра счастливо женат. Женя в идеальные семьи не верит принципиально. Он видит своих детей по выходным. У него сводит от этого зубы, но жизнь несётся по кочкам, пока он пропускает большую часть их взросления. Спасибо Мише — хотя бы в Новый год тот бегает сам в поисках чёртового артиста. Однако Женя уверен: Брагин такой же. Отсутствующий — это синоним хорошего опера или следака, потому что нельзя иметь всё и сразу. Брагин наверняка тоже это знает, только вида не подаёт. Арктически спокойный, аристократически манерный следак. Женя находит это в какой-то степени ироничным, потому что командир — пламень (пушкинский), резкий, языкастый и приземлённый. Правда, становится не до смеха, когда его самого со всей этой пылкой страстью зажимают на заднем сиденье машины. А Женя что? Он чай не девица, да и без тормозов, без комплексов — сам на силовой может взять. Он и не против. Позади ебучий день, ещё более недоёбанный кем-то Ухватов и мёртвый довесок, который даже бегать нормально не может. Мозги кипят, а проглоченных ругательств хватит на пару хитов Шнура. Хочется сбросить этот день, месяц, год с себя, как вторую шкуру. Это больше похоже на драку, чем взаимную дрочку. Слишком жёстко, сухо, остро и болезненно, но Женя даже не думает отстраниться. Ему это нужно, у него в груди тугой комок нервов вьётся с самого утра, тянет так сильно, что придушить кого-нибудь хочется. Уже сам начинает опасаться, что новенького прибьёт ненароком, просто потому что заебал и сдачи дать не сможет. Ментовская романтика во всей её, мать, красе.       

Холодная постель,

Я снова не с тобой,

Убитый, как метель,

Иду один домой.

      

Ты встретишь меня вновь,

Будто не видев никогда,

А я будто миллионы

Раз уже терял тебя.

       Это история без обязательств и вопросов. Ещё одна в череде многих. Жене бы устыдиться, но он только глубже берёт, когда Миша цепко удерживает его за подбородок. Ему не в первой красоваться разбитыми губами или синяками на лице — издержки профессии. Проблема в том, что Женя вообще-то предпочитает взаимную дрочку с грубыми, кусачими поцелуями, чтобы ток бежал вдоль позвоночника — не больше. Но с командиром же, как говорится, не бывает «на пол шишечки», с ним сразу — в омут с головой. Да так, чтобы накрыло девятым валом и утянуло на самое дно. «Тоже мне — тонущая посудина», — думает Женя и стонет от жёсткой хватки в волосах. Жене бы остановиться тогда, понять, что дело пахнет жареным. Он же не дурак. У Миши нет проблем, чтобы сразу после утянуть его к себе на колени и отдрочить, медленно и тягуче целуя. Он вообще мужик простой, рубаха-парень без предрассудков и ханжества. Его не смущает ни вкус собственной спермы на языке, ни вес взрослого мужика на своих коленях. Так что Женя, конечно, не дурак, но у него не остаётся времени на подумать, он только и успевает существовать где-то между здесь и сейчас. Забирать тёщу с вокзала; водить детей в зоопарк в свободный выходной; уделять время жене до или после «я не спал уже двадцать четыре часа»; отсасывать начальнику прямо в кабинете, пока новенький где-то в области на розыскных мероприятиях. Это похоже на старую киноленту. Женя складирует бобины где-то в памяти, но изменить ничего не пытается. Они не подстраивают свои графики друг под друга, скорее урывают появившиеся неожиданно окна. Женя хороший опер, но линия закономерностей складывается в его сознание слишком поздно. Достаточно поздно, чтобы он имел желание что-то с этим сделать. Куда проще игнорировать проблему и дальше. Его Олечка никогда не поймёт эту острую потребность или кипящую внутри ярость, когда хочется грубо, громко, жёстко. Она, конечно, и не обязана понимать. Не за того человека замуж выходила, да и он, хотя молодой был, тоже видел, на ком женился. Наверное, прав был Брагин, когда говорил, что лучше всего кого-то из своих найти. Как он со своей Верой. Вовремя ухватил, так сказать. Кто-то гремит стаканами (они тоже горазды), кто-то вмазывается, но это не их профиль (тут уж как у Леонова), а кто-то спит с начальством. Звучит, конечно, жалко, как какое-то оправдание. Только Жека оправданий себе не ищет: ему просто не хватает порядочности. Чего теперь страдать? У него не всегда есть время на сон, а тут ещё эта… как там её… Саморефлексия! Нет уж, это вот к Кречетову (земля ему пухом) или Рожкову (хоть бы не убился). А старого пса новым трюкам… Нехорошо это. Он знает. Командир целуется не так, как от него ожидаешь. Нет этого грубого напора, как во всём остальном. Это не в омут с головой, как Жека привык, а какое-то неспешное кипение, прямо как в котле у чертей. Жене самому взбрыкнуть хочется, чтобы было всё как он привык, чтобы из общей картины не выбивалось, вот только когда с командиром получалось на чужой манер действовать? Женю кроет от этой чёртовой нежности и неторопливости, как от дешёвого стаффа: так хорошо, что плохо — чуть-чуть больше, и можно душу богу отдать, если уже не заложил. Ему взвыть хочется, оттолкнуть командира и навсегда эту дурь из головы выкинуть, а получается только принимать эту нерастраченную на кое-кого мягкость. Женя не фарфоровая кукла, но что-то в нём безбожно идёт трещинами.       

Времени нет —

Оно лишь в голове,

Что для тебя вчера —

Для меня бесконечность лет.

Я видел всё,

      

И где-то в номерах твои убитые глаза.

Я видел столько боли в них,

Что дальше нам нельзя.

Я видел этот день

Уже миллионы раз;

Я так старался всё исправить,

Но никак, никак.

       Жене не нравится идея Брагина (ни в первый, ни в последний раз), но с начальством не спорят. Все эти осмотры здания суда кажутся ему бесполезными — видимостью действий в попытках успокоить кричащее чувство опасности. Возможно, его просто изводит ожидание удара. У Понизовой спецконвой, одиночка; в СИЗО её достать слишком сложно и накладно. Здесь она на виду у всех, а чего только в здание суда ни проносили. Было бы желание. Иногда Женя ненавидит оказываться правым. Это какая-то извращённая форма насмешки от вселенной. Он застывает на одну безбожную секунду, скованный ужасом, когда нож входит командиру в плечо (а мог в шею, в бедренную артерию, в сердце — столько вариантов). Это непрофессионально, но у него сердце в глотке грохочет, даже когда он отмирает и бросается на помощь, к Мише, и плевать ему, что сам Миха пытается убийцу спасти и орёт про аптечку, пока новенького снова полощет. Одним киллером больше, одним меньше. Какая, к чёрту, разница, они и так найдут способ на главного ублюдка выйти. В первый раз, что ли, Миш? Всё будет хорошо, но Женя бежит за аптечкой, пока Понизову уволакивает конвой, пока Брагин держит командира. Даже в своей злости он спокоен, как удав, будто волнуется только о деле. Женю это бесит, потому что у самого не получается. Женя лежит ночью без сна, чувствуя себя слишком больным и тяжёлым. Он осторожно обнимает хрупкий женский стан. Олечка кажется ему совсем невесомой рядом. Такая родная, знакомая до каждой родинки и вместе с тем безмерно давно чужая. Это похоже на точку невозврата. Женя осознает, что любовь — это наклонная уже после того, как по ней скатился. Он бесшумно уходит из спальни. Дети спят; сегодня утром он должен отвести их в школу, если его раньше не дёрнут. Это обычная, самая простая жизнь. Женя любит это, действительно; где-то под всем этим налётом усталости и заёбанности, положа руку на сердце, он рад урвать лишние минуты времени со своими детьми. При такой работе это уже роскошь, но то, с какой лёгкостью он готов спустить всё это в трубу, пугает даже его самого. Это должно прекратиться.       

(Снова пьяный без вина

Ты кладёшь все чувства в гроб.

Это не моя вина —

Это всё твой гороскоп.)

      

Женя почти не пьян. Бутылка водки на двоих — это ни о чём. Тем не менее к командиру как-то ближе дойти. В первый раз, что ли? А утром свеженьким уже домой поехать на законный выходной. Можно даже в цветочный по дороге зайти… У командира другие планы. Женя берёт назад все свои обещания в тот же момент, когда Миша снимает футболку. Они и раньше видели друг друга голыми — суточные дежурства, общая душевая в спортзале… Чего только не было, но контекст невообразимым образом меняет ситуацию. Женя даже не понимает, когда сбрасывает куртку и майку. Они так близко, вжимаются друг в друга, едва пьяные и почти счастливые. Кожа к коже — это настолько идеально, настолько правильно, что у Жени что-то свербит в груди. Возможно, это было слишком ожидаемо. Практически очевидно, что он сожжёт все клятвы, когда командир поманит. Он тоже, знаете ли, та ещё собака Павлова. Это больше похоже на подростковую зависимость, чем взрослое чувство, только Жене уже за тридцать, и от этого ещё горше. Миша ведёт их в спальню. Это почти похоже на дешёвую мелодраму: они сбивают тумбочку, роняют картину со стены, врезаются в полку… Слишком заняты поцелуями, слишком поглощены касаниями, новыми ощущениями, до которых не дорвались раньше. В этом есть что-то отчаянное. Брагина избили на прошлой недели. Брагина перевели из реанимации сегодня. Дело забрала Москва. У них всё ещё нет подозреваемых. Это так просто, что не нужно даже быть опером. Женя проглатывает это также, как стон, который зарождается в горле, когда Миша спускается руками ниже, жадно и грубо сминая ягодицы. Женя обычно предпочитает другую позицию, но всё, о чём в этот момент может думать его мозг, учитывая силу и состояние командира, — останутся синяки. Никому не будет до них дела. На бёдрах и плечах точно. Нежность — она для другого времени, когда Брагин жив-здоров и к нему можно каждый день заходить, как к самому себе. Фиолетовый — цвет их работы: приложил очередной бандит, напарник в спортзале или начальство, пока трахало в своей постели, — кому какое дело? В гурке, конечно, сплетничают, как в старшей школе, но в целом — ебать все хотели, у всех сроки, задержания и гора постановлений в придачу. Главное, что бегать можешь, а остальное даже больничного не стоит. Женя почти чувствует себя мальчиком, готовым отсосать за дозу. Такие всегда просят быть жёстче, теряясь в боли и удовольствии, забывая весь мир и всю свою жалкую жизнь. Это как наркота, только без гарантированного печального финала (пиздёж чистой воды, финал такой же). Сколько таких он видел, пока в райотделе бегал? От чего бежит теперь?       

В моём номере зима.

В последний раз согрей меня,

И мы расстанемся

Опять навсегда.

      

Снова новый мир

И конец всего —

Это бесконечный цикл,

Не прервать его.

       Наутро болят плечи и простреливает поясницу; Женя думает, что ещё легко отделался. Анальный секс только в порно — легко, быстро и просто; в реальности задница вообще-то для другого нужна, а он уже не мальчик. Новые синяки уже ощущаются при каждом движении, но их легко списать на издержки профессии. Преступники тоже хватают за плечи (а не держатся за них вместо спинки кровати) и бьют по почкам (а не сжимают талию, заставляя прогибаться сильнее), и швыряют в стены (а не шлёпают по бёдрам). Рабочие травмы, обычные такие. Женя жмурится, стоя под душем и пытаясь убедить себя, что эта ночь была последней. Даже новенький назвал бы это чушью собачьей. Конечно, Женя знает, что будет и другая ночь, что он придёт, даже если его не позовут, как привязанная псина, в надежде, что дверь откроют. Он дурак, и это не новость. У них в отделе мозги, кажется, были только у Кречетова, но он просто молодой был, не успел ещё вляпаться. Миша готовит завтрак. Между ними нет никакой утренней неловкости, как и какой-либо нежности. Будь на его месте Оля, Женя мог бы подойти со спины, обнять, уткнувшись в затылок, поцеловать за ухом, поглаживая одной рукой мягкий живот… Его бы точно огрели полотенцем и одарили недовольным взглядом, но позволили бы украсть колбасу со сковородки. Однако Оля спит дома, как примерная жена и мать, пока Женя остаётся блядью и ест вчерашние макароны, разогретые с яйцом на сковородке. Шкворчит сало; Миша рассказывает, что его, как родного, встречают в фермерском гастрономе, и Женя не жалуется. Он застывает в этом мгновении и приходит в себя только дома, когда вручает жене очередной букет (с ментовской зарплатой их не может быть много). Ему кажется, что она догадывается или просто предполагает, но без доказательств гонит эти мысли прочь. Такой вот взрослый самообман или хуже — вера в его порядочность.       

Слышу твой стон,

Но я здесь ни при чём.

Видно уже другой палач

Тебя рубит мечом.

      

Я видел твою жизнь,

Твоих будущих детей,

Сотни поколений,

Что ты создашь теперь.

       Ему не хочется просыпаться. Мир не становится лучше, жизнь идёт всё тем же чередом. Только Антон под следствием, а Миша топит вину в водке и работе. Женя ненавидит это в той же степени, в которой понимает. Командир, может, и не самый ласковый на слова, но за своих горло перегрызёт. Женя это в нём больше всего ценит. Ответственность за своих, что бы ни случилось, и это не пустой звук. Однако масштабы этого в некоторой степени пугают. — Я хотел сказать, что это я стрелял, поэтому на пистолете нет его отпечатков. Я их стёр, — признаётся Миша, когда они заканчивают вторую бутылку. У Жени волосы встают дыбом, и он оглядывается, будто из-за угла в любой момент может выпрыгнуть гестапо. Это, конечно, маловероятно, но профдеформацию не пропьёшь. Уж в этом он может поклясться положа руку на сердце. Столько людей пытались, а опер однажды — опер навсегда. — Следак в процессе всё равно развалил бы эту версию, — качает головой Женя, пытаясь то ли доказать Мише, что после выстрела он уже ничего не мог сделать, то ли не злиться на него же за попытку взять всю вину на себя. — Если бы до этого дошло вообще. Знаешь же, как полкан умеет впрягаться, когда… сам понимаешь… — Миша пьяно машет рукой на плечо, намекая на свои погоны. Здесь Жене крыть нечем. Может и завернули бы дело, если бы в это вляпался Шибанов. Новенький, как кость в горле отдела, которую наконец-то отхаркнуть получилось, а Миша для раскрываемости нужен вместе со всей своей агентурой. Они, конечно, тоже не пальцем деланные, но полкан всегда знает на кого ставить, если нужен результат. Да вот только это всё лирика. Получилось — как получилось, и Жеке не знать ли, что шансы у них в суде не самые высокие. Свидетелей нет, у камеры угол говняный, звука нет, качество ещё хуже. Как сказали в одной комедии: «Мы в дерьме!» Ещё и общественный резонанс, как будто у них проблем мало. С суда сталось бы превратить это в показательную порку. Женя уже чует, чем это пахнет. Шанс есть всегда — суды и не такие оправдательные приговоры выносили, но в барабане слишком много патронов, а стреляют здесь без предупреждения. Языкастый новенький только добавляет головной боли. Женя, конечно, осознаёт, что против бывшего «тяжёлого», скорее всего, сделать сможет ровным счётом нихуя, но морду от этого набить хочется не меньше. Он разливает снова. Вести Мишу домой тоже приходится ему. Не то чтобы для Шибанова водка — это проблема (не те погоны), но Женю не покидает ощущение, что лучше его сейчас одного не оставлять. Командир — человек-импульс. Иногда это хорошо, иногда он реагирует на опасность самым первым, не мешкает и едва ли думает — действует. Однако выкинуть какую-нибудь хуйню, которую потом Брагину (потому что Жене ещё не по погонам) разгребать придётся, — это тоже к нему. За годы работы Женя уже выучился эти моменты подгадывать. Иногда у него даже получалось остановить бурю до того, как на их отдел свалились бы очередные взыскания, иногда — только отмести мелкие доёбки.       

Родная, прощай,

Но не навсегда.

Эта бесконечность пролетит

Быстрее, чем года.

      

И где-то в номерах твои убитые глаза.

Я видел столько боли в них,

Что дальше нам нельзя.

Я видел этот день

Уже миллионы раз;

Я так старался всё исправить,

Но никак, никак.

       Впрочем, от этой ночи он не ждёт ничего. Даже секса. Они не столько пьяны, сколько полны тихого и смиренного отчаяния. Оба слишком хорошо представляют перспективы Рожкова в суде. В этот раз командир первый, кто тянется за поцелуем. Они делят эту глухую обречённость на двоих. Сплетаются в единый клубок на кровати, путаясь конечностями, губами, мыслями, чувствами. Поцелуи, быстрые, кусачие — на языке оседает привкус крови. Он мешается с водкой, и это идеальное описание их отношений. Они слишком старательны в желании забыться, слишком отчаянны и поглощены. Этот раз — исключение, мираж, навеянный общей душевной неразберихой, поэтому Женя оказывается сверху, вдавливая командира в постель. Он вообще-то большой, плечистый; одежду сними — ещё больше окажется. Женя на миг застывает, поражённый этой картиной, как будто не видел никогда, но так — ни разу. Этот разлёт мышц ему знаком до каждой впадинки. Он прослеживает губами дельты, ныряет к ключицам и уже привычно оставляет укус под кадыком, а потом натыкается на глаза и спотыкается. Женя столько раз смотрел в эти голубые глаза, ещё больше раз терялся в них, не зная, что сказать. Теперь вот — тоже: слов нет — одни эмоции. Женя не знает, что с этим делать, но чувствует, что этот момент слишком важен, что он дрожит между ними, как тонко натянутая нить. Они смотрят друг на друга — два оголённых провода, два уставших, полных бессилия человека. Что-то меняется, едва заметно сдвигается между ними, сталкивается, как литосферные плиты, вызывая неконтролируемую дрожь по всему телу. У Жени ком в горле, у Миши — где-то в груди. Момент заканчивается, нить обрывается, но ничего не остаётся как прежде. Женя чувствует всем своим естеством, как нечто новое занимает место в его сути. Укореняется там со всей шибановской уверенностью человека, которого не смущают правила и рамки. Ему хочется то ли смеяться, то ли плакать. Он застывает не в силах решить, от чего разрывается на части сильнее. Миша просто действует, не думает. Поцелуй — лёгкий, простое касание губ, руки коман… Миши оглаживают его плечи в невесомой ласке. Женя знает, что там не расцветут синяки, что не будет царапин от коротких ногтей и ему не придётся морщиться при резких движениях на работе. Единственное подтверждение, что эта ночь вообще была, засядет где-то глубже. Он неожиданно не готов к этому, но скорее перегрызёт себе вены, чем откажется теперь. Женя отвечает так же неспешно. В этом больше нет какой-то животной, отчаянной страсти, с которой всё началось, — касания медленные, вдумчивые. Они словно заново изучают друг друга, будто и не было этих украденных ночей в одной постели, не было лет в одной раздевалке, будто Женина спина не знает каждую выбоину на этом матрасе. Возможно, в этом всё отличие — в том, что теперь он вдавливает Мишу в кровать и касается как всегда хотел. Раньше что-то всегда останавливало от того, чтобы вдумчиво, с наслаждением исследовать чужое тело. Всё было слишком… спешно, яростно и горько. Каждая близость была отравлена его предстательством или мишиной потребностью кем-то заменить другого человека, но эта дрожащая нить оборвалась и задела в них что-то слишком фундаментальное. Женя чувствует подушечками пальцев каждый неровный шрам. Большинство из них он знает лично, часть из них должна была достаться ему. Его ведёт от этой откровенности и доверия, а ещё призрачной надежды. Когда вы никто, друг другу шрамы не показывают, не дают так зачарованно касаться и изучать. Женя слишком хорошо знает, о чём говорит. У него самого такие же гнездятся под рёбрами. Случайное прикосновение к ним вызывает взрыв дискомфорта, но, когда Миша накрывает их своей ладонью, внутри разливается что-то тёплое, что-то очень близкое к полной капитуляции.       

(Снова пьяный без вина

Ты кладёшь все чувства в гроб.

Это не моя вина —

Это всё твой гороскоп.)

       Утром, лёжа в постели и чувствуя тепло чужого тела, Женя думает, что назвать это сексом язык не поворачивается. Более грубые аналоги тоже кажутся слишком неподходящими, и вот это уже точно… финита ля комедия. Абзац, переводя на шибановский, потому что даже его оперской изворотливости не хватит, чтобы из этого выплыть. Исключительно — всплыть. Женя и раньше знал свой приговор. Дурак — не дурак, а за всем этим самообманом всё он прекрасно понимал. Что теперь?.. Все проведённые в этой квартире рассветы вдруг кажутся такими пустыми и лишёнными смысла. Шкворчащее на сковородке сало, крепкий кофе — шелуха. Ладони у Миши жёсткие — Женя всегда это знал, но почему-то не обращал внимания, а это вдруг оказалось таким важным. Эта крепкая хватка, словно он может исчезнуть в любую секунду. Мир вдруг сужается до этого сонного, невесомого момента. Небо светлеет — скоро зазвонит будильник, а Женя хочет утонуть в белой ночи, застыв между сном и реальностью. Так глупо: день всё равно начинается. Женя принимает гостеприимный душ, ест на завтрак яичницу на сале и пьёт тот самый, невыносимо крепкий кофе, и всё это смазывается — слишком знакомое, но вместе с тем обезличенное. Антону тоже досталась порция, когда он единожды оставался здесь ночевать, не успев на метро. Ему тоже наливали горькую, растворимую жижу, и Раскольникову этому хре́новому тоже налили бы, перестань он выёбываться. Привычный алгоритм даёт сбой, когда Миша притягивает его к себе прямо перед выходом. Резко, за ворот куртки, целует так знакомо грубо и настойчиво, как только он умеет. У Жени внутри что-то щёлкает, он сам не замечает, как начинает входить во вкус. Обхватывает одной рукой лицо, другой прижимает к себе ближе за талию — выходит почти автоматически. Миша не толкает его к стене, этот в чём-то отчаянный поцелуй заканчивается, сменяясь неспешным касанием губ на грани чего-то слишком нежного и личного. Им следует поспешить. Полкан с них три шкуры спустит, если они снова будут где-то шляться. У того в последнее время настроения расстрельные. Дело Радулова буксует, суд над Рожковым затягивается, Миша подстрелил генеральского «сынка», плюс вмешательство в операцию оргпреступности… В общем их отдел сейчас в явной немилости, и драконить полкана ещё больше чревато. Женя всё равно не может заставить себя сдвинуться первым. Действует, как обычно, Миша — Женя старается поспевать.       

Бесконечная метель

В твоих голубых глазах;

Всё, что я успел сказать,

Лишь: «Закрой за собой дверь».

      

Бесконечная метель —

Нам её не остановить.

И всё повторится вновь:

И сомненья, и любовь.

       Неудивительно, что в конце концов всё идёт по пизде. В общем-то это был ожидаемый с самого начала финал. Женя же не дурак, да? Жень?.. Да только всё равно подготовиться к этому моменту невозможно. Оно копится, копится, как снежный ком, складывается вроде бы не специально, но последовательно, а Женя уже не знает, с какой стороны прилетит в следующий раз. Королёв пулю за него получил, а потом Мишу застрелить попытался. Женя не знает, что выжигает его больше, но добивает точно Сахарчук. Это, конечно, ожидаемо, в какой-то степени. Лёха никогда особо хорошим стрелком не был, а полкан сам из «тяжёлых», с военной династией за спиной. Они ещё всем отделом медаль его обмывали. «За безупречную службу в МВД», — теперь горчит на языке, теперь произносить мерзко. Раскольников — не Раскольников, он вообще Лукин, такой же оборотень, только белый и пушистый. В нём от «мажорского сынка» — ровным счётом нихрена и нет. Даже голос этот вечно заигрывающий, с сытой ленцой, — и тот ненастоящий. Сгнившая картинка — не потому что плохая, просто работа такая. Женя его даже уважает за это, но не может отделаться от чувства, точно Паша грязными сапогами чистый паркет у него дома топчет. «УСБшник менту не товарищ», — пожимает плечами Лукин, и в общем-то он абсолютно прав. Жене от этого, правда, не легче. Это даже не предательство, а они чай не дети, чтобы разбрасываться такими словами так легко, но гнильцу эту всё равно отхаркнуть не получается — как кость в горле стоит. Эта история с Радуловым подходит к концу, оставляя главк продырявленным и хромающим на обе ноги, но всё ещё упрямо стоящим. Женя надеется, что запас дерьма исчерпан хотя бы на ближайший месяц. Антон — контрольный в голову. Восемь лет строгача. Женя думал: максимум пять, где-нибудь под Нижним Тагилом, но показательная порка оказалась не просто предположением. Будут апелляции, но бессилие обдаёт кипятком ещё свежие раны уже сейчас.

(Снова пьяный без вина…)

Миша уходит с Брагиным. У него всё ещё кровит разбитая губа, но они идут с полковником в обнимку, забыв о машинах. В этот момент Женя слишком отчётливо понимает, что это тоже начало конца.       

Бесконечная метель

В твоих голубых глазах;

Всё, что я успел сказать,

Лишь: «Закрой за собой дверь»

      

Бесконечная метель —

Нам её не остановить.

И всё повторится вновь:

И сомненья, и любовь.

       Запястье Миши теперь обхватывает плотный ремешок наградных часов. С всадником вместо факела. На язык просится слово «окольцовывает». Командир… — нет, всё ещё Миша: вернуться к тому, с чего всё началось, у Жени уже не выйдет, поздно — Миша больше не зовёт к себе. Это тоже ожидаемо. Он же хотел всё закончить — вот, так сказать, кушать подано; вселенная оценила вашу силу воли и взяла дело в свои руки. Радости нет, печали, как ни странно, тоже. У Жени просто внутренности сводит от боли, когда Миша в очередной раз задумчиво ремешок часов поглаживает. С этим можно жить. Это чувство годами гнездилось где-то на дне его души, пряталось на задворках сознания. Просто теперь всё… ярче. Дышится полной грудью так, что захлебнуться охота. Женя бурчит себе под нос: «Не жили хорошо — не стоит и начинать». Не та страна, не те обстоятельства, не та работа. От этого немного легче. Брагин разводится. Вот так вот просто. Благородно оставляет жене и детям квартиру и дачу — всё. Джентльмен, мать его. «Каким ты никогда не был», — услужливо напоминает подсознание. Не блядь — честный человек, у которого всё последовательно и рассчитано, который в начале думает, а потом делает. Он даже снова не изменяет своему правилу выбирать кого-то из своих. Миша больше не смотрит голодной псиной на любую его подачку, он вьётся мартовским, довольным котом вокруг своего следователя, а потом уматывает следом куда-то вглубь необъятной в очередную командировку. Маньяков много — Юрий Иванович один такой на всю страну. Они оба возвращаются немного подранными и почти подстреленными, но какими-то по-новому то ли счастливыми, то ли сплетёнными в единый клубок. Без всяких слов и прикосновений Женя видит эту толстую, канатную цепь между ними. Такой не страшны ветра Владивостока и наводнения Питера — она не порвётся, не подведёт в самый нужный момент, оставив вас по-новому израненными и обманчиво родными. В целом не меняется ничего, кроме того, что Миша теперь спешит домой. «Как никогда не спешил к тебе», — повторяет всё та же гадина в голове Жени. От неё никуда не деться теперь, когда ящик Пандоры открыт. На дне не оказалось даже пресловутой надежды — Женя и тут проебался. Забавно. Обхохочешься просто.       

(Снова-снова)

       Куда бежать теперь?